Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Люди любят предаваться воспоминаниям. Сами по себе воспоминания не что иное, как закладки в книге человеческой жизни. Ведь никто не помнит свою жизнь всю целиком, в точной хронологической последовательности, не помнит, как все происходило, что было самым главным и что главным казалось. Память сама ставит точки, делает пометки и добавляет примечания. Люди не в состоянии контролировать свои воспоминания, у них нет силы управлять тем, что они помнят, особенно, о себе. Воспоминания властны над людьми в огромной степени и, возможно, это случается потому, что люди очень любят власть над собой. Эту или другую. Они любят копаться в своих воспоминаниях, перебирать мысли, заменять действительное желаемым, представлять, как было бы, поступи они иначе. При частом обращении к памяти, картинки и образы наслаиваются друг на друга, перемешиваются, и уже невозможно разобрать, что на самом деле случилось с тем, кто вспоминает, а что им услышано от других и про других. Сокровища нередко обманчивы — бывает дутое золото, фальшивые камни, поддельные металлы. Так и воспоминания, хранимые и оберегаемые, мало чем отличающиеся от богатств из бархатных шкатулок, могут оказаться неправдой. Под замками надежно скрываются причины того, почему человек считает жизнь несправедливой, или же наоборот, основы того, почему человек воспринимает себя успешным и состоявшимся. Взрослея, он не расстается с этой своей собственностью, хоть на поверку она может оказаться сомнительной. Но и отбирать ее у человека недопустимо, как и любое другое личное имущество, даже с благими намерениями, как то — показать истинную сущность вещей, подлинность сокровищ и правильность событий. Неэтично, хотя бывает полезно отодвинуть человека от его богатств. Часто нет удачи и пользы в человеческой уверенности считать все свои воспоминания настоящими и в умении формировать для себя прошлую жизнь, наполненную подменами и миражами. Сила и целостность личности проявляется именно в том, чтобы сказать «Было то, что было, ничего не поделаешь!» и начать жить своей жизнью с подлинными воспоминаниями в бархатной шкатулке памяти. Далеко не всегда воспоминания вызывают у людей приятные чувства, и вовсе не всегда запоминается приятное. Люди помнят что-то конкретное, не самое значительное, но обычно самое яркое. Позже и об этом ярком, и об окружающем, и о присутствующих, люди будут вспоминать не без сожаления, потому что все было и прошло. Если воспоминание хорошее — оно все равно чуть-чуть тоска, потому что уже воспоминание. Если плохое — оно грусть, потому что оно имело место. Очень часто люди вспоминают о том, что они недоделали, недопоняли или недосказали. Это является не меньшим поводом для сожалений и порождает еще большую тоску, уже включающую в себя сомнение в целостности личности. Желая разобраться со всеми этими недо-, люди придумали специальную науку, которая в отдельно взятой стране не была популярна так, как учитель или милиционер, но весьма успешно развилась, как только страна перестала производить что-то, кроме вымыслов и самообманов. Наука эта утверждала, будто личность обретает гармонию, когда в воспоминаниях все закончено, разобрано и высказано. Но никакая наука не может обмануть человеческую память, и некоторые прошлые ценности никогда не окажутся в положении сознательно отвергнутых. Они все равно ворвутся в настоящее каким-нибудь воспоминанием, все равно скажут, что человек что-то недоделал или недопонял. Люди разные, воспоминания их неодинаковые, особенно если у одного события имеется несколько свидетелей. Собственные взгляды есть у всех, как и личные шкатулки, как и бархат углов зрения. Выяснить разницу того, что эти взгляды видят, можно, если через разговоры облечь воспоминания в слова. Однако люди нечасто стремятся делиться своими сокровищами с другими, разве только с друзьями. А есть такие сокровища, какие человек не откроет не только перед друзьями, но и перед самим собой. Именно такие воспоминания очень рискуют стать мнимыми и поддельными. Воспоминания чем-то сродни неприятностям. Например, своей неожиданностью и ядовитостью. Никто заранее не знает, когда нахлынут воспоминания. Отделаться от них непросто, особенно если они скверные, болезненные или мелкие. Дурной, но яркий маленький фрагмент памяти способен по-настоящему отравить жизнь. Некоторые обстановки служат воспоминаниям пригласительными билетами — часто это запахи и пламя. Если с запахами механизм действия более-менее понятен, то почему именно горящий огонь способен вызвать у человека непреодолимое желание побродить по лабиринтам собственной памяти, объяснить сложно. Наверняка для этого тоже есть какая-нибудь наука. Понять, что человек у костра не делает ничего иного, кроме как перебирает свои иллюзорные сокровища, нетрудно, если на него внимательно посмотреть. Нет, не на костер, иначе тоже нахлынут воспоминания, и возможность наблюдать что-нибудь, кроме картин из собственного прошлого, исчезнет вмиг. Смотреть необходимо на того, кто смотрит. Глаза человека вспоминающего всегда чуть прикрыты, словно бы он глядит в пол или в землю, которая по только ему известным причинам сейчас переместилась в другую плоскость. Взгляд при этом обращен внутрь себя, в глубину собственного сердца, в личную шкатулку событий и отношений к ним. Дозваться человека, смотрящего в свои воспоминания, почти невозможно, да и некому было отвлекать от путешествия по иллюзорным лабиринтам двух человеческих женщин, расположившихся между скальных обломков у небольшого уютного костерка. Ночь уже успела не только спрятать тени и погасить закатные отсветы на склонах Мглистых гор, но и зажгла звезды над головами путешественниц. С севера небо затянуло тучами, словно все яркие точки кто-то зловредный закрасил черной краской. Иногда оттуда же прилетал неприятный порыв ветра — это означало, что непогода скоро доберется до пока еще сухих и спокойных тропинок. Это была вторая ночевка, организованная девушками в предгорье. Первый день путешествия дался им нелегко, гораздо труднее, чем они ожидали — бесконечная череда камней, на которых срывались гладкие подошвы сапог, сменялась ямами, которые надо было перепрыгивать. По счастью или благодаря умело выбранному маршруту, им ни разу не встретилось серьезных препятствий. Другие тропинки нередко заканчивались обрывами, что путешественницы могли видеть на соседних склонах. А одну тропу, оставшуюся внизу слева от их пути, словно кто расцарапал глубоким оврагом, но он до их гряды не доходил. Прошлая ночь вышла ужасной. Несмотря на то, что Филеас довольно ловко развела костер, обустроила постели и даже сделала невысокую палатку из вещей, в воображении Фикс никак не могущих сложиться во что-то пригодное, все равно спать было прохладно, жестко и постоянно мерещились страшные звуки. Теперь, в конце второго дня, по трудностям не отличающегося от первого, прихлебывая из металлической кружки горячий напиток, называемый эльфами чаем, Фикс куталась в коричневый шерстяной плащ, глядела на костер и вспоминала их короткое путешествие. В уставшей голове возникали неясные обрывки. «Да смотри же ты под ноги, горе городское и пригородное! Здесь не асфальт, здесь камни на дорогах», — с этого началось долгое восхождение по длинному унылому склону прочь из Дивной долины. Широкая, но неровная тропа сначала петляла между огромных деревьев. В предрассветном тумане они казались живыми. Массивные стволы провожали две одинокие фигурки сердитыми взглядами, которых, конечно же, быть не могло, потому что глаз у растений не бывает. «Я не могу нести тебя на себе. Могу тащить за руку или бросить здесь одну. Выбирай!» — это Фикс услышала в свой адрес, как только солнце оказалось в зените, а силы покинули организм, непривыкший к долгой пешей прогулке с тяжелым эльфийским мешком за спиной. «А ты думала, открываешь глаза и — бац! Приключение? Потом оно заканчивается и ты счастливо дремлешь до следующего? Нет! Сначала ты открываешь полтора глаза, потому что в полглаза ты спишь. На земле. Потом умываешься, если воду заготовила с вечера. Потом разводишь костер, если с вечера заготовила дрова. Не перебивай!.. Потом готовишь завтрак, если заранее позаботилась о припасах. И это только утро, которое раз в день. Вот потом, через две недельки таких бытовых отупляющих действий, на тебя вдруг — шарах! — падает неприятность. Вот ее-то, вне зависимости, останешься ты жива или нет, потом кто-нибудь назовет приключением. Все поняла?.. Иди за водой. Во-он там подход удобней. Пятьдесят метров вниз и направо за камнем с чахлым кустом», — этим нравоучением закончился кошмарный день. Плоскогорье с буками и дубами давно затерялось в дымке на границе бесконечной и скучной серо-коричневой земли под голубым небом. Фикс иногда останавливалась и смотрела назад, пытаясь понять, сколько они уже прошли. Как будто от этого она могла себе представить, сколько им еще предстоит пройти, но даже думать о расстояниях между пунктами А и Б в этой задачке было страшно. Оглядывалась она только днем, чтобы при солнечном свете убедиться, что на все большую часть мира, созданного ее воображением, она может смотреть свысока. Было в этом чувстве что-то восторженно неприличное, но, впервые испытав его, когда девушки обогнули одну из скал по опоясывающей ее тропе и оттого невольно бросили прощальный взгляд на Ривенделл, в дальнейшем Фикс все чаще и нарочно смотрела назад и вниз. Иногда, вот так останавливаясь и разглядывая серые склоны, она задумывалась о том, насколько же в плане природы оказалось небогатым ее воображение. Потом быстро гнала эту мысль прочь и снова смотрела на свой мир сверху вниз. Под вечер Фикс заприметила невдалеке от них подозрительный блеск на земле, и он очень удачно оказался горным ручейком с холодной, но прозрачной водой. Около этого ручья они и остановились на первую ночевку, найдя маленький пятачок, что спрятался у двух острых скальных обломков. Эти обломки казались на ровной серой мелкокаменистой местности настолько чужеродными, что невольно возникала мысль — не принес ли их сюда кто-нибудь огромный или не забросил ли кто сильный? В арсенале Филеас Фогг закончились ворчание и ругань, зато обнаружился походный опыт и несколько других полезных мелочей. Уже через час у девушек горел костер, обложенный камнями, недостатка в которых вокруг не было. Над ним тихо раскачивался стальной котелок, висящий на треноге: оказалось, именно она в сложенном виде была каркасом для рюкзака Филеас. За это обе путницы вслух помянули добрым словом далекого заботливого собирателя этого рюкзака. Вскоре в котелке забулькало густое, ароматное, приправленное специями, лично Фикс выбранными на эльфийской кухне с собой в дорогу. Зная за приятельницей, что для той еда — это, прежде всего, что-то питательное, а лишь потом, может быть, и приятное, она позаботилась хоть о каком-то разнообразии вкуса пищи, которой, согласно расчетам и рассказам опытных эльфов, им должно было хватить недели на полторы. Дрова Филеас припасла на несколько вечерних стоянок, для дальнейшего огня у них имелись два баллона с газом и походная горелка. Пересечь Мглистые горы девушки, по словам молодого рыжего гнома, должны были за пять-семь дней. Всего обещалось хватить. Пока готовился и немного остывал их первый ужин под открытым небом, Филеас сновала на маленькой площадке электровеником и обустраивала лагерь с неожиданной легкостью, словно бы когда-то отрабатывала сборку-разборку вещей на скорость. Из универсальной металлической палки и широкого тента она соорудила подобие палатки. Тент был прекрасен — умещался весь в одном кармане куртки, не вспыхивал от огня (желающая помочь Фикс уронила его угол в костер) и замечательно сохранял теплый воздух. Филеас необычайно загордилась тем, что ее случайное приобретение выдержало проверку на прочность в сложных условиях. Однажды она купила этот тент вместо пленки, нужной, чтобы прикрыть мебель в комнате. Ее супруг потом часто припоминал ей эту ошибку и шутил по поводу нынешних очень завышенных цен на расходные стройматериалы. Ночью, поворочавшись на соседнем покрывале, Филеас объявила, что даже их одинокую палатку надо как-то охранять, и выбралась наружу, оставив под пологом тлеющее кострище с горячими углями, дремлющую приятельницу и еще одно одеяло. Проснувшись блеклым утром, Фикс мысленно обратилась к небесам, чтобы условия их похода не становились сложнее. Ей уже хватило синяков на теле после сна на камнях, двух мозолей на одной ноге и ноющей от мешка с лямками спины. Но останавливаться или возвращаться никто не собирался. Они позавтракали эльфийскими припасами — сытным хлебом, сыром, медовой коврижкой — и через несколько минут все разложенное и раскрытое снова стало компактным содержимым двух рюкзаков. Обе человеческие женщины неплохо понимали собственные возможности, поэтому шли неторопливо; силы надо было беречь. Они мало и негромко разговаривали, особенно, когда воздух наполнился сухой летней жарой, и стало не то, чтобы все трудно, а все откровенно лень. Каблуки их глухо стучали по земле, в горной тишине не было слышно ничего, кроме шуршания камней под их ногами. Изредка на небе черными точками появлялись далекие птицы, а между камнями если и мелькал кто, то совершенно неразличимо — ящерка это или мышь. И никто из местных обитателей не издавал никаких звуков. На короткий дневной привал они расположились у тоненького веселого ручейка сильно выше того склона, на котором ночевали. Фикс решила, что это один и тот же ручей, и очень обрадовалась этой мысли и ему, как старому знакомому. Искристый поток одним своим видом и неутомимой спешкой куда-то по своим водяным делам придавал сил и бодрости. Ко второму вечеру Филеас выбрала для стоянки единственную ровную и не покатую на склоне площадку, хоть осталась недовольна ее большими размерами. Она пнула неясно каким образом занесенную сюда шишку — вокруг не было ни единого дерева, ни хвойного, ни лиственного — и сказала: — Не люблю, когда пейзаж скучный, тем более, когда его еще и много. — Ничего страшного, — отозвалась Фикс и опустила рюкзак на прогретый серый камень. — Расположимся около того валуна. Если край тента подоткнуть под его основание, а другую сторону прижать несколькими булыжниками, опять получится уютный и теплый домик. Филеас не стала возражать и потянула из кармана целлофановый пакет с серебристым тентом. На ее лице виднелись первые признаки усталости и предыдущей бессонной ночи: серые, но пока еще не как земля под ногами, круги вокруг глаз и сухие блеклые губы. Вялым взглядом она посмотрела на наклоненную влево далекую линию северного горизонта. Там клубились темные пятна грозовых туч. — Не люблю дождь. Особенно, когда он так близко, — сказала она и с размаха воткнула в неподатливую землю конец своего посоха. — Нет, определенно, ты ворчишь, как старушка, оторванная от теплой печки и доведенная до ревматизма. Может, у тебя еще и кости ломит, когда ты сидишь на берегу реки или у ручья? Не отвлекаясь от разворачивания тента, Филеас спросила: — Что ты все время о каком-то ручье талдычишь? За прошедшие двадцать часов ты употребила это слово пятнадцать раз и сама нашла по дороге два. Что у тебя с этим ручьем в голове расстаться не может? Ей не ответили. Она не стала настаивать. Скромный, но своевременный и сытный ужин прошел в молчании. Постепенно сумерки сменились темнотой, изредка прерываемой всполохами искр костра и отблесками огня на торчащей из земли длинной металлической палке — свет от нее отражался и терялся крошечными пятнышками в темно-сером мире. И вот сейчас, глядя в небольшой костер, сложенный из сухих веток, которые Филеас подбирала по дороге, обе девушки сидели и смотрели в огонь. И думали каждая о своем. По каким лабиринтам памяти блуждала в тот вечер Филеас Фогг, она не стала озвучивать, но светлая голова Фикс не смогла удержать все свои сокровища, и потому в какой-то момент ее голос разнесся над замершей в тишине и неподвижности площадкой: — До сих пор не понимаю, почему у меня тогда не получилось с ним погулять. Ведь в Ривенделле так красиво, у ручья так свежо! — Шестнадцать… — тихо отозвалась Филеас, словно бы она и не задумывалась ни о чем, пока смотрела на танцующее пламя. Потом потянулась с видимым удовольствием, медленно прикрыла глаза и сказала: — Эх, дорогой мой романтик. Ты не понимаешь другого. Ты не понимаешь его, а не ручей. — А ты его, значит, понимаешь? — Разумеется, в нем не так много непонятного. Каков субъект, таковы и объекты. Нормально для психики — проецировать на себя те качества, которыми наполнен сам. Он противопоставляет себя другому, и потому все будет противопоставляться ему. Например, он подозрителен, значит, считает, что мир относится к нему так же. Она вдруг повела головой, словно бы высматривала в ночи что-то, что потревожило ее чуткие музыкальные уши. Но быстро успокоилась и снова плеснула себе в термокружку горячего чая из маленького котелка. — Так что насчет ручья? — спросила Фикс, устав ждать, пока ее приятельница в задумчивом молчании и в очередном приступе изучения огня дожует белый эльфийский пряник. — Ну что тут скажешь, особенно по поводу ручья, — вздохнула Филеас и стряхнула крошки со свитера. — Для этого гнома твоя дикая природа — практически угроза, ведь он житель подземелий. Красота поднебесного мира ему чужда, хоть ты весь воздух ромашками заполни. Для него окружающий мир не повод для восхищения. Это опасности, это место, где надо выжить, тем более, кругом эльфы, что тоже не способствует расслаблению и потере бдительности. Твоя пейзажная лирика ему недоступна. Он — существо действия, значит, статикой ты его не впечатлишь, пусть и захочешь. — Но надо же ему иногда отдыхать. А как это можно делать, если не возле неподвижного островка жизни, наполненного спокойствием и любовью? — Островок тоже не должен стоять на месте. И вообще, Юленька, ты рассуждаешь, как сирена: «Милый путник, ты устал. Приди же ко мне. Покой и жаркие объятия — я могу дать тебе все, что ты захочешь…», и далее по их песням. Вот только ты забываешь, что то, что ты ему можешь дать, не обязательно совпадет с тем, что он захочет. И уж вовсе не обязательно совпадет с тем, что ему нужно. — А при чем тут ручей? Разве просто вода, текущая по земле, может быть плохой? Филеас еще раз повернулась в направлении вниз по склону, будто опять услышала что-то, что нарушило покой и тишину. Как и прежде, ничего не обнаружив, уставилась обратно на костер. — Может быть плохой, может быть любой. Потому что он привык оценивать место не так, как мы, — заговорила она привычным поучительным тоном. — Для нас что — есть просто лес, светлый или чаща, есть поле, равнина, просто река, у которой могут быть разной крутизны берега. А для него — это окраска. Это сразу выявление статуса — плохой или хороший. Он не может воспринимать какой-то абстрактный лес. Просто лес… — Лорик, я не про лес, я про ручей. — …в эльфийском владении. Значит, уже плохой. Не темный, но скверный. Среди подозрительных деревьев и нелюбимых жителей. — Но он, когда мне отказывал, ни слова не сказал, что его не устраивает именно ручей именно у эльфов. Что я должна была понять? — Тебе стоило слушать его лучше и принимать это несказанное во внимание, когда ты звала его на прогулку. И не акцентировать так на ручье, впрочем, я уже говорила тебе, как надо было себя вести. — Задним умом да по отношению к другому человеку все всегда сильны, — проворчала Фикс и поплотней запахнулась в большой и теплый эльфийский плащ. — А своим и передним как-то все слабоваты. По крайней мере, тебе его не хватило на то, чтобы оторваться от созерцания собственных чувств к вымышленному персонажу и немного присмотреться к реальному объекту. Ты же фактически предложила ему без оружия прогуляться в неразведанную местность. К тому же не проявила себя достаточно интересной компанией, чтобы он поступился одним ради другого. Филеас еще раз посмотрела в темноту и, не выдержав, встала. Выйдя из освещенного костром круга, она остановилась на краю площадки, агатовой статуэткой вырисовываясь на темном небе. — Да что там такое? Юля, тебе не кажется, во-он там поблескивает и шумит? — она протянула руку вперед и немного вправо. — Может, там еще один ручей? — спросила Фикс, не вставая с нагретого места. — Да что ты заладила — ручей, ручей! — вспылила Филеас. — Оставь его там, где он остался. — Кого оставить? — Всех. И ручей, и гнома. Ты его слишком плохо знаешь, чтобы думать, будто сможешь с легкостью про него что-нибудь понять, — продолжала она, сердито перетягивая тент и прижимая его края к земле так, чтобы костер оказался в центре импровизированной палатки. Фикс не ответила, но быстро забралась под другой край полога, уходящего вверх к наконечнику универсальной палки. На ее верхушке уже уютно горел светодиодный фонарь. Филеас осталась снаружи и занялась хозяйственными хлопотами, так странно ставшими для нее, обычно неаккуратной, свойственными — протирала посуду, которую успела сполоснуть, убирала и завязывала в полиэтиленовые пакеты все, что требовалось защитить от сырости. И одновременно негромко говорила, словно бы сама с собой: — Для него все не так, как для тебя. Все. Для него символично и важно то, что ты не заметишь. Он един со своим народом и ни в чем неотделим от него. Его законы единственно правильные, его нравы самые этичные, его технологии самые развитые, а достижения самые-самые. Его народ в центре мира, а чужаки всегда в чем-то хуже. Даже если лучше. Потом ты еще, как всегда, забываешь о том, что имеешь дело не с человеком. Это гномы, а у них выражение «все по-другому» является не простым словосочетанием. За ним стоит столько, что ни одна фикрайтерская фантазия не охватит. Она подсела к костру, поворошила дрова корявой веткой, приглушая языки пламени так, чтобы остались только согревающие угли, носком сапога поправила несколько камней, окольцовывающих костер, и уселась на раскатанное тонкое покрывало, — его, как и многое другое, выдали им в Ривенделле. Дымок кривой нитью поднимался вверх и исчезал, втягиваясь в щель между сдвинутыми краями тента. Ее тихий голос звучал подобно колыбельной, хотя в речи не было ритма и размеренности, но глаза у Фикс начали закрываться. Она успела коротко подумать, что ее подруга не спит вторую ночь, но вскоре сама погрузилась в то сложное состояние, в котором еще все слышишь и понимаешь, но уже очень тяжело двигать чем-то, даже языком. — Например, подземные жители не связаны с сезонами и временами суток, но у них тоже есть цикличность времени, — продолжала говорить Филеас. — В частности, она выражается в повторяющихся в роду именах. Кто он у нас по порядковому номеру? Второй? Ну вот, сама и думай… Потом еще одна отличительная черта — стрессоустойчивость, которую можно назвать опытом. Ты только представь, как напряженно тут живет народ: пожары, неурожаи, голодоморы, набеги орков, войны поселений, разные болезни… Нет, конечно, сейчас я говорю все это про людей, половина к гномам не имеет отношения. Но ведь если люди за несколько десятков лет могут пережить все это, плюс возможное рабство, увечья, создание многочисленной семьи, уменьшение численности семьи через войны, болезни и голодоморы, да еще всякие хищники, вроде этих… ну, тех… Так вот ты только представь себе, сколько может встретить на своем жизненном пути гном, век которого исчисляется столетиями… Да, я знаю, ты скажешь — гномы не бессмертны, двести-триста лет и все. Но ведь они живут свои годы в полном опасностей мире, а вовсе не как мы с тобой и подобные нам, в тишине и покое. Их суровость, стойкость и бесчувственность не нужно ставить рядом с тем, что нами считается нашей мягкостью, податливостью и лирикой. Все будет чуждо настолько, что никогда не станет «близко», что уж говорить о «принято». Фикс пошевелилась, устраиваясь на своем покрывале: — Я боюсь спросить, но ты как-то ориентируешься в том бардаке, что сама несешь? — Разумеется, в нем не так много непонятного. Она зевнула и с ленивым бесстрашием все-таки произнесла: — Ох, Лорик, вы друг друга стоите. Чокнутые психи с винегретом вместо мозгов. — А вы ешьте оливье, — донеслось до ее ушей, и тут же Фикс провалилась в сон. Изредка ей казалось, что полог тента слишком громко трепещет, и тогда она думала ускользающим сознанием, что это все-таки пришла непогода с севера. Иногда ей чудились чьи-то шаги, но не было слышно ровного сопения на соседнем покрывале, и становилось понятно, что это Филеас в бессоннице ходит вокруг их ночного лагеря. Рассвет обозначился острым лучиком, прокравшимся в щель между складками тента. Фикс поняла, что эта ночь прошла для нее поприятней, чем предыдущая. Уже не так ломит спину, мозоли, замотанные пластырем, уже не ноют. И Филеас уже приготовила завтрак, сегодня, как и вчера, представляющий собой эльфийский хлеб, сыр и медовую коврижку. Хорошо, что в чай можно было бросить несколько листьев мяты и хоть ему придать новый привкус. Сама Филеас напоминала уставшее привидение. Она сидела на камне и чертила непонятные знаки на земле палкой, которой ночью приглушала костер. Когда она подняла на подругу тяжелый, как валун под ней, взгляд, стало понятно, что походные трудности приобретают новые, знакомые, но нежелательные обстоятельства. Обычно темные и блестящие глаза сейчас были мутны, как у рыбы, приготовившейся умирать от нехватки воды. И без того бледные щеки ввалились, коса, свисающая с плеча на грудь, стала словно бы шире, а сама Филеас — тоньше. — Знаешь, Юля, — негромко проговорила она. — Когда я смотрю на него, мне становится как-то неуверенно, что ли… Потерянно. Фикс присела рядом, но не притронулась к подруге, хотя и хотела бы ей сейчас выказать поддержку или дать совет. Еще лучше приказ. Чтобы шла спать. Но никто лишний раз не станет отдыхать, если только он помнит и знает дорогу, которую надо проделать не только ему одному. Ответственность порой выглядит отвратительно, и необычайно тяжело смотреть на нее тому, кто идет за взявшим на себя эту ответственность. — Жалеешь его? — спросила Фикс, немного удивившись, что все еще понимает, о ком ведется начатый вчера разговор. — Нет, Юль, ни в коем случае. Речь скорее о сочувствии и еще кое-что… Мне тяжело это описать и сопоставить, но смотри в чем дело: я знаю, что он идет на смерть, а он — не знает, но идет. И причем идет первый. Те, кто идет за ним, идут иначе. Перед ними — его спина, а перед ним самим — ничего. И от этого у меня где-то вот здесь, в животе, ниже ребер, возникает такое сложное чувство… словно… попробуй меня понять, словно я смотрю на килограмм воздуха. — Лорик, ты заговариваешься. Как это — килограмм воздуха? И как на него смотреть — он же прозрачный? — И я о том же — вроде полный бред, но… что-то происходит, и оно имеет значение и вес. Я — смотрю. Воздуха — килограмм. — Я могла бы сказать, что ты успела где-то выпить, и теперь несешь черт знает что, но сейчас раннее утро, а ты пьешь только после обеда. Я могла бы сказать, что ты слишком долго не спишь и пора бы дать отдых голове, она выдает сплошную ерунду, но ты говоришь для ерунды слишком разумно. И я могла бы сказать, что ты влюбилась, если бы ты была моложе лет на десять. Но все это не так. Филеас посуровела и отвернулась. — Еще варианты есть? — бросила она глухо. — Да. Многое думаешь. Тебе вредно. — Тогда я лучше выпью, чтобы отсечь все то, что мне совсем не нравится. Фикс взяла с салфетки на камне бутерброд и еще раз взглянула на подругу. Та сидела, подтянув колени к груди и почему-то подняв правое плечо. Скособоченная, бледная, с бесцельным взглядом… Фикс, пока ела, посчитала, вспомнила и ужаснулась — Филеас обходилась без сна уже около пятидесяти часов. Наблюдались все характерные признаки недосыпа: рассеянность, усталость, нарушение координации. Последнее особенно бросалось в глаза, когда только с третьей попытки Филеас удалось поднести металлическую флягу ко рту. Речь вроде бы оставалась прежней, не сбивалась, но это был всего лишь вопрос времени. Поразмыслив еще несколько минут, Фикс скользнула взглядом по северному, совсем потемневшему горизонту и спросила: — А если ты ошиблась в самом начале рассуждения? — Уточни, о чем ты. — Ты приписала происхождение этого мира моему сознанию. Вдруг, это твое? — Что это меняет? — Все. Ты исходила из двух моих желаний, и мы здесь одно нашли, насчет второго спорим. Я хотела в туалет и чтобы королевичи выжили. — Юля, я повторю — что меняет? Фикс отметила про себя, что речь все-таки немного изменилась, замедлилась, стала обрывистой, но подозревать в неадекватном состоянии того, кто вел их двоих по неизвестным горам, пока не было повода. — А чего хотела ты, когда собиралась в Средиземье? — спросила она. — Я постоянна в своих убеждениях и желаниях. — Правильно. Ты хотела выпить и чтобы королевичи умерли с честью. Ну так смотри: выпивка у тебя есть… Она медленным движением руки указала на флягу в руке приятельницы. Филеас надолго уставилась на металлическую фляжку. Она вытребовала у эльфов таких пузатых и вместительных две, наполнила их самым крепким элем, какой только нашелся в Ривенделле, и до нынешнего момента ее все устраивало. Через минуту лицо ее сменило выражение, стало испуганным и от этого некрасивым: — Не шути так! — прошипела она. Фикс в показном недоумении повела плечами: — А что ты переживаешь? Если это твой мир, Дуринсоны умрут, как бы я ни старалась тебе помешать. Отдыхай, пей, ничего не делай. Словом, занимайся тем же, чем всегда. Или ты уже не так постоянна в своих убеждениях, как утверждала недавно? Филеас быстро заворачивала крышку у фляги. Руки ее дрожали. — Если ты хочешь сказать, что в основе определения того, чей это мир, лежит или сортир, или бухло, то я сочту твои слова почти оскорблением в адрес всего разумного. Мы несколько дней потратили, пытаясь понять — как здесь что устроено, исходя из чего, почему и с поправкой на кого. Называть краеугольным камнем то, что совершенно не относится к сути нашего с тобой спора и к этому миру, в конце концов, просто невежественно. Или ты предлагаешь развить мысль в этом ключе? Давай разовьем… Я тоже хожу в туалет, но это нельзя назвать причиной выживания королевской семьи. А ты, Юленька, чуть меньше моего пьешь, и что? Из-за этого мы теперь станем думать, что ты за их смерть?.. Фикс поджала рот, обидевшись. — Бред такой, что даже думать противно, не то чтобы вслух… Поэтому сейчас ты ничего не говорила, я ничего не слышала, — закончила Филеас. — Ну-ка, поднимайся и пойдем! — Не так быстро, Лорик, — сказала Фикс и отвернулась. — Мне бы хотелось немного посидеть и подумать о том, что ты от меня скрываешь за грудой этих обвинений. — Я от тебя не скрываю ничего! — заявила Филеас, но на ноги не поднялась. Они посидели вовсе не немного. Часов не было, Филеас свои давным-давно сняла с руки и на все вопросы о них огрызалась и говорила, что никому тут точное время не важно, а день от ночи она и так отличит. Сейчас же она, вернее, ее уставший разум, отчаянно пытался их перепутать, впадая в периоды так называемого микросна, чему не мешала даже последняя короткая вспышка раздражения. Растрепанная голова, которую Фикс дала себе обещание расчесать, невзирая на гарантированные протесты со стороны обладательницы длинной косы, уже через пять минут тишины и неподвижности принялась заваливаться то на стороны, то вперед. Каждый раз Филеас судорожно вздрагивала, возвращая себе равновесие, но через несколько секунд все повторялось. О пользе таких крошечных отключений Фикс помнила по научно-популярным фильмам и потому старалась не шевелиться и никаким звуком не нарушить это шаткое восстановление сил. Солнце медленно ползло по небу и уже полностью показалось из-за серо-коричневой линии Мглистых Гор, маячивших перед ними преградой, пугающе непреодолимой. Как вдруг Филеас отключилась всего чуть на дольше и, упав влево, стукнулась плечом о руку приятельницы. И тут же встрепенулась птицей: — Юля, где мы? — Я не знаю, как тебе ответить. Вдруг ты опять начнешь заявлять, что все окружающее не может существовать? А у меня ноги затекли совершенно по-настоящему, — ответила Фикс, тяжело поднимаясь во весь рост. — Я уснула? — Нет. Но начинаешь выключаться. — Ничего, бывало и не такое. Фикс повернулась и попыталась поймать ее блуждающий взгляд: — Лорик, я-то помню, бывало и не такое. Но мы с тобой сейчас там, где скорую просто не вызвать и усыпить тебя инъекцией никак невозможно. Поэтому, тебе нужно отдохнуть, чтобы потом не пришлось… — Я не нуждаюсь в помощи, тем более в медицинской! — сказала Филеас и решительно поднялась на ноги. Она двигалась гораздо уверенней и четче. Это позволило подумать, что непродолжительная дрема в полглаза ей помогла. — Ты сама не знаешь, в чем нуждаешься, — проворчала Фикс. Вдруг до них донеслись звуки, которые резко нарушили всю тишину необитаемых горных склонов. Ничем иным, кроме как тяжелыми шагами, они быть не могли. Ничего вокруг не двигалось, но шум становился громче, приближался, нарастал, пока не стало понятно направление — кто-то подходил к ним со склона, от их площадки направо и вниз. В зоне видимости не было никакого движения — это пугало пострашней любой явной угрозы. Девушки замерли, как стояли. Филеас очень медленно потянула руку к воткнутому в каменистую почву металлическому посоху, готовая, в случае чего, им отмахиваться до победного. При этом понимая, что, скорее всего, — до проигрышного.