Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Человеческий ум устроен очень сложно и вовсе не состоит из одного только серого вещества с его пресловутыми извилинами. В нем есть необычайно чувствительные клетки и зоны, настроенные на восприятие и работу с окружающим миром, чаще всего напрямую, минуя все то, что может формировать логику. Ум у людей не просто какой-то один, сам по себе. Одним умом люди видят, слышат и двигаются; другим думают, что-то для себя выводят, что-то объясняют. По третьему просто живут; по нему, потаенному, проницательному, могущему прикоснуться к сути вещей. Этот ум есть сила необычайная. Люди ею воображают и сопоставляют, ею видят сны, ею чуют. Для этого чуткого ума никто, даже в выдающейся отдельно взятой стране, так и не создал специальную науку, позволяющую до конца понять, что же он такое. Его называют красивым словом — «интуиция» и многое им объясняют. А сам этот ум — нет. Меж тем интуиция — мощнейший способ познания мира, порой более эффективный, нежели рассудительность и анализ. Многие законы логики могут рухнуть перед каким-нибудь внезапным заявлением, которое захочет сделать это очень упрямое чувство. Оно держится на чем-то, гораздо более древнем и мудром, чем голова, у живых существ в процессе эволюции появившаяся далеко не в первую очередь. Природой живым дарован некий набор средств, которые поглощают информацию из внешнего мира хаотично, но выдают в требуемый момент импульс, из самой глубины существа, призывая руководствоваться именно им, а прочее отвергать. И жизнь часто показывает, что понимание жизни только разумом не выдерживает самой жизни. Интуиция — это тот самый диапазон человеческого слуха, в котором различаются шаги приближающихся неприятностей, и потому она нередко подсказывает верное решение, чтобы избежать с ними встреч. Сообщать о неприятностях она напрямую не может, но намеки создает, надо лишь уметь их понимать. В том, что слушаться своих дурных предчувствий полезно, у человека обычно не возникает сомнений. Если при таких предчувствиях человек внемлет внутреннему голосу и станет остерегаться мест, поступков, других людей — да мало ли что может быть опасно человеку! — то, миновав неприятности, он лишний раз закрепится в вере в собственные древние и необъяснимые возможности. Потом он будет рассказывать, что своей интуиции надо доверять и что надо слушаться чутья, убеждающего игнорировать рассудок; иными словами — будет призывать себя и всех слушающих надеяться в дальнейшем на нагромождение необъяснимого. А в случае сопротивления и вопросов рассудком создаст логическую базу и подведет необходимые выводы. Имея загадочную природу, удивительную силу и веру носителя в саму себя, интуиция могла бы все, даже могла бы предупреждать о хорошем. Но она старательно и исправно предупреждает в основном о плохом, особенно, когда разумная часть мечется в попытках понять и оценить ситуацию, в которой оказался и ее носитель тоже. Запустившееся в работу чутье в своем самом верном и самом напряженном исполнении — в предсказании неприятностей — делает за человека все само. Оно крепче перехватывает оружие, оно обостряет слух, оно напрягает зрение. Оно заставляет человека действовать иначе — думать быстрее, вспомнить забытое, вести себя осторожнее, остановиться в движении или свернуть. Чутье невероятно многое может. Если человек умеет договариваться со своим чутьем. Если же он старательно задвигает среди своих возможностей интуицию на дальний план, если не дает ей участвовать в разговоре с окружающим миром или спорит с ней, если сознательно опирается только на разум и его аналитические замашки, тогда человек рискует немалое поставить под удар. Неуслышанные шаги неприятностей бывают очень опасны в своих сюрпризах. В качестве некоторого предостережения таким личностям та же ловкая и до конца не постижимая никакой наукой учеными никакой страны природа подарила людям еще одно полезное свойство. Благодаря ему люди склонны доверять чужой интуиции больше, чем собственной. Когда Фикс увидела, как напряглась ее приятельница, то она безоговорочно поверила ее чутью, несмотря на то, что сама не слышала никаких звуков и не видела движений. Просто сразу поняла и приняла — что-то изменилось в окружающем мире, это что-то вряд ли хорошее, и нужно насторожиться. Уже через минуту и до немузыкальных ушей Фикс донеслось множество шорохов, переходящих во вполне разборчивые шаги. Но количество приближающихся и их природу понять было невозможно, бежать некуда, а что делать — непонятно. Сильные порывы ветра над площадкой мешали внимательно слушать, и это напрягало. Тучи нависали над северной стороной гор и накатывались медленно, но уверенно. Несли ли они в себе дождь или же весь пролили в другом месте, знали только они сами. Их понимаемое разумом наступление лишь усиливало дурные предчувствия. Ни на что хорошее девушки не надеялись, когда поняли, что они на склоне не одни. Первой над краем площадки показалась седая макушка и почти сразу — ее обладатель целиком, увешанный сумками и оружием так, что его не сразу угадали за вещами, которые он нес. — Ба-алин, — длинно выдохнула Филеас и расслабила руку, сжавшуюся на посохе. — Так значит, это вас я слышала прошлой ночью. Вслед за Балином с нижней тропинки на поляну широко шагнул Торин, похожий на уменьшенную копию клубящихся далеко в небе туч. — Можешь перестать бояться. Нас ты уже знаешь, а больше на склоне никого нет, — сказал он и бухнул рукояткой секиры о камень под ногами, словно бы всем присутствующим сообщил: «Здесь останавливаюсь!». Мимо него цепочкой прошли гномы, хоббит и волшебник в конце отряда. Торин проводил каждого внимательным оценивающим взглядом. — Мы остановились на ночь довольно далеко отсюда, — заметил Балин, глядя вниз на склон, в сторону их прежнего лагеря. — И вы услышали нас с такого расстояния? Филеас застыла и молча смотрела на Гэндальфа, а нынешний ее недосып не позволял ей быстро переключаться между мыслями и отвечать на все, что требовало ответа. — Вы не были достаточно тихими, — сказала Фикс, когда пауза затянулась. — Привал! — разнеслось над поляной, и тут Филеас решила очнуться. — Так, ладно. Удачной вам остановки, а мы пойдем. Она протянула руку к подруге, желая ту подтолкнуть, но с другой стороны от Фикс возник Двалин. — Куда это еще? — пробасил он. — Дальше пойдем все. Не дело носы воротить и разбегаться. Филеас удивлено посмотрела на него, выглянув из-за светлого затылка, сейчас крутящегося между ней и лысым гномом. — А никто не воротит носов. Мы идем своей дорогой, а вы — своей. Рыжеволосый Ори привстал с камня и подал осторожный голос: — Вообще-то, дальше мы все идем одним путем. Перевал один и эти тропы сходятся, — сказал он и сел обратно, как правильно ответивший на вопрос учителя отличник младших классов. Филеас испытала острейшее желание немедленно назвать его Аннушкой, чтобы показать, как она недовольна и его нынешними словами, и его недавними заверениями, что дороги по карте для нее и Фикс он выбирает хорошие, мало кем используемые, и, мол, их гномий отряд будет вести Балин. Но сдержалась. Под ее недобрым взглядом, молодой гном опустил голову, а потом и вовсе отвернулся, немножко успокоившийся от того, что его никто не дразнит женским именем. — Не рассиживайтесь! Скоро выдвигаемся! — рявкнул Торин, пройдясь по площадке, которая для девушек из раздражительно просторной стала выбешивающе тесной, а когда поравнялся с Филеас, бросил ей негромко: — Если не хочешь встречаться с нами еще раз, можешь просто не прощаться сейчас. Только учти, мы идем быстро и мало останавливаемся. Филеас собиралась ему ответить, даже открыла рот, но не успела. Замедленная реакция и плохо соображающая голова не позволили ей быстро придумать, что же она хочет ему сказать. Потом Торин отошел от нее и остановился возле валуна, где еще несколько часов назад располагалась их импровизированная палатка. А Филеас как открыла рот, так и закрыла его, окидывая мутным взглядом неожиданных гномов. Гэндальф, показательно кряхтя по-стариковски, опустился на камень позади и теперь сидел, внимательно рассматривая ее металлический посох, в чем-то немного напоминающий его собственный. Хотя гораздо больше по строгости линий, особенно в стальной верхушке с небольшим стеклянным флаконом, посох напоминал ему о другом волшебнике, и эта схожесть не давала покоя. Саруман никогда и ни с кем не стремился делиться знаниями или новостями. На прошедшем в Ривенделле Белом Совете это стало достаточно очевидным, и Гэндальфа посетила мысль, что любое несказанное может оказаться гораздо трагичней всего заявленного. Глядя на металлическую палку в руках странной человеческой женщины, тоже не стремящейся ничего особо раздавать, волшебник погрузился в раздумья, как всегда, ведомые только ему одному и, как всегда, мало относящееся к тому, что окружало его в данный момент. Мистер Бэггинс использовал привал, чтобы усиленно побороться с пылью. Сначала на ногах, потому что от долгой ходьбы по каменистым склонам коричневая шерсть на его ногах стала серой от кончиков ногтей до самых колен. Потом он попытался стряхнуть пыль с рук и обтер ладони о кафтан. И, уже совсем приуныв, достал носовой платок и принялся чиститься в третий раз за нынешний привал и несчетный — за весь их путь. Хоббит не жаловался, он уже на второй день путешествия перестал даже думать поделиться своими бытовыми горестями с дюжиной грубых, потрепанных дорогами, зубоскалов. Но бросал не подвластные ему печальные взгляды в сторону далекого и уже давно не видимого Ривенделла. И еще одни, осуждающе острые, в сторону Серого Мага, отправившего его в этот поход. За спиной Бильбо Бэггинса расселись прямо на земле королевские племянники — один помогал другому распутать шнуровку на кожаном наруче, но обоим очень мешали молодость и свойственное ей нетерпение. В какой-то момент хоббит оглушительно чихнул, Фили — светловолосый гном с бородой и усами немного длиннее, чем у своего брата — дернул за шнурок чуть сильней, чем это требовалось, и оторвал его с корнем до самого узла. Кили выругался. Хоббит высморкался в платок, которым только что стряхивал с себя пыль, и чихнул снова. Стоящая столбом посреди всех рассевшихся на поляне Филеас устало и медленно опустилась на ближайший низенький камень, вспомнив, что табуретки на ее кухне (оставшейся гораздо дальше Норы Бильбо Бэггинса со всеми ее описанными в старой книжке лампами, каминами и пледами) были немного выше и оттого удобнее. Спать ей уже не хотелось, это надоедливое чувство осталось тоже где-то далеко. Но по-прежнему болела голова и смотреть на мир было трудно. Чтобы сосредоточить непослушный взгляд, пришлось приложить немало усилий, и она поискала глазами хороший ориентир — светлую голову приятельницы. Фикс успела не только отойти в сторонку, но и еще расположиться с самым независимым видом. Она сидела на дальнем валуне, вытянув ноги и гордо выпрямив спину. Кафтан, одолженный у эльфов, она оставила у них же, вернув себе привычное короткое пальто, а вот штаны размером больше, чем тот, что ей предложили в первый раз, все-таки для себя вытребовала. Сейчас ее круглые коленки были обтянуты плотной темно-коричневой тканью. Но даже будучи закрытыми, менее привлекательными для гнома, стоящего рядом с девушкой, они, похоже, не становились. Двалин оперся на один из своих топоров и внимательно смотрел в двух направлениях попеременно, при этом не поворачивая головы. Одним из объектов его наблюдения являлся король гномов, а тот, отдыхая, прислонился спиной к высокому обломку скалы и не двигался, словно был выточен из этого же обломка. Широкая рука с перстнями, покрытыми знаками кланового отличия, крепко обхватывала рукоять секиры, но лицо, вопреки этому напряжению, оставалось спокойным. Что было в Торине сильнее — сила сжатия кулаков или стремление привести в порядок мысли — не смог бы сказать даже тот, кто знал его лучше всех. А имелись ли такие среди присутствующих или же они остались в других землях — на этот вопрос не смог бы ответить сам Торин. Когда Двалин переводил взгляд на светловолосую Фикс, его глаза словно бы становились меньше, но и блестели отчетливей, с откровенным довольством. Он смотрел на нее отрывисто, не задерживаясь, и длинные его усы при каждом таком взгляде приходили в движение. Так смотрят те, кто смущается и радуется одновременно, и чем больше радуются от того, что увидели при одном взгляде, тем больше смущаются перед тем, как бросить следующий. Фикс сидела так гордо, как только могла. Она смотрела на всех вокруг, но не на Двалина, буквально влезшего своей массивной фигурой в поле ее зрения. Опуская глаза, она иногда взмахивала длинными ресницами — еще одной своей гордостью — и глядела куда-то то вправо, то влево. Один раз она ухитрилась состроить глазки серой мшистой кочке возле валуна, на котором расположился Балин, присевший напротив и блаженно отдыхающий. Лишь раз взгляд голубых глаз скользнул по замершему рядом гному. Фикс глянула, как наградила за несение возле нее вахты, и тихо сказала в сторону: — Красивые у вас топоры. Блестящие. Двалин активней шевельнул усами и изобразил что-то, отдаленно похожее на улыбку. Филеас прикрыла глаза, поняв, что ее удивление от увиденного можно было бы назвать шоком, но не хотелось бы его завышать — все-таки это простое удивление, пусть и сильное. А потом, когда прозвучала команда подниматься, она отложила себе в память (хотя последние сутки та стала ее подводить), что надо будет обсудить с переменчивой подругой все ее увлечения как можно обстоятельней, пока часть из них не стала критичной. Говорить себе «Я всегда могу остановиться» легко, особенно тогда, когда ситуация уже никаких остановок не предполагает. Человек же, находящийся в такой ситуации, может считать что угодно — его мнение не будет менять ровно ничего. «Запущенный механизм уже запущен», — подумал кто-то за Филеас, пока она глядела на то, как Двалин забирает и сворачивает свою скатку, на которой только что сидела беловолосая девушка, которая молча стояла рядом с ним и возвышалась над гномом почти на голову, которую надо было бы подкрасить хотя бы перекисью, которая где-то внутри рюкзака, который за шиворот треплет кота, который пугает и ловит синицу, которая… Судорога прошла по телу — и Филеас очнулась, глубоко и резко вдыхая, словно из глубокой воды вынырнула. И тут же встретилась с вопросительным взглядом короля гномов. «Я в порядке», — хотела она сказать, но не успела, потому что он, так и не дождавшись ответа от растрепанной особы, опять замершей с приоткрытым ртом, повернулся и шагнул за ведущим их отряд Балином. Двалин помог Фикс надеть ее рюкзак. Она коротким кивком обозначила благодарность и подошла к Филеас: — Нам не очень легко дается самостоятельное путешествие. В компании и веселей, и безопасней, и удобней. Почему ты хотела идти одна? Мимо девушек протопали племянники короля. — Мне с покойниками как-то… несимпатично, — тихо проговорила Филеас, глядя им в широкие спины. — Они же не покойники! Что ты такое говоришь? — Вспомни соответствующий анекдот и считай, что я сейчас пошутила. Фикс неодобрительно покачала головой и присмотрелась, пытаясь по выражению лица и особенно глаз, понять, что движет сейчас ее подругой и что есть причина ее раздражения. Филеас была слишком язвительна для того, кто плохо соображал при долгой бессоннице, и слишком мрачна для той себя, к какой Фикс привыкла. Но блуждающий взгляд и неестественная бледность уставшего человека ничего толкового рассказать не могли, кроме того, что человек устал. Пришлось спрашивать напрямую. — Чем ваша милость изволит быть столь недовольной в этот дивный летний день? — улыбнулась Фикс и заботливо поправила на Филеас свернувшийся воротник. — Здесь Гэндальф, и он не плод моего воображения, — сказала та и зло прищурилась. — Ты его тоже видишь? — Успокойся, его все видят. Хотя замечу, что если ты не уснешь в ближайшую ночь, то непременно увидишь что-нибудь недоступное остальным. Надо ли тебе напоминать, что процесс необратим и… — Почему он не идет до Мглистых Гор отдельно от отряда? — оборвала ее Филеас и принялась раскачивать посох из стороны в сторону. — Не знаю. Почему ты у меня спрашиваешь? Почему бы тебе не спросить у самого Гэндальфа? — Я три дня тебе объясняла, а ты ничего не усвоила, — она попыталась возмутиться, но силы голосу не хватило. — Он здесь — это первично и литературно. А из-за тебя должно быть вторично и кинематографично. Ты что, все еще не можешь понять своей иллюзии? — Как создатель и творец, а не копировальный аппарат, могу заметить, что здесь вообще многое расходится с моими представлениями о прекрасном и правильном. И если ты помнишь, что я тебе говорила те же три дня назад — местный Торин мне немил. Он, кстати, выглядит далеко не как в фильме. — Но у него синие глаза, волнистые с проседью волосы, суровый взгляд… Филеас поискала глазами того, о ком говорила. Она уже понимала — памяти сейчас доверять не стоит, но на что бы она ни смотрела, этим упрямо оказывались серые камни разных размеров. Выловив наконец из окружения предмет, способный заставить ее сосредоточиться — им оказалась остроконечная шляпа волшебника, решившего замкнуть цепочку неторопливых путешественников — Филеас закончила мысль: — …длинный нос и тяжелый характер. Фикс от смеха фыркнула: — Последнее ты о себе? — Не важно… Здесь Гэндальф. — Ох, Лорик, перестала бы ты задавать вопросы, на которые не находишь ответы. Это я тебе говорю не только здесь и сейчас, а вообще и на будущее. Найди лучше занятие пополезней, например, настройся на то, что дашь себе поспать,— сказала назидательным тоном Фикс и коснулась плеча приятельницы, заставляя ту сдвинуться с места, чтобы последовать за Серым Магом. — Поспать… Но я же не нарочно. — Что ты? Я никогда не думаю, будто ты хоть что-нибудь нарочно. — Мы обе не верим в то, что ты сейчас говоришь, — ровным тоном сказал Филеас. — А у меня не получается поспать. Фикс вздохнула и про себя подсчитала бессонные часы. Выходило так много, что тоже не верилось. — Плохо. Очень плохо, — сказала она. — Да, нехорошо. Филеас остановилась на секунду на тропе, посмотрела в начало разнонародной процессии и повторила безлико: — Нехорошо. Нехорошо… Тропа становилась все уже и коварней: то поднималась так резко, что без сторонней поддержки не удавалось подняться на уступ, перегородивший путь, то вдруг так же внезапно проваливалась почти на высоту роста хоббита. Приходилось прыгать или сползать. Гномы воспринимали горные препятствия почти с радостью. Их грубоватые шутки говорили о том, что долины оставленного позади Эриадора им смертельно надоели. Мистеру Бэггинсу путешествие стало нравиться еще меньше, но ему вежливо помогали Балин и Дори. Двалин взялся поднимать на уступы и снимать с них Фикс и через несколько часов стал делать это даже в тех случаях, когда спуститься или подняться можно было просто шагнув. Она же принимала все его действия с тем, что называлось усталой обреченностью, но из-под опущенных ресниц кокетливо блестели голубые глаза. Вскоре раздалась по этому поводу первая шутка, но отпустивший ее Кили тут же заткнулся, встретившись с вмиг посуровевшим взглядом Двалина. И потом молчал еще долго, что для него было нелегко. После строгого взгляда могла прилететь и увесистая оплеуха, а ее получить совсем не хотелось. Когда Фикс пошла рядом с Двалином, сияя на летнем солнце своей светлой головой не меньше, чем он лысиной, Филеас поначалу хотела как-то увлечь ее обратно к себе, в конец отряда, но уже через минуту она забыла о своих намерениях. Многочасовая бессонница не позволяла сосредоточиться. Пока что Филеас шла без устали, потому что в этот период излишнего бодрствования еще сохраняется работоспособность и выносливость, но мысли катастрофически разбегались в стороны и прятались не хуже юрких ящерок. Иногда она на ходу снова проваливалась в короткий сон. Один такой пришелся на резкий спуск, и Филеас не успела понять, что шагнула в пустоту. Она упала бы непременно, но под ее выставленную вперед руку подвернулось что-то крепкое. Она ударилась об это, испугалась, что разобьет себе ладонь в кровь, если это камень, но ухватилась за него, потому что помнила — падение в горах нельзя допускать даже ценой собственной целостности. Торин как стоял неподвижно, пропуская мимо себя всех членов отряда, так и не шелохнулся, когда его сзади сильно ударили в плечо. Он только обернулся и посмотрел поверх маленькой руки с длинными пальцами на ее обладательницу. — Извините, я… — медленно начала Филеас, но не договорила. Он еще раз глянул на руку, вцепившуюся в длинный мех на его воротнике, повел головой и сердито приказал: — Иди вперед! Ее ноги успели подчиниться приказу быстрее, чем голова воспротивиться, и Филеас шагнула мимо короля гномов. Дорога постепенно поднималась. Сначала это было не очень заметно, но подъем становился все круче, снежные шапки соседних вершин казались все ближе. Дышалось труднее. Через несколько часов дорога так круто начала забирать вверх, что Торин вынужден был остановить отряд на пологой площадке, более-менее подходящей для дневного привала. Гномы поснимали с себя поклажу, двое из них занялись костром, кто-то принялся помогать толстяку Бомбуру готовить обед, который для гномов с их выносливостью был необязательным, но не-гномам требовался. Особенно привыкшему к другой жизни хоббиту: он просто не мог питаться один раз в день, но ему пришлось бы, если б волшебник еще в Шире не поддержал его просьбу уделять привалам больше времени. Мистер Бэггинс пропустил мимо ушей шутку насчет того, что вскоре его ноги покроются толстым слоем горной пыли и станут похожими на гномьи сапоги, и с облегчением привалился спиной к скале. Гэндальф присел рядом с хоббитом, предложил табаку, получил усталый отказ. Все разговаривали мало. У края невысокого обрыва стояла Фикс, развернувшись лицом к северному ветру, отчего ее волнистые волосы красиво трепетали над плечами. Она молча ждала, пока Двалин развернет для нее свое покрывало, потому что иначе он не разрешил ей сесть на грубый камень. Поглядев на это, Филеас удрученно покачала головой и вздохнула. Если за действиями приятельницы сейчас стояло только желание поудобней просуществовать в нелегком для городской жительницы походе, претензий бы никто предъявлять не стал. Но если расчет велся еще на что-то или же если велся не расчет… Все эти игривые полувзгляды, переменчивые улыбки и показное смущенное молчание действовали безотказно всегда; случай с Двалином, хоть тот и был гномом, ничем не отличался от любого кокетства Фикс в любом ресторане, где подругам доводилось вместе проводить время. За тем исключением, что сейчас они находились далеко не в ресторане, никакой визитки или салфетки никто не передавал, но вот если бы передал… Было уже понятно — эту Фикс приняла бы. Однако узнать, что и для чего она делает, пока не представилось возможности: для долгого откровенного разговора не хватало удаленности от остальных. Филеас расположилась на низком камешке, едва выступающем из сухой земли — посидеть, расслабить спину, дать отдохнуть гудящим ногам, попробовать убедить себя, что здесь и сейчас нет поводов для тревог. Но уже через несколько минут она поняла, что ее навязчиво беспокоит не только необъяснимый флирт приятельницы, не только усталость тела, но и еще какое-то странное ощущение, неприятное, словно бы ею заинтересовался снайпер. Она скользнула взглядом по всем головам. Не досчитавшись одной, повернулась в пол-оборота и сказала: — Ты сверлишь мне спину так, словно хочешь вскрыть меня и узнать, что внутри. Может быть, уже просто спросишь? — Мне неинтересно. — Ты отрицаешь очевидное. Выходит ли, что ты врешь и боишься? Торин помолчал, а потом произнес негромко: — Ты для меня не опасна, но я бы предпочел знать, с кем делю дорогу. Филеас положила на соседний камень свой длинный посох. — Ну что ж, твое опасение понятно, пусть даже оно от тебя тобой же и спрятано. Ты вожак, поэтому, когда стая — все просто. А когда кто-то сам по себе, тебе неспокойно. Друг он? Враг? А ты же не можешь без окраски. И вот я с Фикс и Гэндальф с хоббитом — ты никого из нас не знаешь, мы все идем не за тобой, но рядом, хоть и не против. Ох, тебя это бесит! В смысле, выводит из себя. Никакого доверия тому, кто не определен с местом и положением. — А ты про себя думаешь, что их не определить? — усмехнулся Торин. — Не считай это своей большой тайной. Люди не так загадочны, как полагают. Достаточно просто смотреть на них, чтобы понять большую половину того, что они собой представляют. — М-м, наблюдения и выводы? Это интересно, это я уважаю… И что ты во мне рассмотрел? — Ты быстро бегаешь и хорошо говоришь. — Не много… Это может значить, что я труслива и склонна к вранью. Так что, ваше величество, или смотри лучше, или доверяй вслепую на то время, пока мы делим дорогу. Торин сделал два тяжелых шага и остановился перед ней: — Ты заговариваешься, но это пройдет, как только ты дашь своему рассудку отдых, а пока я прощу тебе твою дерзость. — Как и я тебе твое высокомерие, — ответила Филеас, с прищуром глядя на рассерженного короля гномов снизу вверх… Что сейчас управляло невыспавшейся женщиной, сложно понять, но оно же заставило ее отвернуться от еды, когда Фикс принесла ей большой ломоть хлеба и кусок поджаренной на огне колбасы. — Не надо, убери. — Ты ничего не хочешь — ни есть, ни спать! Неужели ты хочешь умереть? Идейно или из простого упрямства? — возмутилась Фикс и уселась рядом. — В любом случае ответь: зачем надо было выходить из Ривенделла и переться в эти горы, если ты все равно решила покончить свою жизнь в Арде самоубийством? — Юля, Юленька, не ной, — прошептала Филеас и болезненно поморщилась. — В моей голове бесконтрольно толкаются сотни мыслей. Они утомили меня всем — и нерешаемостью, и количеством, а тут ты со своей колбасой… Давай уже, только отстань. Под пристальным взглядом подруги, Филеас кое-как справилась с едой. Вопреки ее опасению, немедленно спать не захотелось. Зато возникло другое желание, злое. Его требовалось выпустить, чтобы тут же подхватить. Примерно просчитав дальнейший разговор, она спросила: — Ты сама что-нибудь ела или только за компанию сидишь? — Я не голодна и спокойно дождусь ужина и ночевки. Осталось-то всего часов… несколько. Филеас покивала, выражая одобрение: — Диета — занятие полезное. А в твоем случае — очень полезное. После физических нагрузок и ограничения в еде, ты, может, даже похудеешь. Только отжимайся, что ли. А то верхнюю форму потеряешь. Фикс откликнулась незамедлительно и предсказуемо. Она посмотрела на свою грудь и знакомо высказалась насчет разных выдр, а потом добавила, что той, у которой размер носа больше размера бюста, стоило бы откладывать стратегический запас в теле где-нибудь ниже головы. Филеас не обиделась и, ожидаемо почувствовав прилив сил, заметила, что Фикс теряет форму, всю. Еще два года назад ее оскорбления были более изысканными и тонкими. И что ее шутки так же заплывают жиром, как и она сама. И началось… Гномы, оторвавшись, кто от курительных трубок, кто от еды, с интересом наблюдали за очень оживленным разговором двух женщин и все ждали, когда он перейдет в откровенный скандал или мордобой. Им было невдомек, что бросать друг в друга обидными словами у этих двоих — давний способ расслабиться и поиграть в своего рода теннис. — Ум в человеке — это не все! — важно выпалила Фикс. — В твоем случае — это ничего. — Я поняла, зачем тебе ждать ночевки. Когда стемнеет, ты будешь выглядеть лучше. Темное, как известно, стройнит. Фикс заулыбалась и сказала радостно: — А вот это что-то новенькое, такого я еще не слышала… Эх, жаль записать негде, кое-кому очень бы пригодилось. Со своего места поднялся и сделал шаг вперед очень смелый Дори: — Девушки, не надо ссориться. Девушки посмотрели друг на друга, и гномы по этой переглядке поняли, что они сейчас объединятся против новой крайне несознательной жертвы. — Слушай, ты, седина в косички, ржавчина в доспехи, — сурово начала Филеас, — мы тебя за бороду не дергали, вот и ты нас не трогай. Не видишь — женщины разговаривают! — Но я думал… — Не думай! — выпалила Фикс. — Тебе это не идет. Никто не успел прибавить хоть что-нибудь, как на локте Филеас железными клещами сжались мощные пальцы, и Торин, стремительно шагая по усыпанной камнями площадке, потащил ее вниз по тропе. Она три раза едва не упала, а один — несильно подвернула ногу, но он, ничего не замечая, проволок ее вниз до ближайшего обрыва и, впечатав спиной в камень, рявкнул: — Ты что устроила? — А ты куда лезешь? — воскликнула Филеас, поморщившись от боли в лопатках. — Еще одно оскорбление… — Его не будет, если ты прикажешь своим гномам не приставать к нам, чем бы мы ни занимались. — Мне только бабьих склок не хватало! — Мы не ругались. — Ты держишь нас за идиотов, которые не могут понять очевидного?! Вы ругались так, что едва не подрались! — Если вам понятно, что мы говорим и делаем, это еще не означает, что вам понятно, что происходит. Торин с недоброй усмешкой приподнял бровь: — И что же происходило? — спросил он и, скрестив широкие руки на груди, приготовился слушать. — Мы с Фикс слишком давно вместе, чтобы между нами не возникали ситуации, понятные только для двоих. И то, что вы сейчас видели и слышали, то, что приняли за серьезный скандал, уж неясно, чем вам грозящий, — это всего лишь выброс лишнего напряжения и очищение сознания. Наверняка с тем, кто рядом почти всю жизнь, у тебя тоже есть что-то, что одинаково снимает стресс. Тренировочный бой, например. Торин нахмурился чуть сильнее, но взгляд его стал менее напряженным. Гневно сжатые челюсти расслабились. — Если вы с Двалином вдруг, никому ничего не объясняя, приметесь махать мечами и топорами, — продолжила Филеас, поняв, что ступила на верный путь, — никому из нас в голову не придет вас разнимать, потому что вы делаете то, что лучше нас знаете — что. Или тебе не близко то, о чем я сейчас говорю? Он подумал и кивнул. — Так что, ваше величество, прикажи своим гномам не приставать к нам, чем бы мы ни занимались. Торин кивнул еще раз, а потом добавил тише и спокойней, будто бы его гнев ушел вместе с ее усталостью: — Я предупрежу, чтобы не обращали на вас внимания, даже если вы начнете друг друга убивать. Хотя, надеюсь, что до этого ты не дойдешь, — он сделал шаг в сторону и спросил: — Тебе хотя бы помогло? — Я скажу, что буду идти к поставленной цели, пока могу. Возможно, дойду. И чтобы на какое-то время вернуть веру в это — да, мне помогло. Пропустив девушку вперед, он поднялся вслед за ней на площадку, где все уже закончили короткий обед, шепотом обсудили произошедшую сцену, а Двалин сказал Фикс, что она очень красивая и блестящая. После чего, поудобней перехватив один из красивых и блестящих топоров, он встал за ее спиной, чтобы встретить поднявшуюся в лагерь Филеас самым суровым из своих взглядов. Но потом он заметил, с каким волнением Фикс поспешила ей навстречу, и увидел спокойный кивок Торина, означающий «Я разобрался, все в порядке». Тогда Двалин сделал простой и правильный вывод — неинтересно, что и кому не нравится в той, которая нравится ему, но исключительно интересно то, что он сам нравится ей. Он шевельнул усами в подобии улыбки. Ее тут же перехватила красивая блестящая женщина, ответила ему коротким движением головы, одновременно пытаясь показать, что не может сейчас побыть с ним, после чего пошла рядом с Филеас. Та понемногу приходила в себя и от непродолжительной бодрящей ругани с Фикс, и от резкого и в чем-то опасного разговора с подгорным королем о понимании. Она почти окончательно проснулась, но не избавилась от грызущих ее сознание и потому не дающих ему волю странных и неприятных предчувствий. Филеас шла по каменистой тропе предпоследняя, за ней неслышно шагал мистер Бэггинс, и только его сопение и горестные вздохи сообщали о его присутствии. В неторопливом мерном подъеме, уже не обращая внимания на камни на дороге, появляющиеся все чаще и больше, не замечая того, что тропа становится все уже, девушка думала о том, что она девушка. И о том, что к дурным предчувствиям, поселившимся в неизученный на этот предмет голове, требуется прислушаться хотя бы потому, что у женщин интуиция развита сильнее, чем у мужчин. Но дело было даже не в мужчинах, а в догадках, которые стали появляться именно тогда, когда Филеас вспомнила, что она сама женщина. На каких лапах приближалась новая беда, было неясно, но беда определялась безошибочно. Женщинам не всегда надо что-то знать или во что-то верить. Почти всегда они о многом догадываются, а когда распознают в себе озарение, понимают, что оно случилось, чтобы они угадали в малоинтуитивном мужчине то, о чем он пока не подозревает. И может быть, донесли это до него. Или же остановили бы его в том, к чему он идет сам без невидимого и непонятного предупреждения. Для того и нужна интуиция — чтобы понять что-то не про себя. Она зевнула и повернулась. — С каких это пор ты стала выдавать здравые мысли по трезвости? — спросила Фикс и, слегка наклонившись, внимательно всмотрелась в ее лицо. — Что я сказала? И кто это слышал? — Ты бормотала, что вера в знание слабее веры в чувства, потому что вера сама по себе есть иррациональное чувство, и, таким образом, все перекашивается и перевешивает в сторону интуитивного, — монотонно произнесла Фикс, старательно копируя и слова и манеру подруги. — Как я красиво говорю, — Филеас опять зевнула, обводя скалы мутным взглядом: — Юля, где мы? — Все там же. Уже вечер. Она не успела открыть рот и хоть что-нибудь сказать, как над головами пронеслась команда: — Привал! Место, выбранное Торином для ночевки, представляло собой большую площадку, усыпанную обломками скал так, что будь гномы детьми, они бы до рассвета играли здесь в прятки и догонялки. Высокие, серые, почти черные в наступающих сумерках валуны были словно небрежно брошены на склоне каменным великаном, когда он проходил здесь и разом стряхнул с себя лишние наросты. Под двумя такими осколками, которые, соединяясь вершинами, образовывали что-то вроде корявого шалаша, отряд решил развести костер. С одной стороны огонь скрывал третий валун, но он возвышался чуть в отдалении от двух, подпиравших друг друга, а потом Филеас предложила закрепить с другой стороны в большом проеме ее тент, и гномы немало обрадовались, поняв, что на эту ночь они могут не гасить костер из опасения быть обнаруженными. То, что их в предыдущую ночь услышала Филеас, многих изрядно насторожило, но вскоре после того, как они организовали походный костер так, что он почти не просматривался, гномы успокоились и снова приободрились. Ужин удался на славу хотя бы потому, что случайно выделился из общей череды однообразной пищи, вкусно, но как-то слишком предсказуемо приготовляемой толстяком Бомбуром. Женщин от помощи освободили: очень уж измотанный вид был у одной и озабоченный у другой. Как жест благодарности за это Фикс, не без согласия подруги, отнесла к общему котлу мешочек розмарина, взятый в Ривенделле, и два килограммовых пакета гречневой крупы, найденных на дне уникального в своей сборке рюкзака. Сами пакеты, полиэтиленовые, хрустящие, Филеас потом забрала обратно и еще пригрозила Фикс, что усы и бороду ей золой нарисует, если она будет и дальше разбрасываться чужеродными для местной среды материалами. Пакеты сожгла в костре и сердито зыркнула в сторону Кили, спросившего: «А что это там тает на дровах?». Она вообще по мрачности постепенно приближалась к тучам, уже почти полностью скрывшим звезды в небе, и к предводителю отряда, который мог бы стереть ладонью остальные видимые яркие точки, если бы захотел. Так и ходили в темноте под затянутыми небесами два теплокровных грозовых облака — тяжелый, почти квадратный, и тонкая с косой. Фикс сидела возле Двалина на камне, что был пониже, чем его, и таким образом их головы располагались на одном уровне. Потому ли, что теперь короткие встречи маленьких поблескивающих глаз и распахнутых голубых становились чаще, или потому, что они сидели рядом, но эти двое настойчиво и очевидно для всех выглядели еще одним молчаливым костром, греющим в первую очередь их самих. В противоположность их странной паре, Филеас расположилась подальше от огня и ото всех. Когда к ней приблизился Дори, она едва разглядела его в темноте. Гном протянул ей кружку с горячим пряным напитком и проследил, чтобы она выпила все содержимое до конца. После чего, уходя так же молча, как подошел, он утвердительно кивнул в сторону Фикс, а кружку ополоснул и наполнил для себя чаем из небольшого котла. Он сидел, смотрел по привычке одним глазом за братьями, вторым — на танцующее пламя и вспоминал, что действие сонного настоя у взрослого гнома наступает примерно в течение часа. У человека должно быть быстрее. А потом Бофур предложил сыграть перед сном в игру. Для простоты объяснения правил, он назвал ее перед хоббитом и девушками «Делали». Гэндальф отказался от любых групповых мероприятий, сославшись на то, что слишком стар для игр, но спать не ушел, а сидел на краю площадки, смотрел куда-то на юг и задумчиво курил. — Филеас, ты с нами? — спросил Бофур, как только хоббит перестал задавать вопросы, по которым было понятно, что он ожидает от гномов больших подвохов, но и от участия в игре не отказывается. Девушка, не поворачиваясь, отозвалась: — Нет, игра довольно скучная, выиграть слишком легко. — Это еще как посмотреть, — хохотнул Бофур, вспомнив прошлые партии, и несколько гномов, знавших, о чем он говорит, поддержали его смехом. — Я знаю нечто похожее. Если я правильно все поняла, правила следующие: я называю что-то, чего никогда не делала. Если это делали все остальные, тогда я должна исполнить действие, и если это можно сделать и я это делаю сразу — это засчитывается мне в плюс. Если кто-то из остальных делал, а кто-то не делал — не засчитывается ни за что, нулевка, промах, следующий, — сказала Филеас, не меняя ни тона, ни положения тела. — Возникает вопрос — а если я называю что-то, что я не делала никогда, никто из присутствующих тоже и исполнить сразу невозможно ни мне, ни кому еще — тогда как? — Такое бывает редко, если только в небольших компаниях, — ответил Кили. — Всегда находится кто-нибудь… — Ой ли?! — воскликнула Филеас и только тогда повернулась: — Я никогда не понимала барсуков, когда они говорят между собой о погоде. Я никогда не прыгала на скакалке из тигриных хвостов. Я никогда не отгрызала пуговиц с красной мордорской жилетки. Я никогда не носила прическу семи и более цветов. Я никогда не… — Достаточно! — прервал ее Торин. — Ты не играешь. Он повернулся к Фикс. — А ты, как она говорит, не делаешь! Филеас потянулась: — Ну вот, мало того, что это уже было, так теперь я еще не играю… — сказала она без тени сожаления. Вечер был почти испорчен. Часть гномов разошлась по своим местам, устроив целое выяснение того, кому и между какими камнями спать. Последними определились Глоин и Нори, организовав соревнование, кто дальше отклонится и не упадет. Глоин занял хорошее непродуваемое место у края площадки, а Нори пришел спать поближе к старшему брату. Тот ложиться не спешил, наоборот, ходил кругами около маленькой человеческой женщины, которую уже несколько минут потряхивало в необъяснимых коротких судорогах. Она сама их не замечала и вела себя так, словно бы ничего не происходило, и не было у нее за плечами семидесяти часов бодрствования. Об этом времени Дори узнал, когда Фикс попросила у него сонного настоя и объяснила проблему. Теперь же он видел, как проблема не только не решалась, но и усиливалась. Что делать, Дори пока не знал, но частично полагался на опытный совет походного лекаря Оина или же на возможное волевое решение Двалина, предпочитавшего многие проблемы решать ударом кулака. Филеас устроилась у дальнего от входа на площадку камня и просидела там весь остаток вечера. Она притащила сюда теплое эльфийское одеяло, но вскоре, когда ей показалось, что резко похолодало, она вместо того, чтобы лечь под него, завернулась по шею, а все равно согреться не могла. Так и сидела, дрожа, стискивая руки у груди, молча глядя в темноту перед собой. Но не засыпала. У костра к Фикс подошел Торин. — Вы не сможете дальше идти, пока она не поспит, — сказал он. — Что ты решила? Фикс напряглась от одного только звука его низкого голоса и повела полными плечами в боязливом жесте: — Я ничего не решаю. Вернее, даже сейчас… Я не знаю. Я не могу одна… не посоветовавшись. Но да, мы, наверное, должны будем остаться здесь, если она не уснет. — Почему она не спит? Неужели не устала? — Наоборот, слишком устала. Это из-за… — вздохнула Фикс и глянула на Двалина, желая получить хоть немного видимой поддержки, а когда тот кивнул одобрительно, продолжила: — Мы идем по ее памяти и по неизвестной дороге. Филеас в Ривенделле выучила по картам наш путь, а не спит… я не знаю… Может быть, ее голова отдельно от нее боится, что забудет дорогу, если… — Почему ты не выучила хотя бы часть? — перебил ее лепетания Торин. — У нее память гораздо лучше, потому она и взяла на себя обязанность проложить путь. Он отвернулся и сказал в сторону: — Она слишком много на себя берет. Стоило бы соизмерять силы с возможностями. Двалин скептически посмотрел на короля и чуть усмехнулся, но тот не заметил невысказанной иронии. С той стороны, где сидела Филеас, раздались голоса, потом непродолжительный глухой смешок и тут же резкий мужской вскрик боли и возмущения. Трое из уже спящих гномов вскочили, озираясь в поисках потревоживших их неприятелей. Двалин привычно потянулся к своим топорам, но тут из темноты показался Бофур. Он шел ковыляя, одну руку прижимал к животу, второй держался за лицо. — Припадочная какая-то, — прошипел он, поравнявшись со вскочившим ему навстречу Балином. — Ничего не сделал, а она меня этой своей палкой… Дважды. — Так уж ничего? — недобро прищурился Торин. — Да ну ничего, — морщась, Бофур выпрямился. — Сказал только, что если она мерзнет, так я согрею, а она… Фикс резко подобралась, ни следа не осталось от прежнего спокойствия или неуверенности. Переводя напряженный взгляд с одного гнома на другого, она медленно встала. — Я не думала… — шепнула она и сделала шаг назад. Торин коротко вскинул в ее сторону руку. Фикс послушно замерла на месте. — И не надо. Из-за одного дурака, которому пришла в голову неудачная шутка, но никакое не намерение, не хватало только еще среди ночи отношения выяснять… Всем тихо! — скомандовал он. — Услышу хоть попытку пошутить или намек на скандал, лично язык вырву и ни на что не посмотрю. Он перевел взгляд на Фикс, и та втянула светлую голову в плечи, желая выглядеть сейчас меньше и ниже. — Насчет скандала всех касается. Лагерь разом перестал дышать, и даже словно бы ветер затих над склоном. Невдалеке возилась Филеас, и эти шуршащие звуки были единственными, что тревожило тишину. — Бофур! Отныне ты несешь двойной вес воды и котел. Гном в одноухой шапке стремительно приуныл и опустил голову, отняв руку от лица, где уже наливался отек. — Да. — Дори! Что ты ей плеснул? — Ничего, кроме травяного сонного. — Фикс! Такое бывало раньше? По-прежнему пугаясь королевского тона и настроения, Фикс уже успела тихонько отойти за широкого Двалина и ответила из-за его спины: — Бывало, раза два. Укол… ну, в смысле лекарство и… но сейчас, если не помогло… я не знаю… Согревали, но она не подпустит, пока сама не упадет, ни меня, никого. А еще часов десять — и видения начнутся. Будет необратимо. Торин, подумав, проследил, как гномы снова укладываются спать, и подошел к молчаливо сидящему и никак не реагирующему на происходящее Гэндальфу: — Поможешь? Волшебник медленно покачал головой, оторвавшись от своих мыслей: — Я уже говорил Фикс — я не смогу усыпить ее принудительно, не повредив волю. А она сопротивляется всему, что приближается. Король гномов помолчал, а потом, услышав тихие шаги за соседними валунами, пошел к тропе, ведущей вниз. Он преградил Филеас дорогу как раз в тот момент, когда она приблизилась к краю площадки. В темноте ему плохо было видно ее лицо, на фоне тусклого отсвета костра ее силуэт мелко дрожал. Она же в свою очередь и вовсе не могла различить, хмурится гном сейчас или смеется над шуткой своего соратника. Торин с ее позиции выглядел, как большой валун. Его нельзя было сдвинуть, а обойти — не было дороги. — Дай пройти, — проговорила она голосом очень уставшего, но недоброго человека. — Куда? — Я лучше прямо на дороге буду сидеть, чем соседствовать с… — Уймись. Он ответит за свою глупость. А ты не раздувай. Или не слышала, что я велел? Она вздохнула, желая повторить, чтобы он пропустил ее, но Торин двинулся на полшага вперед, заставляя отступить перед собой, и приказал негромко: — Иди обратно и ложись спать. И больше никаких склок, ни чтобы привести в порядок голову, ни из-за оскорбительных шуток. — Но я… — Я знаю, что у тебя не получается, — сказал он тише, — но ты постарайся. Иначе завтра никто никуда идти не сможет. — Но вы можете оставить нас. Мы же не хоббит, мы-то вам не нужны. Торин удержался от колкости и, промолчав на один долгий вздох, сказал настолько мягко, насколько сумел: — Филеас Фогг. Иди спать. Она послушалась и успела сама этому удивиться позже, чем осознала, что опять сидит за тем же камнем, на том же склоне, под тем же небом. Невдалеке у прикрытого костра переговаривались глухие голоса, слов было не разобрать. Фикс, взволнованная и изрядно напуганная всем происходящим, особенно ее коротким, но все-таки состоявшимся разговором с королем гномов, тихонько подошла к подруге и, наклонившись, мягко положила руку ей на плечо. — Как ты себя чувствуешь? В ответ получила монотонное: — Осознание того, что мы уже в альтернативной вселенной, и есть неотъемлемая часть этой альтернативной вселенной. Более того, оно ни на что не влияет, поэтому чувствую я себя в ней так же, как представляю себе это. — Пойдем к костру, там тепло, — вздохнула Фикс, выпрямляясь, и посмотрела в сторону двух широких, почти квадратных силуэтов. — Тебе бы поспать. Твое сознание уходит в какие-то далекие сферы и делает это бесконтрольно. — Отстань и иди играй своим сознанием. Гэндальфа, например, сотри. Что он тут делает? — Курит… Лорик, может, выпьешь? — спросила Фикс, лелея последнюю надежду. — Незачем. — Успокоишься, согреешься. — Не нуждаюсь. Зубы у Филеас тихонько постукивали друг о друга, и этот стук выдавал ее состояние в темноте. Девушка сомкнула губы и зажала рот рукой, но и она тоже дрожала, чтобы удержать первую, пришлось поднимать вторую — и вот уже всю ее колотило целиком. — Лорик, — шепотом позвала Фикс, но, не дождавшись ответа, ушла. Она осторожными шагами, два раза споткнувшись, приблизилась к тихо переговаривающимся гномам и встала за спиной Двалина. — Безнадежно, — проговорила она. Торин помолчал, а потом сказал коротко: «Но возможно», — и отошел к своим брошенным на землю вещам. Он вытащил из походного мешка тонкое одеяло, на котором обычно спал в пути. Проходя мимо поставленного в дозор у костра Бофура, кинул на него, пострадавшего от собственной неосмотрительности, тяжелый взгляд и велел отдать и его скатку тоже. Бофур с выражением безграничной скорби, стащил валик с соседнего камня, а потом еще долго смотрел в спину удаляющемуся королю с выражением безграничного восхищения. По его мнению, с этой полоумной, которая сначала бьет и потом не разговаривает, не стал бы иметь дело даже Двалин. Филеас сидела на земле, уткнувшись головой в подтянутые колени. Торин подошел к ней и подождал немного. Она не пошевелилась при его приближении, но вскоре вздохнула и выпрямилась, откинувшись спиной на камень. Заметив его рядом с собой, хотела задать вопрос, но не успела, потому что он бросил рядом с ней одно из одеял и приказал: — Это и свое расстели на земле. И не вздумай пререкаться, просто делай что говорят. Она посидела еще, но потом поднялась и непослушными руками, на которые, как ей показалось, в несколько рядов навесили гимнастические утяжелители, разложила одно одеяло поверх другого. Торин тем временем скинул плащ и методично расстегивал пряжки на кольчуге — темнота ему была не помехой, свое оружие и доспех он знал наощупь до каждой царапины и нитки на швах. — Ваше величество, могу я поинтересоваться, зачем ты… — Ложись, — перебил ее Торин и сбросил кольчугу. — Ты… — охнула Филеас. — Ложись, я сказал. Кафтан он снимать не стал, как и сапоги. Плотная стеганая материя одного и мех других способны были не только сохранить тепло владельца, но и не остудить того, кто оказывался близко — дальние походы, особенно зимой, подтверждали этот опыт. Она медленно, завороженная и напуганная одновременно, позабывшая о том, что еще две минуты назад ей казалось, что ум просто взорвется, что весь выдуманный чужой мир, убравший из нее самой возможность отдыхать, треснет по линии гор, развалится на части, рассыплется ручьями… она опустилась на жесткую постель, слушая, понимая, уже ощущая, но не веря, что рядом, позади нее ложится тот, спорить с кем было бесполезно даже в самой отчаянной и невыносимой для себя ситуации. Торин набросил на них двоих сначала одеяло, забранное им у Бофура, потом сверху собственный тяжелый плащ. Меховой воротник укрыл их плечи. Гном крепко перехватил женское тело поперек и притянул поближе к себе. Ее трясло, он чувствовал это руками. Он мерно и спокойно дышал — она ощущала это спиной. От невозможности положения, от еще одной дичайшей неловкости, про которую Филеас подумала, что нет для нее предела, от волнения, быстро запустившего кровь по венам — от всего этого и от горячего дыхания на затылке, девушка поняла, что ей стало теплее. И еще тише в голове. Уловив в себе это чувство, осознав его, она захотела успеть остановить все, что могло двигать сейчас королем гномов, потому что не понимала этого. Повернула голову и тихо сказала: — Я так не могу. — Я же могу, — прошептал он, но в его голосе не послышалось ничего, что могло бы сказать о его отношении к ней и к их положению. И потому у нее вспыхнуло обжигающее чувство досады от того, что ничего не случилось, когда она повернулась к нему вполоборота, и уже единожды знакомое чувство стыда от того, что она сейчас надеялась, будто случится. Она многое не успевала в последний день, но сейчас успела, все-таки успела подумать о том, что этот гном что-то преодолел в себе, какое-то внутреннее сопротивление, и переступил через привычное отношение к людям, к чужакам. Переступил и сделал то, о чем его не просили, не ждали и не знали, как принять. Он сделал это не без причин, но, как всегда, известных только ему одному, пусть сам он мог не давать себе в них отчета. Другим было известно и того меньше, а уж ей-то он и вообще никогда ничего не скажет, останется только догадываться. Но даже хваленая женская интуиция не может работать бесконечно да еще и в измученном бодрствованием рассудке. Филеас подумала, что в своих попытках постичь всё и всех разумом ли, чутьем ли, иным ли, если таковое было, она уже больше никогда не отдохнет и… …широкая ладонь тяжело опустилась на ее лоб, скользнула ниже, прикрыла глаза, царапнув мозолистыми подушечками правый висок. И осталась так, на лице. Сложное движение, никогда прежде ни в чьем исполнении не встречаемое. Никто ей так не делал — ни в детстве отец, который очень хорошо знал, насколько его дочь не любит засыпать при самом тусклом свете, ни во взрослой жизни муж, тоже знакомый с этой ее капризной привычкой. — Спи, — шепнул Торин равнодушно, но достаточно властно, чтобы не возникло желание ему возражать, а потом добавил то, из-за чего Филеас вдруг поверила в свое бедственное положение, хоть в течение бесконечных часов не хотела его признавать: — Спи, иначе сойдешь с ума. А дело это скверное. Она попыталась сострить: — Ты знаешь наверняка? — Просто поверь. Спи. Она подчинилась, а он успел этому удивиться, но больше ничего не успел, потому что тоже уснул. Потому что тоже не спал давно, с самого Ривенделла, но ни по одному гному никогда нельзя понять, что он устал. Потому что открытость несвойственна подземному народу ни в каком виде.