Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Ночь прошла спокойно, как и все предыдущие. Мистер Бэггинс не проснулся ни разу до самого утра, встретившего всех тусклым светом и постоянной мыслью о дожде. Гэндальф тоже неплохо выспался, сумев избавиться от тяжелых дум, а среди гномов ворчливо встречали новый день только Нори и Балин. Своим решительным словом Двалин велел в эту ночь дежурить по двое, раз уж они оставили горящий костер, и для этих гномов смена пришлась как раз на зябкий холодный рассвет. Лагерь пробуждался медленно. Первый котел горячей воды уже закипел, когда почти весь отряд собрался у костра. Кто-то протягивал руки к огню, чтобы согреть их, кто-то вытаскивал из кострища ветку с красным горящим концом, чтобы прикурить от нее, кто-то по-отечески ворчал, что брат курит натощак, а это не дело. Постепенно разговаривать стали громче, бодрее, смех звучал все чаще. До той минуты, пока Фикс обеспокоенно не покрутила головой, а Двалин, заметив это и поняв ее беспокойство, не прогудел: — А где вторая? Разговоры стихли, но уже скоро на бородатых грубых лицах поблескивали лукавые улыбки. Ори попытался встать и высказать предположение насчет Филеас и также отсутствующего узбада, но Кили усадил его обратно на камень и коротко шикнул. И началось… Нори тихо прикидывал: — Если на «Да они или нет»?.. Не годится. — Согласен, — кивнул Глоин. — Перед Торином кто устоит? — Перед Торином! — возмутился Балин. — Да не может быть, чтобы он сам, да еще к… Нет, точно нет. — Думаешь на «цела-не цела», если она сама к нему… ну того, — также шепотом спросил Фили. — Не, тоже не то. Какой смысл ставить на то, что точно не выпадет, а она точно цела, — вмешался Дори. — Он же ее не убил. Мы не слышали ни криков, ни хрипов. — Ну, тогда может «попытался или нет»? — встрял Бофур, но над ним посмеялись: — Это по тебе сразу было понятно, что ты «попытался — и нет», а тут как разберешься? — Ну, спросить можно. — Доспрашивался уже. Иди вон, сапфир у глаза подлечи. — Ну, так и поймем, а что? По синяку. Если он будет. — А если не будет? На что считать? «Попытался — и нет» — это может быть синяк, а может и не быть. И еще синяка может не быть, если «попытался — и да». И тогда нам как? — А синяк может быть у кого? Если попытался кто? — Ты-то хоть не лезь, когда старшие разговаривают! — Да ну вас всех к гоблину в подмышки! Все ерунду какую-то выбираете. Это же Торин! — Вот именно, что Торин. Я повторю — разве же перед ним кто устоит, коли он только и подумал бы? — Я же не об этом, дуралеи. — А я об этом и о том, что он даже не думает, тем более в отношении человечки, кем бы она ни… — Так, может, тогда она думает? — Ну с чего ты взял? Если бы она чего такого думала, было бы видно. Не гномка же, все наружу. А по этой не поймешь, стала ли бы она чего там пытаться или не стала. — Определяйтесь быстрее, наобум я ставить не буду. — И я тоже. Только наверняка. — Да, не тяните, надо выбирать. Давайте на простое, точное и очевидное. — А по сколько? — Да подожди ты со счетом, пока с предметом непонятно! Фикс сидела, приоткрыв рот, и только молча переводила удивленный взгляд с одного гнома на другого. Щеки ее смущенно и одновременно возмущенно розовели. Ей хотелось встать и уйти после обидного про «человечку»; хотелось узнать, что имелось в виду под «кем бы она ни…», потому что она помнила о Балине — этот гном просто так ничего не говорил. Но она помнила собственные давние слова насчет того, за кого их с Филеас принимают гномы. Приказ не выяснять отношений тоже помнила и собиралась его соблюдать, даже несмотря на то, что того, кто этот приказ вечером отдал, сейчас среди гномов не было. Поэтому молчала и надеялась, что все разъяснится позднее. У хоббита было похожее выражение на лице и недоумение в голове, а вот Гэндальф довольно ухмылялся в седую бороду — он уже становился свидетелем того, как гномы делают ставки. Обсуждение решили не затягивать. Обсуждаемые могли проснуться, и тогда выбор предположений существенно бы уменьшился. Гномы пришли к единому мнению — надо выяснить, спит ли их король с человеческой женщиной в обнимку или нет? Как только они все определились и с суммами тоже, а Глоин собрал со всех желающих ставки, Балин повернулся к хоббиту: — Ну, мистер взломщик, теперь твоя очередь. — А при чем тут я? — удивился Бильбо. — Или я тоже должен поставить? — Можешь, если хочешь. Но тебе нужно будет пойти и узнать — что и как за теми камнями. За спиной Фикс Двалин передал монетку Глоину, после чего выпрямился с самым невинным видом, на какой только был способен. Ему не хотелось упускать шанса поспорить с товарищами, но и мысль, что красивой девушке, одаряющей его своим вниманием, может не понравиться то, что предметом ставок является близкий ей человек, тоже посещала его голову. Внимания лишаться он уже не собирался. Но и деньги никогда не считал лишними, пусть тратить их давно не приходилось. Дорога по большей части не предусматривала покупок, и нередко обмен монетами гномы позволяли себе только внутри отряда в таких вот спорах. Хоббит заметался под направленными на него взглядами. Гномы смотрели серьезно и нетерпеливо, Фикс — растерянно. Хитро улыбающийся волшебник тоже поддался всеобщему интересу и копался в своей дорожной суме в поисках денег. — Я так понимаю, выбора у меня не много, — вздохнул Бильбо. — Ты единственный, кто может подойти бесшумно, — Балин наклонил голову. — А иначе мы не узнаем наверняка. Мистер Бэггинс вздохнул и посмотрел на свои все еще припорошенные серой пылью ноги — причину рекомендации его гномам со стороны Гэндальфа и причину того, что сейчас ему предстояло поступиться своим представлением о добропорядочности и идти за кем-то подглядывать. «Ну что ж, — подумал он, поднимаясь, — спящий Торин вряд ли страшнее спящего дракона. Надо же с чего-то начинать. Хотя, если он узнает, ради чего его потревожили…» Он все же пошел, ступая медленно и тихо. Остановился за большим обломком скалы и, затаив дыхание, выглянул. Торин лежал на спине, закинув руку за голову. Вторая рука крепко сжимала в кулаке край наброшенного походного одеяла. Хоббит подумал, что королю опять снится, будто он и все кругом в опасности. Балин как-то рассказывал, бывают порой у его величества такие кошмары. Но лицо гнома сейчас оставалось спокойным, хотя черные брови были привычно сведены, будто он бодрствовал и смотрел на что-то, ему не очень нравящееся. Девушка лежала недалеко, но не рядом, спиной к Торину, свернулась под его кожаным плащом, накрывшись с головой. Только остроносые сапоги торчали из-под меховой оторочки. Бильбо прикинул на глаз расстояние, разделявшее Торина и Филеас — гномы дотошны и могли потребовать цифр, желая разобраться, что относить к какому утверждению. Получалось около полутора футов. Но вдруг Торин открыл глаза. Хоббит успел встретиться с ним коротким взглядом прежде, чем юркнул за камень. Он обругал себя за то, что думал только о чутких ушах, но забыл про мнительность и подозрительность каждого представителя подгорного народа. Можно застыть камнем и не дышать, но если гном почует, что за ним наблюдают, он проснется тут же, дозорного не нужно. Одно лишь утешало мистера Бэггинса, пока он на полусогнутых ногах возвращался к костру — Торин мог просто не успеть понять, кто подсматривал за ним. Однако тот узнал его прекрасно. Он еще успел удивиться, для чего бы это хоббиту высовывать любопытный нос из-за укрытия, всяко не для того, чтобы полюбоваться, как спит его наниматель. Потом Торин покосился на лежащую рядом женщину, прикинул пару мыслей друг к другу и чуть улыбнулся. Наказывать скучающих в дороге товарищей он не намеревался и вообще решил не подавать вида, что понял их интерес и сколько для кого он может стоить. Ему самому стало любопытно — кто и на что поставил, но выяснить сразу не было возможности. Он точно знал, что через пару часов кто-нибудь да проболтается о споре, а потом начнется обсуждение подробностей, так что все равно все выяснится, надо только подождать. Гном стянул с Филеас свой плащ, в ответ набросил на нее одеяло. Когда он уже почти завернул за тот же валун, за которым скрылся испуганный Бэггинс, то оглянулся на нее, по-прежнему спящую. Ему показалось важным сделать так перед тем, как все снова зажили бы своими привычными и только им до конца известными жизнями. Или неизвестными. Или не до конца. Он знал о ней немного. Однако иногда его посещало ощущение, что эта женщина знает о нем самом больше, чем он может себе представить границы ее знания, но потом вспоминал обстоятельства их встречи, цели ее похода, обрывки разговоров и отметал свои подозрения. И сейчас он их отбросил раньше, чем шагнул прочь. Она зевнула и повернулась… Вернувшийся мистер Бэггинс коротко шепнул: «Порознь», и удалился, прихватив с собой кружку чая и кусок хлеба с сыром. Гномы принялись делить деньги. Большинство участников спора ворчали из-за проигрыша. Двое удачливых — Двалин и Оин — получили тяжелые кошельки и остались весьма довольны. Когда подошел Торин, все притихли. Настроение короля, так или иначе, в отряде научились чувствовать или разделять интуитивно. Нынче все довольно быстро поняли, что его величество не станет, как вчера, заявлять о вырывании языков и вообще к наказаниям не склонен, вполне спокоен и почти добродушен, хоть и привычно хмур. Поэтому через минуту разговоры возобновились. Балин принялся рассуждать о том, какой тропой лучше идти. Гэндальф напомнил, что они собирались все равно выходить на единственный перевал и тот уже недалеко, а выбор троп очень невелик. Потом они принялись спорить, в какое время суток там лучше оказаться. Двалин придвинулся к Фикс и сказал: — Захочешь чего-нибудь, чего сейчас нет — будет. Она подумала немного и молча кивнула, чуть тронув его лукавым взглядом голубых глаз, чем привела гнома в невероятный восторг. Он не знал, что для Фикс это согласие не значит больше, чем простое «Я учту». Как и она не была в курсе, что ее короткий кивок оказался серьезно воспринят как «Я согласна». Однако, как часто бывает, сейчас эти двое удовлетворились тем, что каждый хотел узнать, а вовсе не той правдой, которая стояла за утверждением и ответом. Перелив в котелок горячей воды и собрав нехитрый походный завтрак на одного, Фикс отошла от группы гномов, начинающих обсуждать следующие ставки. Торин в разговоре участия не принимал, никаких запретов не возводил, потому что желание отыграться того, кто только что проспорил, почти священно. Желали все, кроме Двалина и Оина. Фикс задержалась за одним из скальных обломков, подслушивая, о чем гномы договариваются на этот раз. Как только они принялись говорить о деньгах, она двинулась дальше. Разбудила Филеас, заставила ее умыться и проследила за тем, как та собрала в отдельные валики три одеяла — одно их, два чужих. А потом спросила: — Помнишь Царевну-Несмеяну? — Конечно. И что? — Они, Лорик, решили, что ты как раз такая, и сделали ставки на то, кто тебя рассмешит. — Так, значит… — Филеас провела руками по голове, собирая с лица растрепанные волосы. — А кто должен выиграть? — Сама решай. — Решу. Не сомневайся, — сказала она и вонзила зубы в эльфийский хлеб. Пока она жевала, задумчиво глядя на горизонт, затянутый серыми тучами, Фикс стояла рядом и молчала, не мешая подруге размышлять. Филеас сначала долго хмурилась и бросала на все, что ее окружало, недовольные взгляды, но потом вдруг ее лицо просветлело. Она стряхнула со свитера крошки, нахмурилась уже нарочно и, подхватив два чужих одеяла, направилась к костру, где с самым сердитым видом отдала одно Торину, за вторым потянулся Бофур. Не успел еще Кили произнести первую заготовленную шутку, как вдруг Филеас растянула губы в задорной улыбке и уже через миг засмеялась. Окружающие не находили для этого оснований и недоуменно переглядывались. — Ой, простите, — сказала она сквозь смех. — Я шутку вспомнила… У нас как-то сказали — «Выходит трезвый гном из таверны…» Собственно — все. Она подтянула к себе свой рюкзак и принялась в нем копаться в поисках расчески. Хохот дюжины глоток сотряс горы до основания. Веселились долго, чуть ли не утирали друг другу слезы. Ровно до того момента, когда Глоин понес ей мешочек с деньгами. — Это твой выигрыш, — сказал он. — Ты рассмешила себя сама. Филеас сцапала добычу с широкой ладони, слишком быстро для того, кто ее не ожидал, и припрятала в кармане куртки достаточно проворно для того, кто заранее решил, куда положит полученное. — Нечестно обманывать в споре, — заметил расположившейся неподалеку Торин. — Я не нарушила ваших правил. Ничем. К тому же, нам не помешают деньги, а у меня в кармане нет ни монеты. Кто знает, куда нас забросит дорога? Надо иметь про запас не только эльфийский плащик, но и возможность заплатить за что-нибудь тому, кто встретится. — И все равно, — он неодобрительно приподнял черную бровь. — И все равно, — улыбнулась Филеас, похлопав себя по карману куртки. Торин отвернулся, изучая уходящую вверх узкую тропу. И прислушался к обрывкам доносящихся до него разговоров. — Она все портит, любую игру, — ворчал Глоин, и его недовольство было объяснимо, как и несколько поддержавших его голосов, принадлежавших проигравшим. — И вечером, и утром. Одна скука или убытки. Так невозможно, надо что-то делать. — Увы, господа гномы, — тихо сказала Фикс. — С ней ничего не сделаешь. — Можно просто не спорить ни на что, с ней связанное. — Да ну, вы чепуху городите и наговариваете. Проиграли — умейте принять. Думать надо было лучше, а не сваливать на женщину все подряд. — Вот ты-то бы молчал. Тебе просто повезло. — Ага, дважды такая удача. Теперь твои денежки у меня и потому, что я не всех людей поголовно глупцами считаю. — Ой, тоже мне, знаток людей выискался! — Да уж поумнее тебя. И побогаче. Гномы долго и усердно ворчали и переругивались, но никто всерьез не злился. День начинался в привычных настроениях. В нескольких шагах позади Торина по-прежнему сидела Филеас Фогг и, погруженная в свои мысли, неторопливо расчесывалась. Она не смотрела на подгорного короля. Он тоже не торопился к ней оборачиваться. Когда девушка переплела косу и по старой привычке закрутила ее в пучок, он медленно повернул голову и сказал: — Ты ведь раньше другую прическу носила, а не одну простую косу. Она застыла, глядя на него снизу вверх очень удивленно. Потом рука, державшая волосы, опустилась, коса размоталась по всей длине и упала на грудь. Много лет Филеас носила на голове большой тяжелый пучок, он крепился двумя упаковками шпилек. Но гном об этом знать не мог, и сейчас она немало напряглась, потому что посчитала его вопрос за опасность. Привычки всегда выдают людей, на них попасться на лжи, как бы красиво она ни была выстроена, проще всего. — С чего ты так решил? — прищурилась Филеас. Торин хмыкнул: — Это очевидно, — и добавил серьезней: — Я понимаю — что-то случилось, и оно заставило тебя сменить привычный вид. Но твои руки помнят другие движения. Филеас задержалась с ответом. От пучка на затылке она отказалась совсем недавно и только потому, что шпильки остались всего две, и они ничего не держали. Остальные валялись на бесконечно далеком столе в уютной квартире, снятые, чтобы дать голове и шее немного отдохнуть к вечеру… Она покрутила в пальцах кончик длинной косы, сдерживаемой одной из цветных «резиночек», нашедшихся у Фикс. Хотела ответить какой-нибудь беспредметной колкостью, но Торин опередил ее: — Прическа может многое сказать даже о человеке… И ты правильно поступила, что сменила ее в дороге на более простую. Ей тут же вспомнился обмен кольцами, Балин с поклоном и замечания Фикс о поведении. Сейчас все вместе и этот короткий разговор сложилось бы в единую мозаику, которую Филеас разрушила, если б решила, что в картинке нет нужды, но есть опасность, или приняла и усилила ее, если б увидела еще большую полезность. Однако, интуитивно понимая эту картинку, но до сих пор не сумев определить к ней отношение, она, спавшая, но не выспавшаяся, просто не успела подумать обо всем сразу. И потому сказала в ответ первое, что пришло ей в голову. — Не только твое одобрение говорит мне, что я не ошибаюсь, ваше величество. Торин помолчал немного, а затем, начиная поворот с широкого плеча, негромко бросил: — Филеас Фогг. Пройдемся. Он повернулся и, неторопливо и тяжело ступая, зашагал вниз по тропе. Шел, опустив черноволосую голову и сцепив руки за спиной. Филеас догадалась, вспомнив все, что знала про язык тела и жесты — сейчас король гномов решал проблему. Торин действительно для себя решал кое-что. У него было множество вопросов к этой женщине, но про часть из них он думал, что знает ответы, а из второй части не мог выбрать, с какого начать. Все казались важными и рано или поздно должны были быть заданы. Но перед тем как сделать со стоянки первый шаг вниз по каменному склону, он обратил внимание, как близко друг к другу сидят у костра Двалин и Фикс. Когда лагерь остался достаточно высоко и далеко позади, чтобы голоса остальных лишь угадывались, Торин пошел медленнее, дождался, пока Филеас поравняется с ним на тропе, и спросил: — Фикс тебе сестра? — Разве наши с ней родственные или не очень связи имеют какое-нибудь значение? — В общем-то, нет. Разве только одно — может получиться, что ты врешь в этом, а значит, во многом другом. — Насчет сестры я тебе не врала, а если и врала, то не тебе. — А кому врала? — Тот пусть меня и спросит. — Значит, во лжи ты признаешься, — кивнул он. — Конечно, бывает, что я говорю неправду, но не просто так или потому что мне нравится врать. Ложь полезна только для чего-то, иначе, какой в ней смысл? К тому же я никогда не вру по существу, если только в мелочах. — Из мелочей и собирается мир. Ответом ему было молчание, и когда он повернул голову, то увидел, что Филеас беззвучно смеется. — О, пожалуйста, вот только со мной не играй в мирозданческие пазлы! — она махнула рукой и заговорила серьезней: — Умный увидит правду и за толстой завесой лжи, а глупому эта завеса необходима, с ней удобнее живется. Тебе, как гному, это должно быть близко и понятно, вы довольно скрытный народ. — Скрытный, но не лживый. Молчать и врать не одно и то же. — Соглашусь. Но я не гном. Поэтому добиваться похожей скрытности я буду не только через молчание. — Есть что скрывать? — Я ничем не отличаюсь от тех, кто скрывает свое, желая его защитить. Дела, в которых можно помешать. Веру, которую можно поколебать. Надежды, которые можно разрушить. Личное, которое можно поранить. Каждый из нас оберегает свое. Тебе твоей скрытности и молчания достаточно. У меня, если будет мало молчания, то будет вранье. Но в итоге у нас одна цель — защита ценностей. Торин неторопливо мерил тяжелыми шагами землю. — Я не встречал на Западе людей, ведущих подобные разговоры, — сказал он наконец. Филеас снова рассмеялась: — Готова поспорить, что я вообще единственная человеческая женщина, с которой ты в жизни разговаривал на темы не торговые или не кузнечные. Человеческий род все разве только не ненавидят, а женщин и за людей-то не считают. Ниже нас только орки, хотя, если ты скажешь, что люди заслуживают подобного к себе отношения, спорить я не стану. Они, как никто иной, виноваты в своих бедах сами. На фоне вполне четко прописанных и прорисованных прочих народов, люди слабы, переменчивы, ненадежны, болезненны и, как ты уже заметил, лживы. Но мы легко обучаемся, быстро усваиваем то, на что у гномов или эльфов уходит на порядок больше времени. За короткую жизнь успеваем не так уж и мало. Мы любопытны и всегда стремимся к чему-то, что познать тяжело или невозможно. — Ты говорила, на Востоке нет ни эльфов, ни гномов, — заметил Торин. — Откуда тогда тебе известно что-то о чужих вам народах? — Я говорила? М-м… Мы любопытны. Стремимся узнать о том, чего не понимаем. Многое додумываем. Кое-что придумываем. В чем-то угадываем. — Опять врешь? — Нет. Зачем? Сейчас мне это не принесет пользы. Торин прошел еще несколько шагов и затем остановился, обозначая важную часть разговора. — Ты принимаешь решения, не советуясь, — произнес он, не глядя на Филеас. — Ты не можешь принять подарок, не ответив на него. Мне известно, что вас похитили и увезли далеко от родни. Хлопоты собирались оправдать, расходы — изрядно окупить. А ведь вы, как пытаетесь всех убедить, всего лишь никто и ничто. Две человеческие женщины, без оружия, без охраны. Без рода занятий… Он резко повернулся и чуть качнулся к ней: — Как имя твоего отца? — Владимир, — сказала Филеас, настораживаясь и пугаясь слетевшей с языка правды. — Врешь? — Нет. — Хорошее имя, — тише и спокойней сказал Торин. — Я не встречал точно такого, но оно очень похоже на гондорское. Выразительное, звучное… Простолюдинам таких не дают. Удивленная еще одним его выводом, она хотела сказать, что не стоит быть столь скоропалительным в суждениях, но отвлеклась на короткую мысль: гномы считали их с Фикс если не совсем благородного, то уж точно не деревенского происхождения, и в том виделась некоторая польза. С девушками общались вежливо, без пошлостей, вольностей и шуток, про которые подспудное опасение заставляло думать, что они не стали бы отличаться добротой, если бы гномов ничего не сдерживало. Бофур неудачной остротой заслужил осуждение лидера и товарищей, а могло оказаться иначе или не могло, вели бы себя гномы по-другому, имей они дело с человеческими женщинами низкого сословия — сами девушки не сказали бы наверняка, а Филеас ставить эксперименты не хотела. Чутье подсказывало ей, что лучше продолжать держаться имеющегося статуса в умах их спутников и не уточнять, аналог какого ранга гномы приписывают ей и Фикс. В том, что они что-то приписали, она уже не сомневалась — услышанное от нее про плен и про якобы возвращение из него домой Гэндальф гномам пересказал, остальное они добавили сами, собрали из видимых мелочей. Вот только именно сейчас перед королем гномов почему-то захотелось сказать правду. И, наверное, она призналась бы во всем именно ему, потому что именно в его глазах и уме увидела собственную ложь, достигшую враз какой-то критической точки, края, через который все переливается и плещется, но тут он задал новый строгий вопрос: — Как тебя зовут? — Филеас Фогг, — ответила она не задумываясь и слишком поспешно, чтобы последовать за только что возникшим желанием быть правдивой. — Врешь? Она замялась: — Вру, — и кивнула, поняв, что нужный момент упущен. Торин сжал губы в почти невидимую ниточку: — Не хочу идти по одной дороге со спутником, полным лжи и способным предать. Филеас разозлилась и свела брови. Голос ее зазвучал почти грозно: — Успокойся, ваше величество. Сколько бы я ни врала, предательства от меня ты не дождешься. — Придется повторить для тугодумных — не хочу идти с лжецом и предателем. — Ну, раз уж ты приписываешь все и ничего не разделяешь… — она вздохнула, зябко повела плечами и медленно двинулась дальше по тропе. — Хорошо, я все услышала, поняла и решила: мы справимся без вас. Наша дорога не касается вашего похода, и потому мы ничем не станем цепляться за ваше общество и навязываться. Идите честным и верным составом. — Что-то ты слишком легко отказываешься от преимуществ совместного путешествия, — заметил он с подозрением. — Это какие же преимущества?.. Впрочем, не стоит нам ругаться и этим отвлекаться. Если наши дороги разойдутся, проблем решится больше, чем возникнет неприятностей. Для каждой из сторон. Мы оставим вас, как ты этого хочешь, но, я надеюсь, в твоем отряде не возникнет споров и разногласий по этому вопросу. — Что ты имеешь в виду? — Двалина. И его нескрываемые симпатии. — Ты про Фикс? — Да. — Она тоже полна лжи? — О-о! — с наигранным изумлением протянула Филеас. — А того, кто говорит правду, ты бы оставил при себе, не вдаваясь в подробности его правды? — она покачала головой, разочарованная его вопросом. — Да, я про Фикс. Нет, не полна. Ее душа радеет за совершенно иные вещи, чем моя, и мы слишком по-разному относимся к одному и тому же. Но знай — если ты попытаешься о чем-то расспросить ее, получишь примерно тот же результат, что и от меня. Да, она не будет тебе врать. Да, она будет выглядеть в твоих глазах честной и заслуживающей гораздо большего доверия, чем я. Но что это изменит? — Это изменит отношение к каждой из вас. — А оно уже есть? Какое тебе дело до двух человеческих баб, без рода, без племени, идущих куда-то по своим мелочным делам? Что тебе в нас, ваше величество? — Не так много, но и не так мало. Филеас подумала и покачала головой, соглашаясь с собеседником и со своими мыслями: — Понимаю. Ты король, а стало быть, беспокоишься не о себе… Ну что ж, поделись со мной своими тревогами, может быть, моя лживая натура все-таки сможет быть тебе полезной и в чем-то помочь. — Тогда слушай, — Торин снова остановился и заговорил строго: — Если Двалин не считает нужным скрывать свои симпатии, значит, он знает что делает. Он мне друг и родственник. Я не хочу думать, что он ошибся в своем выборе. Но также я предпочитаю знать, с кем он связывается, и знать это лучше, чем знает он сам. Для того чтобы уберечь его от беды, если таковая нависнет над его судьбой, за которую он сам может стать не в ответе, если твоя Фикс предаст его намерения. Она захлопала ресницами: — Я поняла тебя меньше, чем понимала эльфов. Можно чуть проще и прямолинейнее? — Если гном связывает свою жизнь с человечкой, это должна быть лучшая и достойнейшая представительница своего народа, — ответил Торин, помедлив. — М-м, как интересно. Человеческая элита выше презираемых, но ниже уважаемых, однако среди разрешаемых, хоть не очень одобряемых… Типа, «второй сорт — не брак, сойдет и так», — Филеас задумчиво покусала губы. — И что же, ваши кузнецы и шахтеры могут жениться только на королевнах рода людского? С чистой кровью и кристальной душой? — Дело не в происхождении… но оно учитывается. Она немного помолчала, глядя вдаль, прежде чем сказала: — Я услышала тебя и поняла. И даже помогу тебе немножко, несмотря на свою змеистость и гадючность, — с недобрым прищуром глянула на короля гномов. — Чтобы ни у нас, ни у вас не было больше никаких неприятностей, скажи Двалину, что Фикс из семьи торговцев рыбой. Тогда он от нее отстанет раз и навсегда, и уже никому — ни ему, ни тебе — не будет дела до того, что она собой представляет как личность и насколько кристальна ее трепетная душа. — Про семью — правда? — Сам как думаешь? — Думаю, сейчас ты врешь, потому что преследуешь какую-то цель. Отбросив всякое ехидство и злость, Филеас мягко улыбнулась: — С тобой становится трудно иметь дело, ваше величество. Ты слишком быстро учишься. — С тобой тоже нелегко, потому что ты уже не кажешься мне лжецом, даже со своей неправдой. Эти его слова заставили Филеас остановиться, и она подумала, что сможет и успеет сейчас задать свои вопросы, что лучшего момента не сыскать, и поскольку удача, кажется, на ее стороне, то будут на них ответы. В честности отвечающего у нее не было повода сомневаться. А интуиция могла подсказать нужные и важные слова. — Я тоже хочу у тебя кое-что узнать. — Спрашивай. Она постояла, катая остроносым сапогом небольшой камешек в серой пыли, потом отпихнула его подальше от себя: — Мы вышли из Ривенделла на рассвете. Вы еще оставались, но вряд ли покинули его следующей ночью. Мы идем медленно, но не очень. И если бы вы вышли из Дивной Долины не в течение того же дня, что и мы, а на следующий, то догнали бы нас не вчера, а сегодня. — Все верно, мы собрались и вышли после полудня. — То есть вы не беспокоились, что эльфы будут вас удерживать или отговаривать, что вам, возможно, придется покинуть Ривенделл тайком… — вкрадчиво проговорила Филеас. — Ты считаешь, мы могли бы сбежать? — спросил он, в голосе послышалось возмущение. — Мы попрощались с теми, кто помог нам, пусть даже это были эльфы. Они дали нам то, что потребовалось, ответили на наши вопросы и пожелали удачи в дороге. Причин уходить тайно не было. Или нам в Домашнем Приюте грозила какая-то опасность? Она видела, что Торин начинает гневаться, но продолжала говорить спокойно, хотя собственное сердце волновалось и билось. — Судя по твоим словам — не грозила… — Тогда к чему эти вопросы? — Я не так много знаю, как тебе кажется, ваше величество, или как мне бы хотелось. Иначе бы я не спрашивала. Но ты разрешил мне узнать, и я еще хочу уточнить. Торин кивнул, позволяя ей продолжать. — Почему вы идете пешком, без единого пони? — В них не было необходимости. — А Гэндальф… — Филеас запнулась на небольшом камне. — Он ушел из Долины с вами или догнал вас позже? — Мы вместе пришли в Ривенделл и покинули его тоже не порознь. Она резко развернулась и пошла обратно, оставив за спиной короля гномов, который уже начал и злиться, и беспокоиться от ее расспросов. — Ну что ж… — шептала она себе под нос. — Кинонно — без пони, без мага и тайно. Канонно — с пони, с магом и открыто. А тут и по факту… Ой… — устало потерла переносицу и добавила почти неслышно: — Юльчик-Юльчик, из какого же воображения и соображения ты все это собирала?.. И ведь не спросишь — сама не знаешь, и я не знаю, и никто не знает. Торин шел следом и пытался прислушаться к ее речи, но не улавливал даже отдельных слов. Интересоваться напрямую не стал — после разговора о скрытности и защите ценностях он посчитал, что она может соврать так же легко, как недавно признавалась ему во лжи. Да и не виделось ему в отсутствующих пони и в Сером Маге ничего, что могло бы послужить опасностью. Все было просто — пугливые лошадки могли запаниковать на высоких тропах, огибающих скалы над обрывами по краю, а волшебник обещал помочь в походе и помогал немало. Это больше успокаивало, чем давало повод к подозрениям. Но волнение Филеас, вызванное его ответами, Торина немного насторожило. Гномы — скрытный и подозрительный народ. Но зная это за собой и считая это своей особенностью, они все же позволяют иметь право на скрытность прочим. И потому на середине обратной дороги в лагерь Торин решил, что если Филеас Фогг захочет донести до него свои мысли, она это сделает. А доказательств того, что за ее вопросами стоит что-то важное или критическое, он не нашел и потому успокоился, довольно быстро подавив в себе неприятное предчувствие, цепкое и острое, непонятно откуда взявшееся. Оно вспыхивало не впервые. Последний раз — вчера, как только зоркий Балин разглядел выше по склону двух знакомых. Когда отряд поднялся по тропе, и Торин увидел Филеас — невысокую для человека, растрепанную, грозно сжимающую руку на длинном металлическом посохе, воинственно поблескивающую глазами, — он осознал, что причиной его предчувствия является она, но природу беспокойства не понял. И потому отложил размышления о ней на позднее время. У него накопилось много вопросов: хотелось узнать, из-за кого они с Фикс спорили тогда, на ривенделльской поляне, потому что Двалин иногда порывался выяснить, кто выиграл из женщин, чтобы определить, кто проиграл из них с Торином; он считал полезным выяснить их планы насчет пути на Восток, но не знал, как самому к ним относиться — радоваться или огорчаться, если их дороги разойдутся или пойдут вместе; он хотел от самой Филеас услышать рассказ о том, в какой дом они возвращаются — короткие объяснения всезнающего Гэндальфа не удовлетворили его любопытства. Вместо всего этого и прочего при сегодняшней возможности он спросил про сестру и про отца и достаточно сделал для себя выводов за время разговора, чтобы не пожалеть о том, какой вопрос он выбрал. Когда они вернулись в лагерь, все до единого путники были готовы к отходу, костер потушен и присыпан землей и камнями, следы пребывания уничтожены. — Друзья мои, — сказал Гэндальф, рассматривая снежные шапки горных вершин, — вряд ли мы успеем выйти на перевал сегодня засветло, но нам все равно следует поторопиться. Не хотелось бы встретить ночь на горной тропе. Тем более что я предвижу непогоду, которая не обойдет нас стороной. — Надеюсь, Гэндальф, ты достаточно прозорлив и предвидишь еще и пещеру, в которой мы укроемся от твоей непогоды, — усмехнулся Торин, закидывая за спину объемный мешок; гномы одобрительно загудели, Филеас тоже улыбнулась. Фикс одна не обрадовалась простой шутке, хотя в словах подгорного короля не было ничего неприятного и пугающего. А вот в его усмешке было. И не просто пугающее, а удивительно знакомое. Фикс посмотрела на подругу и напряглась еще больше. Взгляд ее заметался. Торин улыбался левой половиной рта. Филеас привычно кривилась правой. Прикрыв глаза, Фикс подумала, что вот так, наверное, улыбается беда — одной целой улыбкой на двоих разрозненных людей, не-людей. Не важно… А когда открыла глаза, гномы уже поднимались по узкой тропе. Она пропустила мимо себя Двалина, показав, чтобы он не задерживался возле нее, потом мистера Бэггинса, как обычно держащегося в конце отряда. Когда последней приблизилась Филеас, поправляющая на плечах рюкзак, Фикс спросила у нее тихо: — Лорик, поделишься, о чем вы говорили? — О тебе, радость моя, и о твоем моральном облике. — Я серьезно спрашиваю, — обиделась Фикс. — Так и я не в шутку отвечаю. Или ты думаешь, что стрельбу глазами и прочую уже почти интимную лирику, которую вы с Двалином устроили, никто не заметил? — Да ну какую интимную! — воскликнула Фикс и тут же, осекшись, зашептала: — При чем тут интим?.. А что, это так выглядит? — Не важно, как это выглядит. Ты ведь объяснишь мне быстро и четко — из чего состоит это твое кокетство. Фикс дернула бровями: — Да ну какое кокетство? Так, просто… В смысле, я подумала, вдруг мы не выберемся, — она наклонилась к уху подруги. — Я же помню все, что ты говорила и про законы, и про посудомоек с полами… И вот это — всего лишь соломка, которую неплохо было бы и подстелить… Филеас охнула от удивления. К ней не сразу вернулся дар речи, она очнулась, лишь когда донесся голос: «Не задерживайтесь!». Она тряхнула головой и беззвучно рассмеялась: — Ну знаешь… чтобы на всякий разный случай подстелить себе гнома… — Состоятельного мужчину, надежного, — поправила ее Фикс и насупилась. — Других мы тут пока не видели, но если что… — То есть ты все-таки нашла, как остаться и зацепиться, — Филеас ее словно бы не слышала и на нее не смотрела. — Красиво, ничего не скажешь. Так цинично не смогу даже я. Даже в моменты полного отказа чувств… Юльчик, ты неотразимо прекрасна в своей романтичности и удивительно сердечна в своей чувствительности. Она осуждающе покачала головой: — Не уверена, что хочу тебе верить. Единственное, на чем пока остановлюсь — это на том, что я буду думать, будто ты немножко заинтересовалась этим сильным, смелым и преданным гномом, но опасаешься, что я подниму тебя на смех или начну осуждать твою возможную измену. И потому выдала мне что-то, отдаленно и неуклюже напоминающее жесткую логику и доводы рассудка. — Но я… — Помолчи. Не порти о себе мнения, Юленька, даже моего. Потому что… как ты там говорила? «Такую тебя я не знаю»? — Филеас перехватила металлический посох поудобней, шагнула на тропу и обернулась: — Более того, и знать не хочу. Потому что то, что ты пытаешься утверждать — нечестно и неправильно. Уж лучше будь замужней дамой, пожелавшей изменить своему мужу, чем бездушной лицемеркой, которая ради собственного благосостояния предаст намерения того, кто не заслуживает никакого предательства. Она сделала несколько шагов, потом поднялась на валун сбоку от тропы: — Иди вперед. Если ты думаешь так же, как говоришь, то я предпочту видеть тебя со спины, а не чтобы ты стояла за моей спиной… сестренка. Фикс подняла воротник у пальто, и, спрятав лицо, прошла, как под прицелом, мимо. Когда повернулась, не выдержав напряжения, то увидела, что Филеас по-прежнему стоит на невысоком камне, что глаза ее закрыты, а голова покачивается, выражая согласие с какими-то ей одной доступными мыслями… День, начавшийся интересно и весело, для всех таковым не являлся. Молодые гномы, чью жизнь еще не успели заполнить тяготы настолько, чтобы о них помнилось каждую минуту, шли довольно беззаботно и не унывали даже тогда, когда первый раз громыхнуло. Балин, наоборот, при первых признаках наступающей грозы, насторожился и призвал остальных к повышенному вниманию. Уговаривать никого не пришлось — все гномы знали, что такое гроза у горных вершин, когда свинцовое небо словно можно потрогать за тучи, а место, откуда вырывается молния, кажется, находится у самого лица — настолько все близко и потому опасно. Хоббиту быстро и доступно все объяснили. Мистер Бэггинс и до этого на тропе вдоль обрыва шагал осторожно. Теперь же и вовсе напрягся, прижался к каменной стене и упрямо двигался вдоль нее, не приближаясь к краю пропасти. Один раз он шагнул неаккуратно, камень выскользнул из-под его босой ноги, сбил еще несколько камней. Они дружно свалились вниз, а хоббит, бледнея на глазах, смотрел на то, как темные точки тают в бездне. Стука их о землю или о другие камни он не дождался и пошел дальше, подгоняемый замечанием: «Мистер Бэггинс, поосторожней. Не приближайтесь к краю и держите уши востро. В горах часто что-нибудь падает — или путники или на путников». Бильбо поблагодарил заботливого Дори за совет и содрогнулся от страха быть погребенным под обвалом, когда посмотрел наверх и увидел над головой подъем скалы такой же бесконечный, как и спуск под ногами. Фикс уже давно шагала в середине цепочки, держась Гэндальфа. Метко ударенная совесть не позволяла ей приблизиться ни к Двалину, периодически на нее оборачивающемуся, ни к замыкающей Филеас, которая смотрела куда угодно, только не на нее. Сказанное между подругами днем волновало Фикс сильнее любого надвигающегося ненастья. Но как и с грозовыми тучами, она ничего не могла поделать с Филеас, старательно избегающей даже оказаться рядом, не то, чтобы обмолвиться словом. Да и слова никакие не приходили Фикс на ум. Стыдно было и без слов. Темнело быстро. Ветер становился сильней, дождь все не начинался, но дожидаться его под открытым небом не хотелось. Один из ударов ветра что-то тронул шаткое и ненадежное на скале, над тем местом, где отряд шел совсем недавно. Зашуршали камни, потом загрохотал их целый поток, становясь с каждым мигом все шире и мощнее. Каменная волна обрушилась на тропу, пересекла ее, не задерживаясь, но оставив кучу осколков, и унеслась вниз в ущелье. — Будьте осторожны! — крикнул Торин, хотя, что делать в случае подобного обвала представляли себе не все в отряде, а уж как конкретно должна проявляться осторожность в таких делах, некоторым было непонятно без точных указаний. Они прошли по сузившейся тропе еще несколько сотен метров, когда сбоку появился черный проем входа в пещеру. За спинами путешественников вновь загрохотало: новые камни, чем-то потревоженные, сорвались со своих мест и бросились вниз, некоторые остались на дорожке очередным завалом. На него оборачиваться не стали, стремясь поскорее убраться с тропы под безопасный свод пещеры. Внутри оказалось не очень просторно, но сухо и уютно. Присыпанный песком пол и ровные стены почти без изгибов приглашали располагаться, обещали отсутствие неприятностей. Гномы с облегчением поснимали со спин тяжелые тюки. Фикс сама, отказавшись от помощи Двалина, стащила с плеч свой мешок. Гэндальф, остановившись на пороге пещеры, всматривался в небо, затянутое клубящимися тучами и ждал, что вот-вот по скалам застучат первые тяжелые капли. Всеми молча, но единогласно могла бы посчитаться за удачу своевременность момента, в который нашлась пещера. Всем могло бы стать спокойней и уверенней оттого, что никто опасный не встретился по дороге и ничего не угрожало отряду, решившему переждать и ночь, и грозу в надежном укрытии. Все могло бы быть неплохо, но вдруг среди темных стен и усталых вздохов прозвучал низкий тревожный голос: — Где вторая?