Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Все чего-то боятся и люди тоже. Эти вообще всегда найдут, чего им бояться, причем найдут несознательно. При взгляде на них со стороны, возникает непонимание: чего именно они опасаются? что им терять? Их жизни коротки, их тела слабы, их разум не всеобъемлющ, их возможности ограничены — они уже в проигрыше и безнадежном. Но безнадежности люди тоже боятся. Полезно помнить, что человек может бояться всего подряд, потому что живет в мире, который сам по себе страшная штука, полная пугающих вещей — всего непонятного, других людей, недружественной природы. Еще необходимо понимать, что страх почти всегда порожден человеческим сознанием, но ему не принадлежит; когда жизни что-то по-настоящему угрожает, сознание покидает человека, уступает место чувствам и рефлексам. Сознание — источник эмоции, возникающей в случае серьезной опасности, но очень быстро оно вытесняется страхом, самой эмоцией. Способов избавиться от страха не так много, как способов его испытать, но все же они есть и довольно действенные. Во-первых, от страха можно спрятаться, запереться за дверью, сбитой из привычек, стереотипов и бессмысленных действий. Во-вторых, от страха можно убежать, примерно так же, как от неприятностей. В-третьих, можно броситься страху навстречу, выйти с ним на бой. Все зависит от ситуации. А можно просто остаться со страхом наедине. Надолго. Совсем наедине. И тут уж — кто кого. Собственно страх — это неприятное переживание, возникающее у человека, когда что-то угрожает здоровью или жизни, благополучию или положению в обществе, душевному равновесию или гармонии. Иногда это реальная угроза. Иногда — вымышленная, ведь человеческое сознание способно раздвинуть свои границы и породить масштабы, которые и само не может постичь до конца. Бояться того, чего нет, человек может и умеет. Порой он боится несуществующего сильнее, чем настоящего. Бывает страх кратковременный, он называется испугом. Это недлинная, но резко возникающая реакция на сильный или неожиданный раздражитель. Такая реакция является средним между страхом и рефлексом. Поэтому испугаться можно даже приятных вещей. Бывает еще паника, ужас — быстро возникающий и надолго задерживающийся страх, какой охватывает человека в минуту опасности. Сопровождается такой страх явными проявлениями: удушье, учащенное сердцебиение, мышечная слабость или наоборот судорожные движения, желание бежать без оглядки или невозможность двинуться с места. Ужас шире страха, больше его. Объятый ужасом человек не контролирует свое поведение и мысли. Паника может зайти еще дальше, способна в рекордные сроки выйти за пределы одного человека и передаться другим людям, хоть те, может быть, и не столкнулись с той же опасностью. Чем ближе один человек к другому, тем быстрее паника перескочит из одного сознания в соседнее. Но так же не будет ему принадлежать. Несмотря на общность, страх, ужас и паника — разные эмоции. Страх — это реакция защитная. Он помогает выжить, подхлестывает, заставляет действовать, изобретать. Паника и ужас разрушительны. Они — верная беда. Ужас парализует тело, останавливает или ломает мысли. Паника лишает людей человеческого; однако, при всей способности распространяться подобно вирусу от одного носителя к другому, паника, охватывающая человека в толпе, хоть и чудовищна, но не так для него губительна, как ужас, переживаемый в одиночестве. Несмотря на то, что в отдельно взятой стране долгое идеологическое время страх считался признаком малодушия, боялись все. Но при случае стремились показать свою смелость и презрение по отношению к боящимся и к страшным опасностям. При этом заявляли, что страха должно стыдиться, как проявления того, что недостойно жителя отдельно взятой страны. Обычно страха стыдятся, считая его позорным, он делает людей слабыми и глупыми. Но стыдиться всякого страха не нужно, он естественен, он делает людей людьми. Страх может заставить оказать помощь и проявить заботу о других, собраться с неведомыми в себе силами. Случаются моменты, когда страх делает человека умнее. Про такого не скажут осуждающе «Он со страха…», а кивнут одобрительно «Это с перепуга…». Страх — это не слабость. Это та сила, с которой, будучи в опасности, начинаешь цепляться. Когда Лора вдруг перестала чувствовать под ногами надежную тропу, когда повело и качнуло, когда первый сорвавшийся сверху булыжник остро ударил по плечу, именно страх скрючил ее пальцы, сжал руки на узеньких каменных выступах, сломал ногти. И потом страх остался с ней, когда все тело, неведомым образом остановившее свое падение бездумными движениями, напряглось, уцепившись за что-то, не ясно на какой высоте. Или уже глубине. Лора застыла на обрыве. Страх не позволял шевельнуться. Страх шептал, что всего одно движение — не важно, осторожное ли оно — будет стоить ей дорогого, возможно, всего. Раньше она не знала, что такое страх. Раньше она не знала, что такое стыд. Раньше она не знала… Вернее, знала все, но не так масштабно. А теперь знала и другое, и то. Стыд — это когда лицо раскаляется. Страх — это когда сердце леденеет, бьется в пустоте, которая в груди. Все слабее и слабее… вот-вот остановится одно и заполнит другая. Это было чудовищно. Всем телом разом начать впитывать уничтожительность момента, ощущая собственную малость перед мощью стихии и основы мира — земли. Можно было только понимать, что умрешь рано или поздно, но не иметь возможности пошевелиться, не мочь отвести взгляд от того, что прямо перед глазами — каменная твердь, базис, фундамент. Порой, в ужасе, человек начинает думать. Некоторые люди боятся высоты. У одних страх вызывает пустота, воздух под каменной или иной опорой. Других пугает, что эта пустота манит и притягивает; эти люди боятся не высоты, а своего внезапного желания прыгнуть. «Нет, не так. Вернее, и так тоже. А как? Никогда ничего не бойся, когда ты один». А она боялась… Замерла, повисла, вцепилась, сама не знала во что, и ждала. Тоже не знала чего. Это ожидание было ужасней страха. Оно съедало больней хищника. Оно гнобило упрямей уныния. Застывшее. Неопределенное. Забирало силы, их надо было рассчитать так, чтобы последние тоже на что-то потратить. «Нет, не так. Если я упаду, то умру. Умереть — страшно. Потерять жизнь — ужасно. А ведь надо еще долететь. И надо подумать о том, а будет ли больно, когда ударюсь. И еще испугаться — а что если умру не сразу?». Этот воплощенный и ставший материальным вопрос сам по себе цепляется за камни сильнее. Пальцы болят. Руки болят. Где-то там болят плечи. Все остальное тоже пока там. Вернее, тут. Болит. Не двигается. Боится. «Да, так. Я боюсь не умереть, я боюсь потерять жизнь. Я боюсь перейти из одного состояния в другое. Я не вода, хоть и состою из нее на семьдесят процентов. Замерзнуть в ледышку, выкипеть паром, разбиться на капли — не хочу, не хочу, не хочу!» Она хотела зевнуть, но только вздохнула. Хотела повернуться, но не шевельнулась. «Страх — лишь продукт мыслей. Мир — продукт мыслей. Все — продукт мыслей», — твердило уже ничему не подконтрольное сознание, вышедшее на бой со своим продуктом — эмоцией, называемой страхом. Если бы выросли крылья. Раз взмах. Два. И снова на тропе. И можно подобрать рюкзак, который… Да, так! Это все из-за него. Лямка проклятущая. Она давила на плечо. Пришлось остановиться, снять, посмотреть — одинаковые ли. Отставить в сторону посох. Штатив. Подпорку. Костыль, ногам не нужный. «Если из-за страха хочется оттолкнуться и лететь, если от него вырастают крылья, то можно ли сказать, что со страха становятся птицами? Нет, не так… Если бы выросли крылья, я бы стала ангелом?» — Вижу! Она внизу! — Жива? — Не вижу. Но не падает. Держится за что-то. — Раз держится, значит жива. Дори! Быстро неси все веревки, какие есть. Лора с трудом разлепила глаза. И снова заглянула в темноту каменной поверхности, к которой прижималась всем телом. Она чувствовала, как немеют руки, как ужас грызет внутренности — их можно было перечислить, если вспомнить школьные представления об анатомии. «Нет, не так. Если я не сделаю это сейчас, я вовсе не смогу это сделать. Я боюсь упасть. Значит надо пойти навстречу своему страху, чтобы он отступил… Надо упасть. И страх уйдет». Надо просто разжать руки и… даже прыгать не придется. Просто разжать, тело само завалится назад. Там пропасть, там всего лишь воздух. Еще одна стихия. Ее как-то слишком знакомо перехватила поперек чья-то рука. Сильная, гораздо сильнее ее намерения побороться со страхом определенным образом. — Отцепись, бестолочь. «Нет, не так, — хотела сказать Лора. — Я не хочу отцепляться, я хочу оттолкнуться». — Отцепись. Я держу тебя. «Так как же? Отцепиться или держишь?» Каменная опора под правой ногой дрогнула, а потом и вовсе исчезла. Лора, зажмурившись поначалу, все-таки захотела повернуть голову и увидеть, как приближается пропасть, на дне которой не страшно умереть, но страшно остаться в живых. — Не смотри вниз! Смотри на меня! Да так. С до смерти перепуганным человеком нужно говорить короткими, четкими, предельно понятными фразами. Он все делал правильно. Почему-то он все делал правильней ее. Она подчинилась, в очередной раз не находя в себе для этого причин. Глядя ему в лицо, она ощущала разом целый хоровод эмоций, среди которых не то затерялся, не то затесался страх. Ужас и восторг полета кружили голову. Уважение к тому, кто сам увидел ее и ее страх, сам вышел за ней и против него, сам вытащил одну и победил другого, — это почти восхищение было готово выскочить вперед, стоило только Лоре снова почувствовать каменную твердь под ногами и за своей спиной, а не у лица и под пальцами, как совсем недавно. Очень хотелось сесть и спрятаться саму в себя, но не получалось. Ничего не слушалось то ли потому, что не давали коротких, четких, предельно понятных указаний, то ли потому, что заклинило. — Я видел такое у людей, — сказал Дори. — И у молодых гномов пару раз, когда случалось вытаскивать из завалов. У нее судорогой сейчас все тело сведено, начнем трогать — повредить или поломать можем. — Что предлагаешь? — Хорошо бы ей глоток чего покрепче, но я свое на настойки извел. Есть у кого эль? — У меня есть, — ответил знакомый низкий голос. — Надо разжать ей зубы ножом и влить хотя бы немного, — продолжал Дори-самый-опытный-гном. — Ну так разожми и влей! Он так прекрасно умел указывать что делать! — Не хочется приближаться. Бофур от нее синяк еще не долечил и я такой же получу? — Нашли кого бояться. Она снова увидела его лицо, возникшее прямо перед ней, вытеснившее все остальное темное — небо, скалы, пропасть. Давление на челюсть и резкую боль на нижней губе она больше поняла, чем почувствовала. В горло прямо так, без глотания, хлынула, по меньшей мере, расплавленная сталь. Лора вдохнула, поперхнулась, выдохнула, фыркая и кашляя. Глаза ее закрыла пелена выступивших слез. — Жива? Она посмотрела на кажущееся особенно бледным в сумраке лицо подгорного короля. Вдруг из горла вместе с кашлем вырвались странные слова: — Осознание того, что мы в альтернативной вселенной… — Жива, — он коротко улыбнулся, потом поднял руку к ее лицу, но нахмурился и не завершил движение. — Я порезал тебя. Облизнись. Заживет быстрее. Она подчинилась, понимая, что должно быть солоно, но не почувствовала вкуса. Огненный напиток заполнил собой пустоту в груди, добрался и согрел сердце, уничтожив сжимающую его ледяную руку. Лора сглотнула и спросила тихо: — Фикс в порядке? — Все в порядке и она тоже. Только тебя сорвало… Подняться сможешь? Она вдруг сообразила, что сидит у отвесной скалы на каменной тропе. — Или, может, тебя донести? — Торин так красноречиво в явной насмешке поднял густую бровь, что ее тело само захотело действовать как угодно, только не так, как он говорил в этой насмешке. — Не дождешься, — бросила Лора, медленно поднимаясь и чувствуя себя сделанной из дерева с проржавевшими соединениями в суставах. — Я, конечно, благодарна тебе за спасение, но на большие привилегии не рассчитывай, ваше величество. Он поднялся одновременно с ней и заметил недовольно: — Определенно, наш эль на тебя странно влияет. — А что же ты тогда его все время с собой таскаешь, предлагаешь при каждом удобном случае и вливаешь в меня любыми способами? — Не встречал еще подобной наглости, — проворчал Торин и, посуровев вмиг, направился к пещере. Когда он проходил мимо Двалина, неторопливо сматывающего веревку, тот бросил на него взгляд настолько доступный к расшифровке стороннему наблюдателю, что Лора буквально услышала: «А я встречал». Ей непременно захотелось взять его за длинные усы и узлом завязать весь сарказм, пусть даже он был дружеским и их личным делом. Но лучше — развернуться, догнать и сказать, что это у нее совершенно случайная наглость и на самом деле она благодарна ему за спасение так, что на подбор слов признательности понадобится время в пять раз дольше, чем он ее вытаскивал, а на произношение — в десять. Собрание лысины и преданности встало прямо на тропе, и Лора остановилась, пытаясь понять, почему он вроде ничего не делает, и, тем не менее, пройти у нее не получается. — Ты это… — спросил наконец Двалин. — Ты хорошо? — Что-то вроде того. А что? — Да так, — он быстро обернулся и, увидев, что Торин и Дори уже покинули тропу и скрылись в пещере, сказал: — Поговорить я хотел. С тобой. Насчет нее. Горы, падение, спасение. Для одного — обыденное дело, для другой — исключительный случай. Лишь эта разница могла объяснить, почему он решил поднять тему, уместную для разговора в умиротворенном месте, а не на краю обрыва, из которого только что вытащили сорвавшегося человека. Внезапному намерению Двалина Лора изрядно удивилась, но не испугалась. Гномий самогон влиял хоть и странно, но благотворно — дарил уверенность, успокаивал, подсказывал. Она еще раз вспомнила их статус в глазах гномов. Вспомнила все, что делало этот статус. Вспомнила — и опять решила оставаться в его рамках. Поэтому она развернула плечи, важно и медленно повела головой, а потом сказала: — Не самое лучшее время ты выбрал для этого разговора, Двалин. Не самого лучшего собеседника и не самое располагающее его состояние. В первом случае тебе придется подобрать момент, исходя из обстоятельств, которые будут окружать обоих вас, а не нас с тобой. Отсюда второй случай — прежде говорить надо с ней. А я все буду решать после, на основании ваших обоюдных заявлений, и тут тебе придется подгадать третий случай. — Разве мне не следует… — Пока вы сами ничего не определили, мне нет дела до вашей определенности, каковой бы она ни была, — перебила его Лора. Двалин домотал веревку и, пробубнив в длинные усы: «Так вот у вас как», подвинулся, уступая дорогу. Лора вошла в пещеру и осмотрелась — здесь было тихо, ветер почти не тревожил воздух своими порывами, было темно, но глаза ее быстро привыкли к полумраку. Гномы уже расположились на сон, но некоторые повернулись к Лоре, заметив ее возвращение. Хоббит, когда увидел ее целой и невредимой, приветственно махнул рукой. Дори, возившийся у входа, осторожно протянул Лоре ее металлический посох. Она кивнула и этим, похоже, доставила гному удовольствие большее, чем если бы вслух сказала «Спасибо». Потом хотела спросить — почему они боятся приближаться и считают ее кровожадной, как помесь гоблина с балрогом, но передумала, потому что поминать в Мглистых Горах гоблинов или балрога не посчитала нужным. Тем более в обществе гномов. Юлька сидела у стены слева. Как только Лора встретилась с ней взглядом, она вскочила и бросилась вперед, словно получила долгожданное разрешение. — Господи, господи! — шептала она, буквально сминая Лору в объятиях. — Я так испугалась, так испугалась. — Тихо-тихо. А то ты повторяешься… Все хорошо. Было страшно, но теперь хорошо, я цела. Вытащили невредимую. — Точно цела? Ничего не сломала. — Гномы и горы — это суммарная гарантия безопасности. Все в порядке, не переживай. Ногти только… что от них осталось, подпилю, и совсем отлично будет. Рюкзак обнаружился возле все той же левой стены. В нем — пилка для ногтей и еще одна небольшая эльфийская фляга с перелитыми в нее остатками иномирного виски. Юлька сама заботливо открутила крышку. Лора сидела, пила, морщилась, пилила, морщилась и думала — несколько минут назад ее жизнь едва не оборвалась и вот сейчас она уже налаживается. Так, может, и дальше пойдет неплохо? Пропадет странное и навязчивое, как комариный зудеж, ощущение, что что-то она упустила и продолжает это упускать. Что-то очень важное, такое, чего она не заметила или не хотела замечать. Возможно, проблема была в пещере, которая могла бы быть той самой, но кое-что противилось этому домыслу, слишком многого пока не встретилось — каменных великанов, падения хоббита, дождя, закоулков. Однако пещера уже была, она могла бы привлечь внимание, но его старательно разгоняли новый страх и старое зудение в голове. Этот зудеж настораживал, уже почти пугал. Негромким назойливым фоном, вернее, даже ощущением, неуловимым, как полоска тумана, он возник еще в Ривенделле, после того, как девушки о многом и обо всем поговорили, определили вопросы, наметили планы. Тогда Лоре на какой-то момент показалось, что Элронд пытается «дозвониться» еще и до нее, будто ему одной Юли мало. Но описания ощущений не совпадали. Потом Ривенделл остался далеко, однако фон, издаваемый не эльфом, но, похоже, ею самой, не исчез. И только усилился, когда она увидела на склоне Мглистых Гор волшебника среди прочих гномов. Тогда она впервые вспомнила слово — «упустила». Наверное, похожее чувство острой чего-то неучтенности испытывает детектив любого ранга и времени, когда, после его расследования, подозреваемый, ставший обвиняемым, а потом приговоренным, отправляется на положенную ему казнь. Не раз, не два и не три поднималась в мировой литературе тема сомнения — а вдруг детектив ошибся? Вдруг казнят не того? Или вообще, никого казнить не нужно. Или даже преступление считается таковым ошибочно, но палач уже занес топор, уже набросили петлю, уже тепло чужой ладони согрело рукоятку рубильника, уже приблизилась игла к вене… Нет, не так. Нельзя сомневаться в работе, которую проделал, если проделал ее хорошо, четко и грамотно. Нельзя сомневаться в самом себе, потому что ты сам и есть мир, который ты порождаешь и в котором живешь. Нельзя сомневаться в том, что порождено разумом, но разве же, неужели же, может ли быть, чтобы порождение разума оказалось сильнее и правильнее разума. Она зевнула и повернулась. И тут же на нее, находящуюся на той грани сознания, куда не заходит ничего, кроме жизненно важного, набросились одновременно и интуиция с ее предчувствием беды, и ощущение неприятностей с их мягкой поступью, и новый страх, ударивший по ее дреме. Лора едва успела открыть глаза, увидеть темноту и неподвижность пещеры. Она еще ничего не услышала, но вдруг крик сам вырвался из горла: — Юлька! На стену! Одна рука схватила посох, вторая — метнулась под лямку рюкзака. Через две секунды Лора вжалась в каменную твердь, цепляясь недавно подпиленными ногтями в маленькие выступы и упираясь самыми носками сапог в крошечную ступеньку. — Юлька! — вскрикнула она. И с трудом, стараясь не сорваться, повернула голову в сторону, где последний раз видела подругу. Там не было пола. Стена уходила вниз, открываясь новой пропастью. Щель, немного подсвеченная красноватым, из заполонившей весь низ пещеры становилась уже, издавала жуткие вопли. Они визгливо прорывались сюда, наверх, вместе с глухими ударами. Потом щель захлопнулась, крики стали неслышны. Лора висела на стене одна, в темноте и тишине. Не звучало даже эха. Ничего. И потому было невероятно страшно двигаться. Да, так. Опять страшно. Вот только теперь-то точно никто не придет, не перехватит уверенной рукой, не вытащит ее из беды, куда она сама запрыгнула… Позади раздались тихие осторожные шаги, и знакомый голос произнес: — Спускайся. Ловушка захлопнулась, пол больше не провалится. — Гэ-эндальф, — выдохнула Лора и, с невероятным усилием заставив себя убрать одну ногу с выступа, пошарила кончиком сапога. Почувствовав, что пол на месте, что твердь не качается, не заваливается и вообще недвижима, она разжала пальцы и отстранилась от каменной стены. Потом опустила посох и рюкзак, села рядом с ними у стены и спросила: — А ты почему не свалился вместе со всеми? — Не спалось. Решил выкурить трубочку у входа в пещеру, отправил Бофура спать, — Гэндальф постучал своим посохом по полу. — Трещина прошла прямо подо мной, но я успел откатиться на тропу наружу… А ты почему? Лора пожала плечами: — Не знаю, подкинуло что-то. Интуиция, наверное. Женская. — Предчувствие беды, — понимающе сказал он. — Хорошее качество. И принялся концом посоха простукивать каменные стены по низу. Лора сидела, смотрела, дышала, слушала. Боялась. Вслушивалась. Всматривалась. Волшебник наконец зажег верхушку посоха, и неяркий голубой свет разлился по пустой пещере, выдергивая ломаные силуэты оставленных у стен вещей — сумки, положенные гномами в изголовья, кинжалы, предусмотрительно держащиеся там же. Весь песок с пола ссыпался вниз вместе с гномами, длинная трещина, идущая вдоль корявой стены на расстоянии чуть больше фута, обнажилась черной линией. Лора зажмурилась, старательно гоня от себя все мысли. Впереди прочих толкались творящие собой панику. Где-то в отдалении маячили дельные. Нужно было или им дать подойти, или самой приблизиться, миновав истерически кричащие, ревущие, что там внизу сейчас больно и страшно. Всем. И Юльке. Особенно Юльке, у гномов-то за плечами долгая жизнь в виде лишений, войн, голодоморов и еще всяких хищников, вроде тех, какие их, гномов и Юльку, уже, наверное, сцапали, связали, избили особо неудачливых. Большая белая женщина… Ей достанется участь, мысли о которой верещали громче любых творящих панику. Лора содрогнулась от желания заскулить, вытерла наскоро пот со лба и заговорила: — Гэндальф, мне сейчас так страшно, что я хочу задать тебе очень смелый вопрос, пусть он совершенно не подходит к нашей нынешней ситуации… Кто копался в голове Фикс уже после того, как Элронд согласился нам помочь и в уточнении наших личностей вроде как не было нужды? — Ну что ж, дитя мое, ты достаточно честна в вопросе, чтобы я ответил так же, — послышалось из глубины пещеры. Волшебник еще немного побродил и, оказавшись перед Лорой, пристально на нее посмотрел. — Сам Элронд, — ответил он. — Что-то заставило его усомниться в принятом по нашему поводу решении? — Не усомниться и не его… Вы слишком неожиданно возникли на нашей дороге, и она так же неожиданно совпала с вашей, — старик нахмурился. — Я попросил лорда Элронда присмотреться к вам повнимательнее, чтобы быть уверенным… — …что ничего не упустил из того, что могло бы статься важным, — продолжила вместо него Лора и прикрыла глаза. — Это, пожалуй, не просто честный ответ, но и тот единственный, в какой я бы сейчас поверила. Она подняла лицо и увидела во взгляде Серого Мага то, в чем очень нуждалась. На старом лице, испещренном морщинами, даже при скудном свете ясно читалось — он понимал ее беспокойство, оно было ему близко. И не лез, уважал право на собственные тревоги и их решения. — Мглистые Горы — не самое простое место, — проговорила Лора. — Каждый может найти здесь свои загадки, которые нужно отгадывать. Но ты будь спокоен, мои загадки вам не угрожают. — А я знаю, — ответил Гэндальф едва ли не с улыбкой. — Ты из тех, кто угрожает сам себе больше, чем прочим. — Что угрожает прочим? — Узнаем, если поторопимся. Кажется, я нашел боковую дверь… — Еще и боковую?! — Я сталкивался с коварством пещер в Мглистых Горах, но как-то с такой сложной ловушкой встречаться еще не приходилось — чтобы и пол, и стена двигались. Увы, дитя мое, полагаю, тебе будет сейчас странно слышать причитания старика вроде меня, но кажется, мы недооценили уровень развития гоблинов… — То есть вы думали, что это такие примитивно устроенные уродливые животные, которые только и умеют лапами махать и орать истошно? А что обезьяна рано или поздно может взять в руки палку, а потом построить супермаркет, не догадались? — Гоблины не умеют ничего создавать. — Тогда, может, это пещера со всеми ее механизмами построена еще гномами? В бытность их жизни в Мории. А орки просто не стали ломать хорошую идею и оставили этот вход специально для почетных гостей вроде тех же гномов. Лора усмехнулась собственным словам и еще раз обвела взглядом брошенные сумки. Высмотрела у противоположной стены секиру. Свела брови и строго посмотрела на нее еще раз — вдруг испугается, исчезнет, вдруг растает туманом или сном. Нет, не тает. Лежит вдоль стены. Стальной серп с острой верхушкой, два больших отверстия в полукруге. Четырехгранная рукоятка. Лора успела бы подумать и разобраться, потому что начала ощущать правду чуть-чуть, самыми кончиками нитей, которые тянутся из сознания и опутывают собой весь мир — этот или другой. Она поняла бы, что здесь и почему именно так. Она догадалась бы, что упустила… Но не успела. Потому что испугалась понимания, устрашилась мыслей, спугнула догадки. И тут же продолжением ее испуга заскрежетал старый механизм. — Ну что ж, — сказал волшебник, в голосе его слышалось довольство. — Путь открыт, можно спускаться. — Я не пойду, — сказала Лора и поднялась на ватные ноги. — Это еще почему? — он вернулся к ней и замер, светя своим невыносимым посохом прямо в глаза. — Неверный выбор, девочка, если ты вдруг решила бросить своих друзей. — Кем бы я ни считала для себя твоих спутников, для них я в последней степени друг. Я — человеческая женщина, или ты думаешь, что я хоть на секунду забываю об этом в компании гномов, хоббита и одного весьма могущественного волшебника? — Что же, тебе нет дела до той, для кого ты точно друг? Как насчет Фикс? — Как ни странно, но у Фикс там сейчас, вокруг нее, больше тех, кому не только есть до нее дело, но и от кого будет гораздо больше пользы, чем от меня. Или ты хочешь повести за собой ничего не умеющую женщину в одно из самых ужасных мест Средиземья — в подземелья Мглистых Гор? Прибавить к заботе обузу? Гэндальф сцепил руки на своем посохе, свет от верхушки приглушился. — Милая, у нас не так много времени, чтобы найти гномов. У меня не так много сил, как может понадобиться, чтобы вырвать их из лап той опасности, которую я подозреваю. И у меня совсем нет желания с тобой спорить. Поэтому решай — идешь ли ты со мной? Вместо ответа Лора пересекла пещеру и подняла с пола секиру, в этой истории принадлежащую гному по имени Глоин. В следующей истории этой секирой владел гном по имени Гимли. Нынешний хозяин ее случайно бросил там, куда в этой истории он уже не вернется. Она посмотрела на стальной полумесяц с острой верхушкой и проворчала: — Да почему же все разваливается-то? — Ты идешь? — Нет. Гэндальф помолчал, что-то про себя прикидывая, а потом сказал: — Что бы ты ни намеревалась делать — оставаться в этой пещере и ждать неизвестно чего или идти ночью к перевалу одна — знай, я попрошу тебя быть осторожной. — Я не очень тщательно слежу за своей кожей, но шкуру свою беречь стану с особым усердием, — улыбнулась Лора. — Но я все-таки задержусь, чтобы сказать тебе несколько слов, дитя мое. Я понимаю тебя, но не стану тебе помогать. Твой путь не представляется мне четким, цель возвращения в родные края не единственное, что тебя тревожит. Я не вижу в твоих желаниях ничего, кроме упрямства, и знаю — оно свойственно не только гномам, которые возвели его в добродетель. Но ты не гном. Для тебя просто упрямство — это хорошо. Но излишнее упрямство может стать разрушительным. Людям свойственна гибкость и изменчивость большие, нежели ты считаешь, и это будет для них допустимым, а для тех, кто имеет с ними дело, иногда и удачным. Но не стоит примерять на себя чужие личины. Гном может справиться со своим упрямством. Человек с гномьим — никогда. Лора стиснула зубы и, прищурившись, посмотрела на Серого Мага, выглядящего в волшебном свете черным. Все выглядело черным. — Гэндальф, ты говоришь со мной, человеком, об изменчивости людей и об упрямстве гномов. Гномам ты наверняка говоришь об их упертости и гибкости людей. Я совершенно не понимаю, кому и кого ты ставишь в пример и кого через какой пример призываешь стать лучше. Но я замечу, что в сумме и в общем ты даешь советы смертным. Как жить, чтобы как-то умереть. И я, смертная, о чем мне сегодня пришлось вспомнить, скажу тебе — не надо. От вас, бесконечных, такие слова звучат почти оскорблением. Что бы они в себе ни несли — мы не сможем их услышать. Они произнесены с уровня, на который мы смотрим снизу, так же, как я сейчас на тебя с малости своего роста. — А тебе не нравится, что ты — маленькая? — Мне не нравится, что ты говоришь со мной как с маленькой и смертной. Когда ты упадешь в пропасть, ты останешься жить. Я не желаю тебе гибели, наоборот. Я желаю тебе жизни, светлой. Но я, если бы упала, не осталась бы в живых, даже если бы ты пожелал мне удачи или осторожности. Мне не нравится факт, выигрывающий у вероятности, потому что играют они на разных полях. Но я ставлю на факт, потому что вероятность надо на чем-то основывать, а у нас не на чем. — Филеас Фогг, — мягко улыбнулся волшебник. — Ты как-то сама разбираешься в собственных мыслях и словах? Они удивительно несвязны. — Они связны, просто не с тем, что я могла бы объяснить тебе за то время, которого у тебя нет, — Лора кивнула на проем в стене. — Я волнуюсь за гномов и Фикс, но я же за них и спокойна, ведь к ним придет такая помощь!.. И я бы не хотела там мешаться и тревожить положение своим присутствием, если ты меня понимаешь. — Вполне. Я сделаю все, что от меня зависит, и вовсе не потому, что ты просишь меня за них. — Я тоже сделаю… Что-нибудь. Наверное. Если придумаю. Когда придумаю. Лора проследила, как темная фигура в остроконечной шляпе приблизилась к черному провалу коридора, ведущего в подземелье. Потом вспомнила еще один факт, тоже будущий, и воскликнула, поддавшись страху: — Гэндальф! — он обернулся. — Еще один вопрос… — Не бойся так, дитя мое. Еще ничего страшного не случилось. — Ты прав, конечно, но… Гэндальф. Насколько тяжело ошибаться? — Настолько же, насколько тяжело не совершать ошибок, — ответил он, помедлив. Прежде чем он отвернулся, она успела выдохнуть и снова вздохнуть, чтобы попросить: — Обещай мне, Серый Волшебник, что ты никогда никого никуда не отпустишь одного. Он задержался на пороге. Его шляпа качнулась в согласном жесте прежде, чем он шагнул в темноту тоннеля. Вскоре не стало видно даже голубоватого отсвета верхушки его посоха. Лора ощупью нашла и подняла свой посох. Штатив. Подпорку. Костыль, ногам не нужный. Щелкнула рычажком, и от светодиода бросился в стороны яркий свет. Вытащил на вид все в пещере — сумки, кинжалы, черную змею трещины вдоль стен. И тишину тоже вытащил. От пустого пола липкими лапками по ногам, сразу делающимися слабыми, по коже вместе с мурашками пополз омерзительный страх. Он подчинял Лору себе не хуже, чем редкие, но спасительные приказы подгорного короля. Поднимался выше, захватывал все новые участки тела, подбирался к сердцу и, самое ужасное, — к голове, где уже хоть как-то, хоть пунктиром, хоть черновиком, но сложилось понимание, что надо делать в ближайшие часы и при этом не умереть за них же. Понимание пока вытеснило все остальное, даже навязчивое зудение мысли о чем-то упущенном. Этот мир трещал по швам, и уже показались первые дыры. Они возникли сразу, как только девушки очутились здесь — теперь-то это было ясно. Из чего собирать дальше этот рассыпающийся от их с Юлей прикосновения мир, Лора пока не знала. Нет, не так. Прикосновение — это когда ты смотришь, наблюдаешь. А тут уже попадание, проникновение. И вытеснение. От последнего слова стало совсем дурно, но нужно было справиться со страхом, который на нее сегодня бросался, словно сотня голодных крыс на все, что они могут посчитать едой — упрямо, волнами и безостановочно. Перехватив покрепче рукоять секиры (а ей, хоть расшибись, но место в следующей истории), Лора надела на плечи свой рюкзак, натянула спереди Юлин, подумала — а не прихватить ли еще чего из брошенных гномьих вещей? Но не нашла больше никаких параллелей и необходимостей и потому неторопливо вышла из пещеры на узкую тропу, ведущую вокруг скалы и выше, а потом к перевалу. По пути к нему она надеялась найти способ, чтобы собрать историю, про которую уже понятно — она рассыпается, как пазлы, вытащенные из коробки маленьким ребенком. Он балуясь выбросил случайные детальки из картинки и предложил взрослым собрать мозаику воедино, затыкая ее самими собой. Шутничок… Да, так. «Ладно, Юльчик… Подытожим самое неприятное. Мы обозначили себе все вопросы, вроде кое-что под них нашли, но настало время начать разгребать ответы. Мы знаем, в какой мы Вселенной, мы знаем, в чьей мы Вселенной, но мы не знаем, что она — внезапно! — может быть нестабильна. Однако этот факт слишком очевиден, чтобы делать вид, будто его нет. Не было Радагаста, потому что ты считала, что он глупо выглядел и нелепо смотрелся. Вместо него встала я. Плохо, конечно, но объяснимо и в чем-то даже эффективно, потому что из локации «Лес» гномы перешли в локацию «Ривенделл». А как бы они перешли, не попадись им мы с твоим видением глупого и нелепого?.. Да тоже бы не застряли, потому что были бы вместо нас или Радагаст во вторичном мире, или отсутствие орков в первичном… Разобралась бы система сама. Идем дальше. Подъем в горы почему-то состоит всего на одну часть кинонную и на целых две канонных. Различие пока несущественное — какие-то пони. Но это странно, потому что я не знаю, чем они тебе не понравились и почему ты стерла из локации «Склоны Мглистых Гор» именно пони. Чем же тебе не угодили эти милые добродушные животные? С ними же ничего принципиального или спорного не было связано… Я еще могу понять Бурого Мага в отдаленном прошлом и мотылька в недалеком будущем. Да, именно мотылька, потому что я вспомнила твои пятнадцать заявлений, что тебе не нравится режиссерская манера цитировать самого себя и что, мол, постоянная бабочка-СМС-ка — это перебор. Но пони… Да, Юльчик, да, я догадалась и уже приблизительно поняла твою логику, мой любезный белокурый демиург, лепящий что попало по принципу «нравится-не нравится» и «верю-не верю». Моя дорогая большая белая женщина с загадочной душой и очень странными представлениями о правильном. И я могла бы сказать тебе, если бы ты сейчас была рядом, — дальше события тоже будут проваливаться по тому же принципу. Однако, не желая просто догадываться, я очень-очень хотела бы узнать от тебя лично, что ты будешь стирать в следующих локациях и чем мне придется закрывать пробелы. Скажи мне, Юльчик. Давай, выживи, выкарабкайся, вылези! И скажи — где какая заплатка должна встать вместо какой дыры?.. И что делать, когда начнет не хватать существенного? И что делать, если я не ошибусь с этим твоим проклятым манерным мотыльком?» Лора замедлила шаг, словно бы споткнулась о непривычную для себя мысль, выраженную странным сочетанием слов — «что делать, если я не ошибусь…» Возникло новое сложное чувство, дополнительным фоном подтачивающее сознание. Хорошо было бы остановиться, присесть, снять с себя тяжелые рюкзаки, достать из одного флягу с виски, подумать часик-другой. Она бы обязательно разобралась и с этой не свойственной ей мыслью тоже. Но надо было идти. И надо было внешней дороге в темноте и по камням уделять больше внимания, чем путанным тропками, по которым сновали незнакомые мысли. Периодически она останавливалась, поправляла лямки рюкзаков и хмуро смотрела на чужое оружие. Тяжелое, неудобное. Секиру хотелось бросить тут же на тропе, и этому желанию находились различные оправдания. Ведь необязательно же это та самая секира. Ведь отцовская могла быть именно оставлена в пещере, а сын взял новую, просто скопированную. Ведь может вообще так статься, что у всех гномов в этом роду, чьи имена начинаются на букву Г, боевое оружие исполнено в виде секир и вот непременно этой формы… В какой-то момент на Лору словно бы упала мысль, что все окружающее не более чем дурной сон, бред — темный, безумный, очень страшный. Такой же, как местность, по которой она пробиралась. Но она прогнала подступившую дурноту вместе с этой мыслью. И чужое оружие все-таки не бросила, потому что была благодарна этому топору. Он своим наличием заставил ее пойти к перевалу одной и многое осознать в пути. Может быть, именно то, что она считала упущенным. Она вышла на перевал сбоку от основной дороги, ровно там, где рассчитал по маршруту умный молодой гном по имени Ори, по прозвищу Аннушка. Тропа исчезла, а вместо нее развернулась широкая дорога. Валяющиеся кругом камни и обвалы по краям указывали, что дорога старая и за перевалом никто не следит. Лора остановилась, не зная куда ей смотреть. Весь мир состоял из земной тверди и яркого круга, очерченного светом от лампочки в посохе. Ночь раскинулась во все стороны от человеческой женщины. Черное небо без звезд висело над головой, давило. Горы протянулись по сторонам высокими обрывами, сжимали. Где-то дальше за стенами стояли могучие вершины, покрытые вечными снегами, холодили. Ветер свистел порывисто и зло, грозил. Перевал словно бы отвечал на вторжение, на чужое прикосновение к каменной поверхности дороги, которая широкой полосой разворачивалась из-под остроносых сапог, но которую не с кем было делить. Издалека доносились глухие раскатистые звуки грозы, но она ползла по западным склонам, возможно, примеряясь, где бы тучам излиться на сухую землю, а возможно, уже где-то стуча крупными каплями по камням. Ветер гнал непогоду прочь. Неприятные ощущения сквозняком пробрались под одежду, заставили поежиться. Словно бы и Лору тоже кто-то гонит, пугая небом, горами, ветром и заброшенным перевалом. Она поправила оба рюкзака, покрепче сжала пальцы на рукоятке тяжелой секиры и пошла по дороге на восток, стараясь не подвернуть ноги на рассыпанных камнях. Не прошло в мире часа, а девушка не миновала тройки километров, как небо перед ней начало светлеть, скальные стены не то раздвинулись, не то уменьшились. Ветер стихал и уже не угрожал избить ее воздухом. За спиной иногда бухало эхо далекой грозы. Редкие вспышки молний можно было увидеть, только если обернуться, но стоять и ждать зрелища не было нужды и времени. Впереди солнце приготовилось показаться этому миру за далеким горизонтом, сплошь покрытым черным пятном лесов. Дорога пошла под уклон — это сразу почувствовали уставшие ноги. Очень удачно и как нарочно, приглашая отдохнуть, подвернулся невысокий валун. Он немного пошатнулся, стоило на него присесть. Рюкзаки опустились рядом, секира легла на них. Лора положила посох на колени и, нажав отмеченное двумя глубокими полукруглыми царапинами место, отодвинула металлическую панельку, за которой внутри посоха в этом его секторе пряталось несколько свистков. Юноша, ожидающий апокалипсис в землянке за городом, был необычайно предусмотрителен. Она выбрала из трех самый громкий, с трехзначным числом на корпусе. Подумала еще раз. И уже через полминуты перевал огласил истошный свист, такой пронзительный, что, если бы его кто услышал, решил бы, что девушка издает эти звуки, желая отпугнуть рассвет и не дать солнцу подняться. Однако она очень надеялась, что как раз этот свист желание подняться кое у кого вызовет.