Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Люди довольно быстро реагируют на переменчивые обстоятельства и подстраиваются под окружающий мир; они могут моментально растеряться, так же мгновенно собраться и суметь чем-то ответить. Люди вообще все делают быстро — стремительно живут, торопливо ходят, поспешно думают. Обычно мир по отношению к человеку не щедр на раздачу хорошего, а переменчивые обстоятельства норовят сложиться так, чтобы человек чего-то лишался. В этом есть своя закономерная польза, ведь лишения заставляют человека дорожить тем, что он имеет. Если у человека отобрать ценность, но дать надежду на возможность вновь ее обрести, то это будет мотивировать человека на работу сознания и на ответные действия. Он будет стремиться вернуть себя в прежнее состояние обладания, ценность — в принадлежность. Помимо возможностей действовать силой, у людей есть еще встроенный механизм, способный запустить остроту ума и смелость поступков. Если же что-то убрать не у человека, а из него, то тогда стремления вернуться к прежним состояниям можно избежать, получив другую личность, с другими ценностями, нередко более совершенную. Например, считается, что если изъять из человека любовь к самому себе, называемую эгоизмом, можно наблюдать, как повысится у него производительность и увеличится польза от него другим людям. Или убрать из просто умного человека страх — получится очень умный человек. Уберите из человека страх вместе с эгоизмом — и перед вами окажется почти могущественный волшебник, способный творить настоящие чудеса. Он будет альтруистичен и смел, он начнет проявлять сообразительность и отвагу, о которых ранее не предполагал, даже когда думал о светлых образах лидеров и героев отдельно взятой страны, а уж эти изрядно отличались и тем, и другим, если верить всему, что в стране про них писалось и говорилось. Но, увы, если бы в отношении людей все было бы так, как думалось ими или другими, то не возникало бы сюрпризов, и не царапались бы острые грани сложной человеческой натуры. В приведенном примере — с изъятием эгоизма — неприятность заключается в том, что пропорционально снижению эгоизма ум человека тоже будет уменьшаться. Потому что мера человеческого ума есть то, насколько человек сознает, понимает и определяет свои жизненные интересы, а эти интересы и есть любовь к самому себе, так часто называемая эгоизмом, пусть даже она может быть выражена в заботе о других людях и в сознании, понимании и определении их интересов. Не важно — хорошо ли человеку за счет того, что хорошо ему самому, или за счет того, что хорошо другим. Все равно все сводится к «хорошо» для самого человека. Когда человек, желающий сделать хорошо и подстегнутый стремлением вернуть все на места, которые ему видятся правильными и важными, зашагает к поставленной цели, то в пути ему помогут быстро работающий ум и готовность к смелым действиям в условиях меняющихся обстоятельств. Этот механизм в людях называется находчивость. Находчивость есть не что иное, как следствие скорости работы мозга и накопленного опыта. Быстро соображать в критической ситуации гораздо проще человеку взрослому, больше знающему и больше пережившему, нежели, как ему выкрутиться, думал бы подросток. В младшем возрасте еще многое исполняется инстинктами. У взрослых уже подключается ум. На инстинктах хорошо убегать и прятаться или бросаться и убивать. Ум заставляет договариваться с чужим сознанием. Ловкий ум делает это с успехом. О находчивости всегда рассказывали притчи и сказки — про плутоватых мастеровых, смекалистых солдат, смышленых дураков и царевичей. Отдельно женскую находчивость стороной не обходили, и в историях про хитрых жен, изобретательных невест или проворных кумушек непременно отмечали ту лукавую особенность, что женщина всё всегда найдет — заначку, отгадку, повод, мужчину. Лора нашла выход. По крайней мере, он ей таковым казался. Еще казался удачным. Ровно до того момента, когда в очередной паузе между громкими трелями, издаваемыми свистком, сверху донесся пронзительный вопль. Тут же налетел порыв ветра, с упрямой силой пригибающий к земле. Перед забывшей как дышать Лорой на широкую дорогу, заслоняя восход, опускался огромный орел. Его оперение в лучах раннего солнца отливало бронзой, отчего он производил впечатление невероятно тяжелого. Он бухнулся на толстые лапы и, вытянув вперед шею, снова завопил на высоких нотах. Именно в этот миг, оглушенная, сбитая с ног, перепуганная до отсутствия страха, она подумала, что зря решила привлечь к себе внимание птиц, которые были не меньше слона и не слабее муравья. — Не надо орать в горах! — проревел орел. После этого переступил ногами и медленно сложил огромные крылья. Зацепил кончиками несколько валунов, которые Лора не смогла бы сдвинуть, приложи она все свои усилия и знания законов физики вроде действия рычага. Валуны прокатились по дороге подпрыгивая. Размах крыльев этого орла навскидку превышал расстояние между двумя фонарными столбами типичного квартала. Что означало больше двадцати пяти метров. Лора выдохнула и стиснула в кулаке свисток, словно бы он ей сейчас помогал перед этой махиной. — Знаю, в горах не орут, — прокричала она наверх. — У меня была надобность в этом шуме. Орел чуть склонил темную голову набок. Лора поняла его жест как приглашение и разрешение продолжать: — Иногда кто-то нужен настолько сильно, что забываешь о риске привлечь к себе внимание опасных тварей вроде орков, лишь бы быть замеченной этим кем-то. Мне очень нужен Повелитель Орлов, Гваихир. И если бы не исключительный повод, я не стала бы тревожить скалы громким свистом, орлов беспокоить своим призывом, а себя ставить под угрозу нападения опасных тварей. Ее пернатый собеседник повел большой головой. Острый закругленный клюв пронесся прямо над Лорой. Ей очень захотелось присесть и прикрыть голову руками, но она устояла. Хоть и ожидала возможной смерти за любые слова, которые этой жуткой птицей посчитались бы оскорбительными. — Много и долго болтаешь, — сказал орел. — Я очень волнуюсь. Вернее, боюсь. — Твоя удача, что тебя услышал я, а не гоблины. Ты бы боялась на их копьях и ножах. — Моя удача, — она кивнула. — Надеюсь, она не покинет меня и ты не откажешь в просьбе донести до Ветробоя, что я нуждаюсь в разговоре с ним. Орел мотнул головой в жесте, должном означать удивление: — Ты знаешь разные имена Повелителя Орлов. Откуда? — Я не гоблин, чтобы трепетать от его имени. И я достаточно знаю о Гваихире, чтобы не только называть его по-разному, но и чтобы понимать — он наверняка меня выслушает. — Говори, что тебе нужно! — приказал он, и Лора начала догадываться, кто перед ней, но, не будучи уверенной, не спешила с выводами. — Я знаю, Посланник Манве столь благороден, что иногда помогает одиноким путникам, если они оказываются в опасности. И я могла бы воспользоваться его благородством, потому что, как ты видишь, я тоже одинокий путник и не в безопасности, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Но я собираюсь просить помощи не для себя, а для того, кто нуждается в ней настолько, что не в силах обратиться за нею сам к тому, кто ему бы ее оказал обязательно. Орел не сводил с нее острого взгляда. Ощущения были отвратительные. — Кто нуждается? — Олорин, — сказала она и на всякий случай уточнила: — Гэндальф. — Я знаю, какое имя Серый Маг носит на Севере! — с недовольством в звучном голосе заявил орел. — Он послал тебя, чтобы я помог ему? Лора помедлила с ответом, и это промедление не укрылось от внимания мудрого орла. Гваихир тут же моргнул и уже хищно уставил на нее блестящие круглые глаза. — Нет. Он меня не посылал. Но может статься так, что ему некого будет послать за тобой в минуту опасности и отчаяния. Предвидя это, я пришла к тебе сама, Повелитель Ветров. Гваихир издал звук, отдаленно похожий на смешок, и еще раз переступил мощными ногами. При взгляде на когти, у Лоры похолодело внутри посильнее морозилки. — Я вижу, время позволяет тебе не торопиться, — сказал он. — Рассказывай все как есть. Ничего больше не оставалось. Разве только не выпадать из рамок, которые очень быстро и смекалисто выстроило ее сознание вокруг одной истории с поправкой на другую при нежелании опубликовывать третью. Лора четко и по возможности спокойно поведала Гваихиру о том, как они поднимались с гномами и Гэндальфом по западным склонам, как попали в наступление грозы, как она сама едва не рухнула с обрыва, как исчезли из коварной пещеры гномы и ее… сестра. По каким-то пока себе не объяснимым причинам Лора назвала Юльку именно так. И тут же на задворках ума, сейчас вроде бы выдававшего правду, мелькнул упрек — все-таки ни минуты без вранья не продержишься, милочка. Еще рассказала о том, как Гэндальф нашел вход в лабиринт гоблинских подземелий, как ушел по нему, желая спасти гномов. Как она, Филеас Фогг, очень волнуется — удастся ли ему спасти только гномов или еще ту, что свалилась в тоннель только по невезению, не иначе. Как она, Филеас Фогг, теперь опасается этого самого невезения, которое может преследовать гномов и самого Гэндальфа на пути наружу. Волшебник, вне всяких сомнений, приведет всех к восточным склонам, потому что возвращаться на западные нет смысла. И еще она рассказала о своем страхе — если удача настолько на ее стороне, что она послала ей сразу того единственного, кто мог бы помочь, то настолько же беда на стороне тех, кто сейчас далеко и глубоко. Орел слушал молча и смотрел свысока. Огромные блестящие глаза светились умом и гордостью. Внезапно Лоре вспомнились копейщики, воображаемые ею когда-то в одних синих глазах. Она тут же запнулась в двух словах, но, прокашлявшись, сказала: — Он один может не справиться и не защитить всех тех, ради кого спустился в подземелья. — Серый Маг силен, — заметил Гваихир. — Он бы не стал звать меня ради простой стычки с гоблинами. Да и зовет меня не он. Передо мной ты, одинокий путник. — О, Владыка Неба и Глава тех, кто живет на высоких деревьях, созданных Ауле! — воскликнула Лора, удивляясь тому внезапно вылезшему велеречивому захватчику, который сейчас распоряжался ее языком. — Неужели ты откажешь в помощи своему другу только потому, что просьба о помощи произнесена не его голосом? — Ты все еще не объяснила — кто и за кого что просит. Лора развернула плечи и сжала кулаки: — Я отвечу тебе предложением — подними меня над землей, Повелитель Ветров. Подними, и летим вдоль гор вместе. Если следующей ночью в районе перевала ты не увидишь на склонах ничего подозрительного или хотя бы необычного, если ты своим острым зрением не разглядишь Гэндальфа и пятнадцать его спутников в опасности или в покое, то сбрось меня с тех высот, с каких ты смотришь на мир. Во взгляде Гваихира промелькнула заинтересованность: — В твоем случае, ложь может стоить жизни. Или же то, во что ты веришь, как в правду, может погубить тебя, если все окажется не так, как ты думаешь. — Я не вру и не ошибаюсь. — А что ты думаешь? — Думаю — ничто не задержит Гэндальфа и гномов внутри гор. Они выйдут наружу на склоны к ночи или самой ночью. И думаю — гоблины бросятся за ними в погоню, как только сядет солнце. Орел поднял голову к светлому небу: — Впереди новый день. Оставайся здесь. Вечером я пришлю за тобой. — Что ты решил? — воскликнула Лора, и сердце ее замерло. Гваихир не ответил. Раскинул широченные крылья и, пронзительно вскрикнув, призывая кого-то или объявляя о своем приближении, поднялся в воздух. Она долго смотрела, как отдалялась, а потом совсем скрылась за линией скал большая птица. Если Повелитель Орлов что-то и надумал, то отчитываться в том не пожелал. В чистые небеса Лора ругалась долго и так откровенно, что сама за собой поймала пару красноречивых выражений вроде «Я бы твою тушку над газовой конфоркой…» Потом все-таки немного успокоилась, хотя больше выдохлась. Подумала с усталостью, что отдохнуть не помешает, что она сядет, как обычно Двалин, прямо там, где стоит, и что это возможно. День уже наступил, стало быть, на перевал никто из-под земли не полезет. И сползла на землю возле валуна. «Так, ладно, — сказала она себе, дотянувшись и отстегивая с рюкзака тонкий рулон туристической пенки. — Хоть несколько часов, но поспать как-то надо. Второй бодрствующий заход до потери самосознания я уже не переживу. Да и помочь мне тут некому…» По телу пробежала дрожь, торопливо, будто крыса по плинтусу. Лора сжалась и прикрыла глаза. А потом все-таки одной рукой полезла в середину своего рюкзака. Вытащила, открутила и выпила. — Да, может быть так. Может быть, Юльчик, ты права в своем утверждении, что я только пью и разглагольствую. Может быть, ты права в своем желании защитить то, что, по твоим убеждениям, достойно быть защищенным. Может быть, ты права в своем странном порыве и состоянии, породившем и воплотившем этот мир и его в этом мире. Но, Юленька, мой большой белый демиург, почему же ты не помогаешь ему и всем, кто за его спиной, идти вперед? Почему же ты так упрямо мешаешь? Почему именно тобой стираются ступеньки лестницы, вынимаются перекладины моста, вытаскиваются камни дороги? Почему провалы твоего сознания убирают то, за счет чего история и отряд шагает гладко и на восток? Веки постепенно тяжелели. Лора иногда порывалась лечь на расстеленную на земле пенку, но как-то невероятно трудно было пересесть. Для этого пришлось бы оторвать спину от большого валуна, к которому она прислонилась… — А чего я вообще лезу и волнуюсь? Может быть, все именно так и надо? — тихо сказала она и убрала флягу с остатками виски в рюкзак. — Может быть, если бы он не перебирался в следующую локацию, то вернулся бы в предыдущую и в итоге оказался бы в спокойных и безопасных Синих Горах? А может быть, здесь нет обратного отыгрыша? Может быть, и вовсе все просто и ему надо умереть и не дойти, а дойти и умереть не надо?.. — она повернулась и уперлась лбом в холодный камень. — Нет, так все равно о смерти, а ты твердила о выживании… Интересно, а у тебя тут твои провалы, если не мешать им исполняться, хотя бы в какой-нибудь теории, хотя бы в какой-нибудь логике и физике, могут привести к тому, чтобы он не умер? Заложила ли ты сюда хотя бы подкоркой такие факты, обстоятельства и вероятности, пусть даже скрытые, чтобы он выжил и дошел или выжил и не дошел? А я бы их нашла, как нашла уже эти, твоей подкоркой изъятые… Но если он выживет и не дойдет, то это будет уже не он или же это будет он, но в плену… Лора широко зевнула. Глаза ее не хотели открываться. Навалилось, обняло, словно бы как тогда, по-настоящему, перехватило и согрело. И успокоило, утешило. «Ну что ж, Юль, перейдем в следующую локацию, посмотрим, что будем иметь или наоборот, чего лишимся, — подумала она, потому что сил на разговор вслух уже не осталось. — Но хорошо бы, чтобы все-таки у тебя тут мотылек был, пусть даже я уже почти уверена, что его нет»… Она проснулась сама и очень огорчилась, что ее не разбудило что-нибудь стороннее. Ведь должно было. Ведь Гваихир, курица китовая, обещал, что пришлет за ней. Солнце почти касалось ровной линии дороги с западной стороны перевала, куда и смотреть-то не хотелось. День заканчивался, ни шага не было сделано, ничего не достигнуто, ничего не узнано, и никакие результаты не имелись. «Значит, часов через пять совсем стемнеет, — думала Лора, умываясь водой из фляги. — И значит, скоро изо всех щелей могут повылезать эти… А тогда мне уже будет все равно — есть мотылек или его стерли». Она побродила вокруг валуна, возле которого валялись на земле походная пенка и два рюкзака. Гномья секира и металлическая палка лежали рядом, хотя Лора точно помнила, что не клала их на землю. Очевидно, сама же толкнула рукой, когда ворочалась во сне, а она ворочалась — это точно. Иначе как объяснить, почему засыпала сидя, а проснулась лежа. Спала крепко, даже звона не услышала, когда упало оружие и посох. Лора подняла все и прислонила обратно к камню, наводя хоть какой-то порядок, пусть в нем не было нужды. Потом принялась кружить по старой дороге, с каждым шагом удаляясь от своего крошечного лагеря. Немного попинала носком сапога мелкие камушки. Из более крупных, размером с кулак, собрала на земле слово «канон» и под ним выложила длинную стрелку, указывающую на восток. Потом разбросала все остальные камни в радиусе пяти шагов от надписи, устраивая ровную площадку. Но ничего не происходило, как бы она ни пыталась, стремясь приблизить нужный момент, заниматься делами, далекими от терпеливого ожидания. Она точно знала, еще по многократным поездкам на общественном транспорте — именно так надо ждать чего-то, чтобы оно случилось всенепременно и как можно быстрее. Если куришь, надо не просто показать вселенной сигарету. Надо обязательно ее зажечь и сделать первую затяжку. Вот тогда автобус, никак не появляющийся уже три пробела в расписании, обязательно вырулит из-за поворота. Скорость его будет такой, чтобы как раз до момента, когда распахнутся перед людьми на остановке его двери, можно успеть только одно — растеряться. Еще, если поспешить, можно успеть принять решение, немедленно выбросить сигарету и юркнуть в стеклянные двери. Но без этого ритуала, про который только сама остановка могла бы дать пояснения насчет того, как он — асфальт его провали! — работает, транспорт не приезжал никак. Если не куришь, надо заняться хоть чем-нибудь, что жалко было бы оставить недоделанным. Курить Лора бросила давно, можно сказать, и не начинала. Алкоголь как-то вырвался вперед и взял верх над другими вредными привычками. Иные просто не приближались, чувствуя сурового и беспощадного соперника; это было хорошо и удачно, потому что могла бы поддаться, а поддаваться нельзя ничему, что не сможешь потом победить или чем не сможешь потом управлять. Музыкальную карьеру вместе с зачатками и достижениями она тоже бросила. И тоже считала, что это хорошо и удачно, в частности из-за наличия у людей ее профессионального окружения, и, как возможного следствия, у нее самой, увеличивающейся гаммы вредных привычек. Музыканты, как и другие люди искусства, подвержены разрушительному воздействию любых веществ, изменяющих сознание, и, как другие люди искусства, часто не умеют останавливаться. Творческие люди — это постоянные поиски если не глубоких смыслов, то идеального звука, божественных красок или совершенных сочетаний слов. Они не могут обойтись только тем разумом, что заперт в быту и рутинной жизни. Им нужны широкие границы, дальние полеты, высокие уровни. Им нужно все то, куда обычный человек — трезвый, бодрствующий, адекватно рассуждающий — просто не зайдет, но эти границы нужно отодвигать. Ну что ж… Лучше быть никаким человеком, чем творческим и потому разрушенным. Нет, не так. Что за дурацкое отвлечение мыслей от важного и нынешнего состояния в сторону, где нет ничего кроме пустяков? Что за глупая мозжечковая попытка переключить каналы с программы, которая транслируется на всю голову? Лора прислонилась лбом к грубому каменному отвесу. При чем тут обычные люди или творческие, или люди вообще, если никого вокруг нет, даже нелюдей? Есть только она и широкая дорога на перевале, обрывающаяся со всех сторон. И снова ветер, холодный, грозящий опасностями. Они обязательно наступят, когда окончательно исчезнет солнце. А ветер останется с ней. В темноте. Она закрыла глаза и стукнулась лбом в камень. И еще раз. Мысли толпились и толкались в голове, как в невезучей жизни толкаются неприятности. Лезут друг на друга, рваные, бессмысленные, несвязные, не относящиеся. Ее бодрствующее состояние — нормальное, трезвое, адекватное — начинало походить на бредовый сон. Солнце на западе опускалось все ниже, тени камней удлинялись, и казалось, они тянутся к ней темными щупальцами. Волнение в груди перерастало в панику. Ничего не происходило. Лишь мысли всё напирали, их почти истеричный гомон сливался в истошные крики, напоминал про все страхи и ужасы, испытываемые людьми, об историях которых довелось прочитать, посмотреть, послушать. Их страхи лезли из памяти, становились своими. Их ужас и боль тоже приближались неумолимо, вот-вот набросятся, потому что уже слезы готовы рвануть из глаз, потому что уже остро горит в пальцах, вцепившихся в жесткий утес, и два сломанных, подпиленных, а сейчас вывернутых ногтя болят и ноют, потому что горло уже готово исторгнуть из себя вой — до того страшно и нет никакой находчивости, никакой смелости, никакого остроумия или уверенности. Есть она, горы и ночь впереди. Та самая ночь, когда гоблины Мглистых Гор бросятся по склонам в погоню за отрядом гномов. Жуть какая! Словно сам воплощенный ужас навис и снижается. Может, назгул где рядом?.. Нет, не так. В этой истории их нет, хоть и страшно сейчас, как в той, где они есть. Когда высоко в темнеющем закатном небе раздался пронзительный крик, Лора смогла бы сказать — орлы точно приходят на помощь тому, кто сделал все что мог и в том отчаялся. Когда мощные лапы ударили по земной тверди, встретившись с ней после полета, она поняла, что кошмар нескольких последних часов закончился и она больше не одна. Пусть в компании нелюдя, но все-таки живого, не тянущего к ней ничего темного, не завывающего между камнями. Когда огромная птица с шелестом сложила крылья, Лора почувствовала себя вялой и слабой, словно только что проснулась. Зевнула и повернулась, рассматривая орла. Это был не Гваихир. — Мне сказали догнать тебя, если ты сбежишь с перевала, — громко сказал орел. — Мне некуда бежать. — Да. Этот орел был меньше размером, у него была не такая широкая шея, клюв не так резко загибался, но все равно — огромные когти на толстых лапах впечатляли. С ним хотелось быть такой же честной, как и с Гваихиром. Этот орел был так же немногословен. Он, должно быть, тоже изучал ее, но Лора не нашла причин или проявлений его заинтересованности. — Тебе сказали, что со мной делать, если я не сбегу с перевала? — Да. — И что? — Мне сказали отнести тебя на север. — И сбросить по дороге? — Нет. Мне сказали передать тебе: двое наших видели гоблинов на восточных склонах. Они кого-то ищут, — проговорил он, глядя в ее сторону одним глазом, как смотрят куры. И замолчал. Лора разозлилась и готова была пригрозить ему ощипыванием, если он не расскажет подробности и не выдаст еще какие-нибудь слова того языка, на каком они сейчас разговаривали, но вовремя вспомнила, что птица размером со слона — это очень опасно. — Ваши видели тех, кого ищут гоблины? — заговорила она, принимая правила беседы. — Да. — Ваши полетели за ними в количестве больше двух? — Да. — Куда на север тебе сказали отнести меня? — спросила Лора, чувствуя, как у нее с души скатывается валун весом тонны так на три. — На Каррок, — ответил орел и расщедрился на пояснение: — Гоблины там попадаются редко. «Вот как? — удивилась она. — Решение лететь на безопасный Каррок было принято раньше, чем Гваихир снял Гэндальфа с сосны? Что-то не помню я такого, а вроде бы все знаю». Неприятное зудение навязчивой далекой мысли о чем-то упущенном снова напомнило о себе, но она прогнала его, потому что не каждая мелочь может оказаться важной, и эта уж точно не производила впечатления что-то решающей. Зудеж появился еще в Ривенделле, а сейчас Лора уже готова покинуть локацию «Мглистые Горы». Воспоминание о муже, который очень часто, заигравшись, принимался называть участки реального мира на геймерский манер, породило вопрос, раньше не приходивший Лоре на ум — а чего ей хочется больше? вернуться домой поскорее или задержаться и выиграть воплотившийся спор? В своей правоте и истинности канона сомневаться не было ни повода, ни самой такой мысли. Но вот то, что Юлька, идеалистическая противоборствующая сторона, вдруг потеряла интерес, а потом еще и сама потерялась… Складывалась глупая ситуация — один из сражающихся просто вдруг взял и покинул поле боя и даже победу объявить было не перед кем. Да и о победе пока еще рано было судить и заявлять. — Мне нужно собраться, — сказала она орлу. — Ты дашь мне немного времени? — Да. — Ты понесешь меня на спине или в лапах? Он немного помолчал, а потом сказал, что на спине. И добавил — если она не будет дергать за перья. Лора улыбнулась и, неожиданно отметив про себя, что лицо ее не чувствовало улыбки уже давно, пообещала не дергать и вообще вести себя аккуратно и почтительно. Орел крутанул головой и посмотрел на нее другим глазом. Она перестегнула, переплела и перетянула лямки у двух рюкзаков так, чтобы оба нацепить за спиной, один рядом с другим, подняла секиру Глоина и свою палку. Орел мог подумать про нее и ее нагруженность все что угодно, но ничего не сказал и не дал понять. Или же выказал это так, что она, будучи человеком, не смогла прочитать на птичьем… лице? морде? Нет, не так. Это тоже неважная деталь, сказала себе Лора и осторожно сначала вскарабкалась на один из валунов, а потом на четвереньках перелезла по любезно, но не очень удобно подставленному крылу на спину большой птицы. Первое, что захотелось сделать еще до того, как орел сложил крыло обратно — это вцепиться в перья изо всех сил. Но то ли сил было немного в уставших руках, потому что последние сутки они только и делали, что за все цеплялись, то ли орел имел в виду другую силу, когда намекал, как ему может быть неприятно. В любом случае он не шевельнулся и ничем не выразил своего недовольства, когда она ухватилась, за что смогла, и разлеглась за его загривком. Продолжая сжимать в руках две рукоятки предметов, потерять которые не хотела примерно так же, как свалиться с орла, Лора распласталась по спине мифического в своих размерах существа. Лишь изредка шевелила пальцами, пытаясь прихватить ну хотя бы еще одно жесткое перышко. Орел оглушительно вскричал. Это, наверное, означало оповещение «Сейчас взлетаю!», а потом… Она вспомнила все инструкции и правила полета — ей доводилось от скуки читать их в самолетах. Чтобы не давать вместе с пронзительным ветром проникнуть под одежду страху, который упрямо преследовал ее последние сутки, она попыталась представить себе, где на одном из орлов Манве может находиться спасательный жилет и реально ли покинуть салон через хвост. Она готова была подсчитать все упомянутые авторами других лучей-фанфиков перелеты на орлах и засунуть этим же авторам под ногти их же рук все восторги и рассказы о любовании красотами природы с высоты полета этого — пекись оно в духовке! — пернатого создания. Воздушные ямы, кажется, они собрали все, какие только тот же Манве мог придумать и расположить над этим недлинным, в общем-то, участком Мглистых Гор. Было страшно так, что пальцев не хватало — вцепиться в перьях хотелось еще и зубами. Лицо она спрятала, как только орел завопил первый раз. Никаких мыслей повернуть голову и посмотреть — есть ли под ними лента великой реки Андуин? далеко ли раскинулись густые леса, наполнившие Дикий Край? Ничего не хотелось и ничего не интересовало. Лора думала только о собственной целостности, о сохранности своей жизни и потому именно сейчас сильнее всего ощущала себя человеком. Маленьким, среди стихии. Орел под ней завопил снова, забил крыльями, в десятки потоков разгоняя ветер, бьющий в лицо, но новыми порывами чуть не стряхнув Лору вниз. Потом что-то ударило ему в ноги и отдалось в саму Лору. Он потоптался немного, раскачиваясь из стороны в сторону, и сказал: — Слезай. — Не могу, — честно призналась она. — Разожми лапы. — Не могу. Он дернул одним крылом, раскрывая его. — Разожми лапы, скатишься. Лора полежала немного, закрыв глаза, и наконец отважилась расслабить пальцы. Тот же час орел — хитрый гусь! — наклонился вбок, и она скользнула вниз по перьям, как по горке аквапарка. Никогда не каталась, но вдруг подумалось, что там именно так, только там не так страшно, а если страшно, то весело. Охнуть не успела или задержать дыхание, как он в последнем движении чуть приподнял крыло, оттормаживая ее падение на землю. Встав на ноги, она поняла, что стоять просто не может — колени подкашивались, тошнило. — Спасибо, — выдохнула Лора и села, где стояла. Огляделась. Он принес ее не на саму скалу, а немного поодаль, на поляну, окруженную лесом. Уже наступила ночь, темная, но на небе не наблюдалось туч, ставших привычными за последние дни. Сияющей чистой тарелкой висела луна. Пятен на ней не было, что придавало этой реальности ощущение нереальности. Холодный голубоватый свет очерчивал линию снежных вершин, виднеющихся вдалеке от этой широкой поляны. Длинной полосой поблескивала водная гладь реки. Из нее левее и гораздо ближе к горам, чем к лесной поляне, устремилась ввысь острая скала — та самая, которая должна была быть похожая на медведя, задравшего нос к круглой луне, но вместо этого представляла собой просто корявый пик. Высокий, одиноко стоящий, будто кто-то сеял гряду горных вершин, а одно каменное зернышко выпало из его котомки и встало тут вертикально. Над скалой никто не кружил, на ее вершине не было заметно никакого движения. Ничто не нарушало неподвижность ночи в предгорье, и только гигантский орел, который принялся, выгибаясь, клювом приглаживать перья на спине, вел себя как живое непоседливое творение. Лора откинулась назад и уперлась спиной в рюкзаки, остановившие ее падение. — Мы прибыли первыми? — спросила она. — Да. — Значит, остальные принесут тех, кого искали гоблины, сюда же? — Да. — Тебе сказали доставить меня и улетать или я могу попросить тебя еще об одном одолжении? Он не ответил, но вопросительно наклонил большую голову. — Тогда не клюнешь ли ты меня по макушке, — продолжила Лора, — если я попрошу тебя немного поохотиться и раздобыть горного барана, чтобы было чем встретить тех, кто вряд ли смог утолить голод, пока спасался от гоблинов? Темнота скрывала многие мелочи, но реакция орла оказалась настолько бурной, чтобы о ней можно было узнать и с закрытыми глазами. Он вдруг прогнулся, подняв острый клюв к небу, заклекотал громко, а потом, раскинув широкие крылья и обдав ее новым ударом воздуха, бросил: — Мне не сказали никого кормить. У сидящей на земле Лоры сжалось сердце, потому что она не поняла — смеялся он или злился. — Прости меня, мудрая сильная птица, — произнесла она, — но я со страха весь страх потеряла. — Заботишься о своих? — Скорее понимаю, что самой мне их встретить нечем, а задержаться тут до утра всем придется. Лес рядом, костер я разведу, но, чтобы восстановить потерянные силы, этого мало. Твоя любезность пришлась бы очень кстати для тех, кого принесут твои собратья. Орел потоптался на месте и, не заметив, примял хвостом какой-то куст. Потом посмотрел по сторонам и, снова с шумом раскинув крылья, выдал: — Найду — принесу. После чего в очередной раз завопил, оповещая всю округу о том, что взлетает. Крылья его захлопали, поднимая на поляне почти ураган. Лора задержала дыхание и прикрыла глаза от летящих ей в лицо пыли и травинок. Когда все вокруг стихло, она отплевалась, потрясла головой в надежде, что хоть часть мусора свалится, и осмотрелась. Орел уже улетел. Его уменьшающийся силуэт с трудом различался на фоне голубоватых вершин, подсвеченных яркой луной, на которой не было пятен.