Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Люди умеют очень многое, часто сами не знают что. Большинство людей просто не представляет себе свои возможности и способности. Из-за этого они теряют веру не только в собственные силы, но и в личные таланты и умения. Будет считаться удачей, если таким людям встретится в их жизни человек или ситуация, которые заставят их делать то, что у них на самом деле получается хорошо. Часто такое положение называют «попасть в хорошие руки», а в ряде стран (кроме отдельно взятой, разумеется, там проблема личности имела исключительно производственно-общественные задачи) существуют специальные профессии, помогающие людям раскрыться и увидеть себя талантливого, не дожидаясь, пока жизнь подкинет ситуацию. Люди со многим умеют справляться, особенно если справились с чем-то самостоятельно, когда оно случилось с ними в первый раз. В дальнейшем люди, мало умеющие или так думающие, станут вспоминать — с ними уже что-то случалось, они уже кое-что могут. Однако многие не видят силы самих себя в собственном жизненном опыте и, выбираясь из невзгод, не замечают, что сделали это просто потому, что выбираться уже умеют. Если люди чего-то точно и совершенно не умеют делать, они обычно неплохо делают вид. Также они умеют производить впечатление, это часто способствует удачному преодолению трудностей и невзгод. Многие люди, особенно ставшие заложниками собственного мнения, будто они не умеют ничего, прекрасно умеют заниматься ерундой. Они же могут превратить страх в утешение, горести в радости и грусть в веселье — очень редко собственные, очень часто у окружающих. Они делают это не нарочно, но когда делают, другим кажется, что именно этой малой легкости, этой не всегда кажущейся уместной разрядки всем не хватало. Часто этот неявный, но прекрасный талант называют умением просто жить и не терять присутствия духа. После того как невзгоды и опасности Мглистых Гор остались позади вместе с горами, а орлы любезно доставили на Каррок шестнадцать участников похода, свет одинокого костра у темной стены начинающегося леса подарил путешественникам восторженное облегчение, не меньшее, чем поднимающееся им навстречу солнце. Они пересчитали друг друга еще раз, еще раз успокоено выдохнули и с благодарностью посмотрели вслед удаляющимся могучим птицам. С верхней площадки скалы вниз шла тропинка, и они принялись неторопливо спускаться по корявым, но все-таки ступеням, выбитым в черном камне. Потом осторожно переправились по валунам через реку и оказались на восточном берегу верховья Андуина. Первым на поляну у края леса, бодро постукивая посохом, вышел Гэндальф. Он был доволен собой и удачно складывающими обстоятельствами, хотя недавно совсем отчаялся, когда обнаружилось, что отряд потерял взломщика. Сейчас мистер Бэггинс шел рядом с волшебником, вид имел потрепанный, но очень решительный — словно бы обычно аккуратного и осторожного хоббита подменили в пещерах. Никто из соседей, попадись они сейчас, не узнал бы почтенного и солидного хозяина Норы. Если бы кто-нибудь заметил самому Бильбо о его внешне явных переменах, он бы, наверное, согласился и, возможно, объяснил, что именно стало в нем по-другому. Но никто с ним о нем не разговаривал, как и с другими о других. Гномы во главе со своим предводителем, который тяжело ступал по земле и старался открыто не хромать и не заваливаться, шагали гурьбой. По пути перечисляли друг другу потерянные вещи и от этого горевали, а также проверяли, насколько целы их ближние, и от этого радовались. На поляне у костра их ждали. Двое. Первым оказался посаженный на камень и подпертый с двух сторон палками мертвый баран. Поза его была точь-в-точь, как у задумавшегося человека: задние ноги согнуты, одна передняя упирается в колено задней и свисает, вторая — вывернута и поддерживает большую рогатую голову. Страшное впечатление производили вывалившийся язык и глаза, смотрящие в разные стороны. Напротив, в точно такой же позе, но с другим выражением лица, сидела Филеас Фогг и смотрела на барана очень внимательно, словно ждала, что он заговорит, причем, по меньшей мере, стихами. Картинка была столь нелепой и одновременно забавной, что при виде женщины и мертвого парнокопытного не улыбнулся только король гномов. Но даже он почувствовал, как отступает внутреннее напряжение, не покидавшее всех в отряде уже давно. Спускаясь с Каррока, он первым разглядел костер на берегу и первым узнал ожидавшую их девушку. Ему показалось, что боль, мучившая его тело после избиений гоблинов под землей и почти проигранной схватки среди горящих сосен под небом, ушла, стоило только встретиться их взглядам. Если Филеас обрадовалась, то, как и неторопливо идущий к костру Торин, вида не показала. Наоборот, нарочито нахмурилась в его сторону и посмотрела сердито, словно бы спрашивала мысленно «Ну где вы так долго?». Под этим взглядом тревога его стала значительно меньше, оттого что он ее наконец видит, целой и снова недалеко. Но и беспокойство вернулось тут же, прежнее. А Филеас обрадовалась, очень обрадовалась. Да так, что, заслышав в рассветной тишине шаги и голоса, растерялась совершенно и не знала что ей делать. Бросаться навстречу и обнимать всех гномов, хоббитов, людей и волшебников она посчитала неправильным — это могло вызвать однозначное непонимание со стороны некоторых. И она осталась сидеть на притащенном ею из соседнего лесочка куске поваленного дерева. На всякий случай до последнего смотрела на барана, а потом напустила на себя сердитый вид «Ну где вы так долго?». Бывают такие мгновения, когда показать хочется столь много всего, что ни на чем нельзя остановить выбор. Сердце мечется, руки дрожат, не могут понять, во что им вцепляться и кого крепче прижимать к груди. В таких случаях лучше замереть, остаться переполненным чувствами и желаниями, они потом утихнут вместе с волнением, сохранится только тепло. Поддавшись первому порыву, можно, по несдержанности, вспыхнуть и натворить публичных глупостей, которые обе стороны точно бы натворили. Филеас прекрасно понимала, что единственное сейчас разрешенное без стеснения — это выказать волнительные чувства в адрес Фикс. Та уверенно шла рядом с лысым гномом, живая и здоровая, хоть и имела вид деревенской потерпевшей. Ее светлые волосы были заляпаны, даже думать не хотелось чем. Круглое лицо выглядело так, словно бы в него чихнул пылесос. Но при этом по ней было видно, что ей самой не требуется, чтобы к ней бросались… — Я уже было опасался не увидеть тебя больше, после того, как ты покинула меня в пещере, — с улыбкой сказал Гэндальф и опустился на бревно рядом с Филеас. — Интересную компанию ты себе нашла, Филеас Фогг. Предположительно вкусную. — Много бы вы понимали! Это не компания, а настоящее высокое искусство. Абстракционизм и символизм, — ответила Филеас. — Композиция «Баран и овца. Предгорное одиночество». Она могла бы и дальше пытаться шутить и делать вид, будто ни с кем ничего не случилось и все расстались не далее как пять минут назад только для того, чтобы выдохнуть, подпудрить носик или перекурить. Но, перебивая все ее возможные юморески, вперед всех вырвалась Фикс, сама достаточно эмоциональная, чтобы ее радость ничем не сдержалась и выплеснулась в громком: — Нашлась! Живая! В два широких шага преодолев последние метры, она едва не опрокинула неосторожного хоббита и буквально сгребла Филеас в объятия — та и подняться не успела. Чуть не повалила на землю и быстро зашептала на ухо: — Это какой-то кошмар, кошмар. Лорик, все ужасно так, что просто катастрофа. Я ничего не понимаю, половины не помню. Как свалились — так невыносимо… Эти чудовища, потом мрак, потом огонь… Не продохнуть, совсем нечем… Темно и под землей, как похоронили, так долго и жутко. То под ногами пустота, то с боков давит. И все время лезут, орут, трогают, хватают… Если бы не Двалин, Лорик. Если бы не Двалин, — она отпустила ее и присмотрелась. — А ты? А ты как же? Как тут оказалась? — Успокойся, — Филеас провела ладонью по ее спине и осторожно покосилась на Гэндальфа, который сверлил их взглядом. — Я все расскажу. И ты все расскажешь. Только успокойся. — Да, — заметил он, поблескивая глазами. — Я очень надеюсь, что ты все расскажешь. Сама. Потом наклонил голову и задрал кустистые брови, давая понять, что хотел бы получить ответы, не задавая вопросов. Филеас решила, что Гваихир рассказал Серому Магу и о ней, и о ее просьбе. И что не сейчас, но в ближайшее время ей все-таки придется давать объяснения тому, чье любопытство было больше могущества; второе чувствовалось опасным, с первым справиться представлялось возможным. Но Гэндальф не торопился расспрашивать девушку сразу. Он просто не выпускал ее из вида, а посох из рук. Филеас подумала, что для нее же самой будет лучше ситуацию до допроса не доводить, и принялась рассказывать о своих хождениях в горах. На камень, где недавно сидел мертвый баран — его Фили и Бофур под руководством походного повара Бомбура уже оттащили в сторону и принялись разделывать — с трудом опустился Торин. От Филеас он не отворачивался, смотрел внимательно и слушал ее ровный и спокойный, приправленный расслабляющими шутками рассказ о том, как она, ужасно напугавшись, бросилась почти бегом из той пещеры, в которой провалились все остальные; как потом, выйдя на перевал, она подумала (не иначе с того же испуга, с какого вообще в голову приходит половина дельных мыслей), что где-то недалеко должны быть расположены гнезда Великих Орлов и что можно попробовать обратиться к сильным птицам за помощью; как на громкий свист прилетел Гваихир… Гэндальф, внимательно ловящий каждое слово, в этом месте ее перебил: — Откуда ты знала, где он сможет нас найти? — Я не знала, — ответила Филеас, глядя на него прямо и смело. — Я всего лишь угадала. Вернее, если тебе будет интересно… — Будет. Она, словно бы ища суфлера, осмотрела гномов, занятых бытовыми делами, как то — натаскать еще веток для костра, набрать в складной котел воды из реки, домучить баранью тушу. У огня остались четверо — она сама, волшебник, король гномов и Фикс, которая уже сидела рядом, на бревне, но тоже не сводила с нее напряженного взгляда. — Пока вы летели, Гваихир передал тебе мой с ним разговор полностью? — С подробностями, — в голосе Серого Мага мелькнула ирония. — Тогда я расскажу тебе то, что в нашу с ним беседу не входило, а именно, почему я поступила так, как поступила. Филеас вздохнула и начала неторопливо и обстоятельно: — Я понимаю: ты спрашиваешь сейчас о моих действиях, которые не совпали с твоим ожиданием, если оно было. Предположу: ты ждал, что я последую за тобой в подземелье Гор, и это было бы наверняка правильным выбором, но страх помешал мне его сделать. Мне не пришло тогда на ум, что одно из самых безопасных мест — за спиной могущественного волшебника, который может и нападать на врагов, и защищать друзей, причем одновременно. Решу: ты подумал, что я не дойду никуда в горах, потому что одна, ночью, в незнакомой местности… Но память и правильные советы Ори, данные мне еще в Ривенделле, вывели меня точно по тропе на перевал. Допущу: ты полагал, что я, если дойду до него, то пойду по дороге дальше и вниз, но усталость не позволила мне сделать и это, хотя, не исключаю, что такой выбор тоже был бы правильным. — Но тогда за нами не прилетели бы вызванные тобой орлы, — заметил Гэндальф. — Почему не прилетели бы? — она выглядела безмятежной. — Почему ты думаешь, что они не заметили бы переполоха, устроенного погоней за вами? С их-то зрением и привычками парить над склонами и в предгорьях, выискивая добычу. — Если ты полагала, что они все равно найдут нас, тогда зачем привлекла внимание Гваихира к себе? — А где бы я сама потом вас искала?! Или тех же орлов? — с долей возмущения воскликнула Филеас. — Вы-то тут все вместе, а я-то там одна-одинешенька! Трижды пожалела, что с тобой в пещеры не пошла, но что уж делать-то было? Хорошо еще вспомнила, что орлы умны и благородны и сначала разговаривают. Хорошо еще, что сам Гваихир оказался поблизости. Хорошо еще, что он согласился вас поискать. — Ты была готова рискнуть собственной жизнью, лишь бы он отправился искать нас, — прищурился Гэндальф, и на его слова Торин, весь их разговор сидевший молча и неподвижно, дернулся и напрягся. — Нет, не так, — она покачала головой. — Я ему сказала, что если он вас не найдет, всех, — и взглядом указала на Фикс, — то мне будет лучше сброситься с высокой скалы типа Каррока… Хорошо еще, что всё нашлось и обошлось, а он прислал потом за мной одного из своих, пока остальные возле вас гасили-зажигали. Иначе не знаю, что бы я делала. Она была сама искренность, беспокойство и радость одновременно, всем своим видом и каждым жестом показывая уверенность в своих словах и страхах, где-то уже граничащую с простодушием. Волшебник нахмурился и отвернулся от нее, пытаясь вспомнить дословно, что ему говорил про эту женщину Повелитель Орлов. Вроде бы все совпадало, но что-то казалось ему неточным. Фикс словно бы очнулась от оцепенения, заслушавшись тем, в чем сама не могла понять — где правда, где выдумка, — подняла руки и притянула Филеас к себе еще раз, приговаривая, как она счастлива, что они снова вместе. Глядя на то, с какой теплотой она обхватывает Филеас за плечи, какими движениями, полными заботы, та вытаскивает мусор из светлых путаных волос, Гэндальф подумал, что человек сам не осознает момента, в который спрятанные силы открывают в нем все, страстно и почти одержимо ведущее его к двум целям — выжить самому и вернуться к своим. И не только человек, это свойство всех смертных, совершенно иначе, нежели он сам, относящихся к дару жизни. И слова, сказанные о смертных в темной пещере перед их расставанием с Филеас, он тоже вспомнил. Но потом снова нахмурился и сказал: — Мистер Бэггинс тоже потерялся, но смог выбраться из подземелий к Восточным Воротам. — Ну вот, — улыбнулась Филеас, — и ему, оказавшемуся в одиночестве, повезло. — Удача не похожа на расчет. Он произнес это таким тоном, что Филеас отодвинула от себя расчувствовавшуюся Фикс и, посерьезнев, спросила: — То есть ты считаешь его действия по спасению самого себя менее подозрительными, чем мои? А в чем разница? — Выйдя наружу, мистер Бэггинс не знал, что встретит нас на том же склоне, куда смог выбраться сам, а ты, будучи слишком далеко, знала, когда и где мы встретимся. И ждала нас. Филеас помолчала секунды две: — Я ждала бы вас, даже сложись все иначе и окажись вы в другом месте. В моем случае результат того, что ты называешь знанием, не более чем совокупность испуга, о котором я уже говорила, размышлений, которые я уже изложила, и все той же пресловутой удачи, на которую я очень надеялась. Это подозрение, это догадка, это желание избежать беды, которую можно тоже предвидеть. — Не слишком ли многое ты можешь предвидеть? — А разве я предвидела еще что-то, про что бы ты сказал «многое»? — Она неожиданно улыбнулась: — Гэндальф, неужели ты принимаешь меня за пророчицу и думаешь, что мне известны судьбы мира, дел и лиц? Неужели силу, с какой разум живого существа способен пронзить время и заглянуть в грядущее, ты сам не смог бы увидеть и ощутить, если бы она у кого была?.. — она покачала головой, на лице ее появилось легкое сожаление. — Нет, я ничего не в состоянии предвидеть. Никакой силы у меня нет, как нет иных даров судьбы или талантов. — Знание о мире, делах и лицах не обязательно состоит из возможности узреть будущее. — Долговременным просчетом событий на основании многовековых наблюдений и сбора информации занимаются бессмертные эльфы, а я не они. Жизнь у человека слишком короткая, чтобы многое накапливать и потом… Ну какое предвидение? — она беззвучно рассмеялась. — Неужели бы вы пошли назад, к западным склонам, чтобы попробовать переправиться еще раз, но уже поверху? Если бы я подумала, что искать мне вас надо по ту сторону Мглистых Гор, то сейчас бы ты обвинял меня не в умении пророчить, а в простой глупости. — Достаточно! — вдруг подал голос Торин. — Нет никакой глупости или опасности в том, как сумели найтись все пропавшие. Если Филеас Фогг больше не желает ничего добавить к ею сказанному, то предлагаю тебе, Гэндальф, прекратить тратить время и разбирать чужие удачные спасения или состоявшиеся планы. Надо заняться нашим общим будущим. Филеас скользнула взглядом по его широкой фигуре, мысленно благодаря за своевременное вмешательство. — Еще кое-что, — сказала она, наклоняясь к двум рюкзакам, лежащим на земле за бревном. — Эй, Гимли! Держи свой топор! На ее крик немедленно подошел счастливый хозяин и тут же не упустил возможность ворчливо заметить: — Это не топор, а секира. И я Глоин, а Гимли — мой сын. — Какая интересная очередность исправлений, — усмехнулась Филеас беззлобно, а Фикс рассмеялась, снова обнимая ее за плечи. Но от обеих девушек, как бы они ни улыбались и радовались друг другу, не укрылось то обстоятельство, что Гэндальф не стал прятать свое недовольство, возникшее, когда его прервали и стали указывать. По выражению его лица ясно понималось, что прозвучавшие ответы его не удовлетворили, а лишение возможности задать новые — огорчило. Ему не понравились не только слова Филеас, но и малое их содержание. По ним, задумываясь о том, как идут дела здесь, сейчас и не только, нельзя было понять — действительно ли все происходящее вокруг и с помощью этих человеческих женщин является случайностью или же чьими-то четко рассчитанными действиями? Ему давно не нравилось все, с ними связанное, потому что оставалось неясным — они сами по себе или за ними стоит некто посильней и посерьезней, но пока просто не находится повода ему проявиться? Наблюдая за тем, как одна из них, маленькая, с косой, роется в своем рюкзаке, Гэндальф рассуждал, что, возможно, если бы этим особам угрожала опасность, из какой они не смогли бы спастись сами, тогда тот, кто ведет их незримо, показался бы, чтобы их гибель не нарушила его планов. Возможно, у кого-то есть на них планы, иначе, зачем тогда было их похищать, как сказала все та же, что сейчас выдавала хлопотливому Бомбуру мешочек с солью и с приправами. Возможно, у кого-то есть планы вернуть их на тот же Восток, ведь радагастовому кролю понятно, что они доставляют в те далекие земли самих себя. Манеры у них не фермерские. Ответственность и находчивость такие, словно бы им прививали их с детства, и, возможно, Торин прав, утверждая, будто эти особы королевского или хотя бы княжеского рода. Это объясняет, почему их похитили, как перед ним и лордом Элрондом ответила та, что сейчас платком пытается стереть грязь и чужую кровь с лица своей… сестры? Они не похожи на родных, но, возможно, и здесь стоит довериться мнению короля гномов. Он заявил, что у него есть основания установить и их происхождение, и их родство. Та, что меньше ростом, сейчас пытается скормить маленькие белые и, похоже, невкусные конфеты своей сестре. Возможно, она старшая. Потому что не просто так и не на пустом месте человеческая женщина упрямо будет брать на себя больше, чем ей позволяет ситуация. У людей положение женщины обязывает знать место, пользоваться помощью, ждать ее, быть одной из охраняемых ценностей. Так вела себя вторая, со светлыми волосами, которые перестали быть светлыми, как только на помосте в городе гоблинов Двалин снес голову одному, занесшему над ней меч. Хрустнуло, брызнуло, — она тогда еще едва без сознания не свалилась. Что показало — не привычна она к жестокости сражения. А ту, что поменьше ростом, то ли учили другому, то ли относились иначе, то ли требовали больше. У нее, как и у Торина, сразу видно — есть цель, и она к ней идет так же упрямо, как этот невыносимый гном к своей Горе… Гэндальф поморщился от мысли, что с Горой все хотя бы немножко, но понятно. А куда идут эти двое, и кто их ведет, если они идут не сами? И как они могут быть связаны с тем злом, уже обострившимся на Севере пока еще в виде участившихся орочьих набегов, опустошающих целые деревни? С тем злом, витающим в воздухе, как предчувствие грозы, хотя Саруман и утверждает, что небо чистое. А эта, та, что поменьше ростом, на которую с напряжением в усталом взгляде смотрит Торин, утверждает, что они идут в Эсгарот, а потом дальше, за Железные Холмы. Там ведь тоже что-то происходит, из-за чего этих двоих похитили. Возможно, тоже зло. Он сказал себе — удивительное дело, они сами вызывают сомнения, но не вызывает сомнения то, что они-то к своей цели дойдут. Зря Торин не слушал его, хотя бы часть пути можно проделать под прикрытием их цели, какую бы они не назвали. А потом можно… поговорить не так вежливо. Особенно с той, что поменьше ростом, которая отвлеклась от своих суетливых занятий и смотрит прямо и открыто, как он сам бы хотел посмотреть на нее, заглянуть в сознание, только без свидетелей. Это можно будет сделать позже, когда он восстановит хотя бы часть сил, растраченных в горах. Сейчас его возможностей не хватит даже на то, чтобы поджечь верхушку посоха, а ведь именно его мощью хорошо было бы ее прижать и обездвижить… Гэндальф почувствовал себя невероятно уставшим и с мягкой улыбкой посмотрел на уже закипающий котел: гномий, походный, из специально обработанной кожи. Его по чистой случайности еще два дня назад пристегнули к рюкзаку Фикс. Двалин попросил ее подержать, а она не поняла его и закрепила тонким ремнем сложенный до блина котел у себя. Потом подумал, что, возможно, удача и вправду на их стороне, раз ее хватает еще и на то, чтобы поддерживать их путешествие в таких мелочах, как походная посуда. Возможно, удача и дальше будет им сопутствовать. И еще, он бы очень хотел на это надеяться, потому что второй раз, если мистер Бэггинс где-нибудь потеряется, уже не будет уверенности, что он выберется благодаря своей счастливой звезде. Филеас Фогг продолжала смотреть на волшебника очень внимательно, выжидающе, но в ее взгляде читалось, что она будто бы знает все, о чем он сейчас думает, и сама удивляется своему знанию. Они долго молчали и глядели друг на друга, но их никто не прерывал. Наконец она сказала, возвращая себе вид человека, не озабоченного ничем тяжелым: — Я бы тоже хотела послушать о ваших приключениях. С подробностями. Однако если Фикс возьмется мне рассказывать, вам слушать ее будет скучно, вы пережили то же самое. Если позволите, мы отойдем в сторону. Умоемся, успокоимся и побеседуем с ней во-он под теми деревьями. Гэндальф не стал ничего отвечать, хотя она показательно спрашивала у него. Лишь Торин кивнул ей, а потом, когда Филеас бросила в него короткую, но редкую в своей приятности улыбку, уставился в костер, погрузившись в раздумья и воспоминания. Они сейчас были не легче, чем у волшебника, устало сгорбившегося на бревне напротив, но часть их из-за чужой беззаботности отступила. Когда женщины отошли, Гэндальф нарушил молчание первым: — Мы находимся чуть севернее того места, где могли бы сойти с перевала. Край этот немного мне известен. Он обитаем, и днем нам здесь ничего не угрожает. Но не позднее полудня нам надо будет выдвинуться. — Куда? — Неподалеку отсюда живет один… человек, — волшебник замялся. — Ты его знаешь? — Скорее, я знаю о нем. И то, что я знаю, позволяет надеяться, что мы сможем заручиться его поддержкой. — Тогда почему мы ждем полудня? — посуровел Торин. — Для того, кто совсем недавно чуть было не умер, ты ведешь себя слишком опрометчиво, не давая себе отдыха. — Но я не умер, а значит, могу продолжать свой путь, и поэтому нечего нам рассиживаться. Солнце уже высоко. Он пошевелился, чувствуя, как все тело кричит и умоляет дать ему еще немного неподвижности. — Ты идешь не один, Торин, — с доброй улыбкой заметил волшебник. — Остальным необходима передышка. — Не гномам. — Никто не сомневается в выносливости или упрямстве гномов. Но женщинам, хоббиту и мне, старику, дай возможность посидеть немного и прийти в себя. Торин взглядом, полным сердитости всего подземного народа на слабых поднебесных обитателей, поискал мистера Бэггинса, проследил за почти ушедшими Филеас и Фикс, и кивнул, разрешая…