Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Девушки шагали неспешно. Филеас нарочно не торопилась, желая дать время сильному успокоительному подействовать на голодный организм Фикс. Они добрели до реки, приветливо поблескивающей у песчано-каменистого берега. Приметив, что глаза Фикс слегка затуманились, а ее дыхание стало медленнее и ровнее, Филеас спросила, уже не опасаясь, что воспоминания о недавно пережитом страхе вызовут слезы или истерику: — Ну, Юленька, и какие там гоблины? — Отвратительные. Не знаю, как описать. — Попробуй. Дай волю фантазии. Если гоблина Мглистых Гор отмыть и пролечить — на человека какой национальности он будет похож? — И в кого ты такая? Кто из твоих предков зануды, а кто — грубияны? — Фикс с укоризной покачала светлой головой. Вместо ответных обзывательств и ругани, Филеас решительно заявила, что нужно эту голову прополоскать от налипшей на волосах грязи, и девушки направились к самой воде. Они разулись, Филеас заставила подругу закатать узкие брючины эльфийских штанов, отметила на них пару дыр. Подкатала свои и, зайдя в воду, велела Фикс наклониться. — Пока у нас есть немного времени, рассказывай, что ли, как все было и как вы из этого выбрались, — велела она, черпая воду ладонями. Сбивчивый рассказ Фикс не содержал в себе ничего неизвестного любому читателю или зрителю, и потому был коротким. Подробности Фикс начала выдавать, дойдя до момента, когда ее, от ужаса почти беспамятную, верный и надежный Двалин втянул на какое-то дерево и приказал вцепиться в ствол. Оттуда, сверху, она видела, как под нижними ветками скачут гоблины и грозят гномам расправой. — Подожди-ка, — перебила ее Филеас. — Давай сразу определимся с терминами. Орки — это такие мощные, обряженные во что-то, что напоминает вживленные в тело доспехи, и почти всегда верхом на варгах. Гоблины — это такие низкорослые корявые существа, выглядят больше больными, чем покалеченными, но все равно противные и опасные. Юльчик, теперь точно мне скажи, как назывались те, кто грозил вас убить под соснами. — Гоблины. От этого слова у Филеас снова, как недавно на перевале, похолодело сердце. — А Азог? — спросила она тихо. — Я не знаю. Если он и был, то я его не видела, — ответила Фикс, выжимая воду из волос. — Не многое можно разглядеть, знаешь ли, когда нос к стволу прилип. — Да что там разглядывать?! Большой, белый, голый, лысый! — Не видела. А надо было? — Юля! — вскричала Филеас, позабыв, что они не так далеко ушли и их могут услышать, если захотят. — Так, я не поняла! А что, отряд никто не преследует? — Ну, сейчас уже день. Не преследует. — Так, ты не поняла! Я имею в виду, никакого Азога с орками верхом на… этих… нет, что ли? А почему? — Были гоблины. Много. В какой-то момент гномы спустились с деревьев, я видела часть их сражения сверху. А потом налетели орлы, когда… Ну, в общем, когда гномам там досталось. Мне был виден только небольшой пятачок под своей сосной, остальное ветки скрывали. Но я понимала — там не гномья победа. А потом меня от ствола оторвали и… — Оставим полеты, с ними все ясно. Почему гномы пошли в атаку? — Я не знаю. Глянула вниз, а там Двалин кого-то топорами в месиво крошит. — Не до Двалина сейчас и не до месива! Ты мне скажи — была ли цепочка «Азог-Торин-все-пропало-остановите-сосну-втащите-короля»? — Лорик, я же тебе говорила — не видела я Азога и не слышала, чтобы его упоминали. Но если настаиваешь, я пойду и спрошу. — Нет, не спросишь… — Филеас нахмурилась и провела рукой по длинной косе. — Выходит, и его ты стерла. Но чем он тебя не устроил? — Да ну его, — пробубнила Фикс и потрясла мокрыми волосами, довольная тем, что идти никуда не надо. — Он мне сразу не нравился. И еще эта вилка вместо руки. Не впечатлил. Прикрыв лицо ладонями, Филеас заново услышала в своих мыслях тихое жужжание, преследующее ее от самого Ривенделла. Она крутанула головой, пытаясь избавиться от неприятности, и отступила на шаг, едва не поскользнувшись на придонном камне. Потом опустила руки. Рот ее кривился в некрасивой усмешке. — Золото мое беспросветное. Ну этого-то за что? Тебе что, провалов было мало? — Лорик, о каких провалах ты говоришь? Мы свалились в пещере, а разве были еще ямы? — Увы, они были, и факт, что мы их прошли. Они еще будут, и не факт, что мы их пройдем. Но я говорю не о физических ямах, когда дыры в пространстве, а о тех, что ты тут устроила своими дурацкими «верю-симпатично» и «отрицаю-унесите», — она хохотнула, но напряженно, и смех ее прозвучал нехорошо. — Радагаста не хочу, он чокнутый. Пони чем не угодили, вообще непонятно. Мотылек надоел, Азог неприятный… Ой, кстати! Не успела вовремя узнать! — воскликнула она. — А что насчет каменных великанов, вернее, их отсутствия? Фикс рассердилась и хотела промолчать, но потом, под взглядом, похожим на упрек матери пришедшего домой в перепачканной одежде ребенка, честно ответила: — Они мне в фильме показались ненужно пафосными. Филеас всплеснула руками. — Юля, сокровище мое неоцененное! Напрягись немножко и предупреди, пожалуйста, что еще в мире, созданном твоим воображением, удалено твоим же воображением в сравнении с чужим воображением в виде кинона, из которого исходило твое воображение. Соберись, это очень важно, мы должны как-то ориентироваться. Иначе в будущем мы может угодить в не физическую, но в логическую яму, которая будет поглубже той, куда свалилась ты с гномами. Думала Фикс долго. Они успели вернуться на берег, вытереть ноги и обуться обратно. — Ну, еще Тауриэль неубедительна как персонаж, — наконец проговорила она. — Угу… а до Лихолесья тебя все устраивает? — Да. Они медленно вошли под кроны первых деревьев. — Разве только… Фикс остановилась и горящими глазами уставилась на приятельницу: — Это, конечно, не провал и не яма, это просто… Лорик, это единственный шанс. Ну, вернее, не шанс, а возможность. И не прямо сейчас, но вообще… Когда Филеас догадалась, о чем пошли мысли Фикс, то напряглась, подобралась, призвала всю находчивость и возможную убедительность и заявила: — Даже не думай! Мы это с тобой не осуждали, и не хотелось бы. Другие в боях на этой теме потеряли и зубы, и копья, и здоровье. — Ага, — непривычно хмыкнула Фикс, явно переняв у кого-то манеру улыбаться, поджимая губы и пряча таким образом улыбку. — Еще скажи: ум, честь и совесть. — Это уж кому как повезло. А правда, меж тем, проста и изящна. Более того, написана, изложена, всем известна и существует в единственном экземпляре — Кольцо найдено в этой истории, а уничтожено в следующей. Все! — Но я могу попробовать уничтожить его между историями. И тогда вторая начнется не так ужасно и мрачно. — Угу, наоборот. Весело и с улюлюканьем… Светлое будущее, о каком ты говоришь, не построили даже в отдельной стране, а ты тут сразу хочешь возвести его на половине континента с разными не просто народами, а расами. Одна из которых, кстати, люди. Чем и опасна. — Чем это конкретно? — Юля! Ну ты что, как маленькая. Будто не знаешь, что люди сильны своей слабостью. — Это говорят про женщин, — обиделась Фикс. — А распространяется на всех. — Но мы же уже знаем про Кольцо. Осведомленность делает нас сильнее, нет? — Нет, не так, — просто сказала Филеас и развернулась, перегородив дорогу, и теперь ее нужно было бы обходить или слева, где росло толстое дерево, или справа, где из земли торчали высохшие ветки, бывшие некогда кустом. Фикс не сразу сообразила, что можно и дерево с кустом обойти по боку, вовсе не обязательно шагать близко от подруги. Но та уже заговорила, отвлекая внимание от возможных маршрутов и заставляя слушать: — Юленька, ты считаешь себя перед этим кольцом сильнее сильных? Устойчивее хоббитов, эльфов, назгулов и майар? Ты уверена, что одного твоего знания о Кольце достаточно для того, чтобы оно не оказало на тебя влияния? Но ты не учитываешь того, что твои намерения его уничтожить могут оказаться мягче его желания остаться существующим и неустойчивей его влияния на твой разум. Человеческий разум, позволь напомнить. Всего лишь человеческий. Оно ведь и не таких ломало. И не только прямым воздействием. Перечислить поименно тех, кого ты мнишь себя слабее? Припомнить биографии?.. И все они знали, что это за кольцо. Разговаривать в высокомерной манере и поучительном тоне Фикс не хотелось, спорить отпало всякое желание, а вот мысль поступить молча и по-своему в голову закралась. — Если ты его возьмешь — вернее, отберешь, что, как понимаешь, уже о многом говорит, — тут же сказала Филеас, словно прочитала ее мысли еще до того, как они оформились, — выйдет, что ты распишешься в желании стать Хозяйкой Мира или сама поставишь себя на путь сомнений по этому вопросу, пусть даже сомнений невольных и непланируемых. Кто сможет сказать, куда тебя приведет эта дорога, хоть ты про нее будешь считать, будто каждый шаг на ней полностью тобой осознан? Может быть, однажды ты так же горячо захочешь разнести к чертям весь мир целиком, а вовсе не один округлый предмет. — Ты же знаешь меня, я не стану ничего разрушать. Только само Кольцо. — Если оно тебе даст это сделать! Воскликнув это, Филеас немного сбавила тон и продолжила доверительней: — Юль, ты не так глупа, как пытаешься иногда казаться. Себя-то сейчас не обманывай. Ты же сама прекрасно знаешь, и твое юридическое образование включало в себя курс истории, значит, уже можно понимать — совершенно неважно какие у тебя намерения, когда ты начинаешь прогибать мир под себя. Важно только то, что ты хочешь власти. Миру все равно, будешь ты его разрушать или приводить в порядок. Людям все равно, будешь ли ты Светлой или Темной Хозяйкой. Лишь тебе одной должно быть не все равно то, что ты хочешь стать Хозяйкой. И это твое желание, в частности, будет выражаться в том, что миру, изначально созданному чужим воображением, ты будешь навязывать свои правила. Свои. Чужому. — А может быть, я все-таки попробую? Разве станет хуже, если из мира уйдет частичка концентрированного зла? — Ох, у нас говорят, и ты сама это знаешь: «Я тебя породил, я тебя и убью»… Так-то конечно, иди. Этот конкретный мир ты сама создала, сама его и разрушай. — Ну как ты не понимаешь, Лорик! Я не буду ничего разрушать! Я построю новый мир. И в нем будет мир! — Ну так и строила бы новый. Чужим-то зачем пользоваться? — Чтобы сделать его лучше, чем он написан, и внести мир туда, где война. Потому что не бывает такой правды, чтобы в ней и благодаря ей все умерли! — Бывает!.. Бывает, потому что она, такая правда, в самой природе и сути тех, кого ты пытаешься от нее отгородить. Все смертные смертны — это есть правда. Каждому предназначен свой срок и свой финал — это не есть ложь. Вмешиваясь в эти заявления, оставляя кого-то в живых, особенно, в массовом порядке и количестве, ты не даришь жизнь и не сохраняешь ее. Ты, Юля, всего лишь продлеваешь и тормозишь ее в вечном движении, смысл которого твой человеческий разум просто не в состоянии постичь. Не зная, куда уходят духовные сущности, когда настает срок им покидать пределы этого мира, может быть, ты искусственно задерживаешь их здесь, а им важно и предназначено быть в другом месте, в другом мире. Но нет, ты, вооруженная своим человеколюбием, считаешь воплощенную жизнь самой великой ценностью. И ты готова продлить ее до отсутствия временных и логических границ. Но логика твоя разрушится, когда другим людям, родившимся вместо тех, кто погибнет в Войне Кольца, некуда будет деваться под этим небом. О каком светлом будущем для них ты станешь говорить, если благодаря твоему воздействию не просто кто-то не умрет, а еще и следующий родится, но будет лишним или вообще не родится? Ты все равно заберешь жизни — не у первых, так и у вторых, которые встают на место тех, кто жил до них, но встают они только на освободившиеся места. Однако для тебя этот закон равновесного существования жизни со смертью, для тебя это правило самого мироздания неважны ведь, да? Ты же хочешь, чтобы жили все, исключительно все. Не умирали, лезли друг на друга, толкались, напирали, грызлись за место под солнцем, запускали механизмы регулирования популяции. Но ведь об этом в своей идеальной картинке дружеского покоя и невоенного мира ты не хочешь думать. Ты хочешь сделать благое дело и потом не оглядываться на его последствия, потому что ты же сама в этот момент свершения блага величественная и даже осмысленная в своем существовании. Ты чувствуешь себя уникальной, оправданной, такой, знаешь, «никто-и-никогда-только-я»! — Филеас сделала излишне представительный жест рукой сверху вниз. — Однако ты забываешь, что человеколюбие, гуманизм и «живите все даром, я позабочусь» это не веселые прыжки по лужайке и не восторг от того, что можно побыть вот такой благородной, сильной и смелой, такой щедрой и уже почти божественной в своем вмешательстве. А такой собой хочется восторгаться, не правда ли? Она раздраженно фыркнула и дернула ртом: — Думаешь, ты идешь против войны? Нет! Ты идешь против законов жизни. И если ты вдруг все-таки пойдешь, помни — за это затягивание и оставление в живых тех, кому был срок умереть, за спор с судьбой, которая не просто так решила оборвать нить жизни каждой отдельной души в определенный момент, за то, что кто-то занимает место, а на это место, освободись оно, пришел бы другой и сделал бы на нем что-то свое — за это и прочее ты должна будешь нести ответственность. Не просто абы как, а в масштабе каждой такой жизни, задержанной в одном месте и не дошедшей до другого. Каждой! — Я готова! — отважно хватанула Фикс, но почувствовала, как у нее ослабели колени. — М-м? Идеализм? Сочувствую… И что ты готова предложить тем, кого оставляешь в мире, где у них нет и не предвидится судеб? Строки их жизней оборваны. Ты подклеиваешь новые бумажки, но они пусты. — На них люди сами напишут себе новые жизни! Филеас пыталась не скатываться ни в сарказм, ни в откровенную ругань. Она пребывала в изрядном раздражении от упрямства и, сказать прямо, не красноречивости собеседницы, но нашла в себе терпение вздохнуть и спокойно сказать: — Всегда найдутся такие, которым есть дело не только до себя, и тебе кажется, что ты именно такая, — она повела плечами и почувствовала в них немалую усталость, однако от разговора не отступила и откладывать его не стала. — Ну что ж, давай попробуем нарисовать будущее тех, до кого тебе якобы есть дело. Не обязательно светлое, но просто другое. — В первую очередь, в нем не будет войны, а это не только ужасное слово, но и тысячи загубленных жизней и десятки тысяч покалеченных судеб. — Нет, не так, — Филеас сдержанно улыбнулась. — Война — это потом, частность и у других, а сначала целиком, все и у тебя. Потому что в первых рядах в таких вселенских вещах идут четкие намерения и планы. А они основаны на понимании собственных действий с обоюдными вариациями. — Вот ведь, все-таки умничаешь… — вздохнула Фикс, прекрасно зная все, что выпадет на ее долю в ближайшие полчаса. Она не смогла бы предсказать свое будущее ни в какой другой ситуации, кроме как в разговорах с невыносимой подружкой. При этом она никогда дословно не знала, что та скажет, заявит или утвердит, но вот в ее вере в собственные утверждения Фикс никогда не сомневалась. Как не сомневалась в замысловатости подачи утверждений. Впрочем, сейчас Филеас ее немного удивила, начав почти сразу с конкретики: — Оставим в покое движение высших материй и спустимся на бренную, опутанную цепями причинно-следственных связей. Здесь тоже не будет ничего однозначного и тебе вроде как неизвестного. Давай подумаем о паутине происходящего — какие события между историями или во второй связаны с Кольцом и Походом по его поводу, а какие станут развиваться в своих прежних направлениях, без учета того, есть вообще на свете этот предмет или он не был выкован. — Опять намерена болтать два часа? Нашла время, — проворчала Фикс, прислушиваясь к мучительно сосущему чувству в собственном животе. — Там уже, наверное, гномы мясо сварили. — Я верну тебя к нашему давнему разговору, — сказала Филеас, словно бы не слышала ее слов, — в котором мы обозначили, что нельзя думать, будто ты достигнешь цели, не приложив усилий для понимания и выстраивания к ней цепочек. Теперь у нас есть обратная ситуация — ты хочешь создать новые цепочки, забрав и потом как-то уничтожив Кольцо. Ну давай, развей их. Размотай ниточки. Фикс оставалось только удрученно вздохнуть. Не то, чтобы у нее закончились силы, и не было иных желаний, кроме как полежать, а еще лучше, поспать. Предварительно поев, разумеется. Но ей было бы интересней не слушать о вероятностях и причинах, а самой рассказать о том, что стало ей ближе. О Двалине и о том, как он заставил изменить к нему отношение. Он защищал ее в подземельях так, что она почувствовала себя драгоценностью в бархатной шкатулке, которую торжественно одетый придворный гордо несет на вытянутых руках. Это чувство настолько ей понравилось, что заставило с минуты его осознания другими глазами, полными невысказанной благодарности, посмотреть на гнома, готового ради нее подставиться самому. И начать гордиться в ответ им самим. Но вместо этого, вместо того, чтобы рассказать о непривычном, но безотчетно приятном ощущении, возникающем в ее душе при мыслях о Двалине, Фикс приходилось спорить с приятельницей по темам, от которых она уже предпочла бы держаться подальше хотя бы временно. Она могла поучаствовать в разговоре еще немного, потому что была из породы людей, умеющих делать то, чего делать не хочется или неинтересно. Она понимала, что сама по неосторожности раздразнила Филеас, как понимала, что никто просто так коротким возражением не удовлетворится и отделаться теперь можно, только лишь приняв ее правила и дав ей выиграть. Потом еще перетерпеть триумф человека, восторгающегося самим собой, и можно будет посчитать себя свободной. Фикс выдержала паузу, пока все нужные точные мысли кое-как встретятся друг с другом, и потом заговорила: — Я не знаю, но кажется, понимаю, чего ты хочешь… Хорошо, я попробую. Все, что не затронет Кольцо — произойдет все равно и по-своему. Все, что затронет Кольцо — тоже произойдет, но по-другому. Правильно? Филеас кивнула: — Пока — да… Дам подсказку — касательно этой истории, про путешествие хоббита, в ней и из нее для Войны Кольца не очень-то важно, кто станет королем Эребора — Торин Дубощит или Даин Железностоп. — Из второй истории мы знаем о судьбах немногих, но… — Фикс замялась, глядя себе под ноги и надеясь, что кто-нибудь выложит травинками верные ответы; увидев краем глаза очередной утвердительный кивок, продолжила: — Но если Кольца уже не будет, то не будет и похода Братства к Ородруину, а стало быть, Боромир не выйдет из Гондора… Филеас перебила ее весьма резким тоном: — Останется ли он при этом жив и как долго? Не поразит ли его случайная стрела в каком-нибудь Итилене? — Я не знаю… — Ну что ж, давай дальше, — она скрестила руки на груди. — Саруман может вывести своих урук-хаев? — А зачем ему, если не будет Кольца и Саурона, давящего на него на расстоянии? — изумилась Фикс. — Как зачем?.. Неужели ты считаешь власть настолько однобокой, что, если Глава Истари лишился бы одной возможности управлять народами, то он отказался бы и от всех прочих возможностей? — Филеас усмехнулась правой стороной рта. — Нет, Юльчик, желание власти — это величина постоянная, покрепче и поуверенней числа Пи со всей его бесконечностью. Война, развязанная Саруманом, была бы всего лишь вопросом времени, направления и методов. Но никак не вопросом наличия. Но ты продолжай, я тебя внимательно слушаю. — Теоден?.. — заикнулась Фикс. — Умрет не под лошадью в бою, так от возраста в кровати. Фикс подумала немного и решила не сдаваться просто так, а взять для примера что-то покрупнее отдельной личности. — Что было бы с Харадом без Саурона и Кольца? — спросила она. — Ничего особенного, с ним как раз было бы все то же, что и с Кольцом — набор мощи, раннее или позднее нападение на Гондор, возможно, его уничтожение. Сухопутными войсками или морскими пиратами — непринципиально. Вспомни — в Умбаре назгулов не было, а атаки на Гондор были. Они продолжались бы и дальше. После этих слов, изображая даже некоторую досаду, Филеас пожала плечами, потом дала время на возражения, но, не дождавшись от Фикс ни звука, вздохнула: — Все равно, Юля, — война, как ни колдуй! Не одна, так другая. Твое желание мира объяснимо, но пойми — желание само по себе ничего не дает. И мира тоже не дает. Что при Войне Кольца прилетела бы кому стрела в грудь, что при войне с Югом вонзилось бы копье в спину — все равно таких или иных смертей было бы не избежать и всех, кого хочется и о ком думается — не уберечь. — Но можно же попробовать! — воскликнула Фикс, понимая, что если не в словах, так в действии может хотя бы не проиграть. — Ты тут стоишь и рассуждаешь «что будет, если», а вместо теорий иногда встает практика. И решает все просто тем, что она существует и показывает все то, что бывает. Поэтому я говорю — можно попытаться уничтожить Кольцо нашими силами и знанием о нем уже сейчас. — Не нужно. Потому что при простой попытке завладеть Кольцом, ты не справишься ни с ним, ни с собой, ни с последствиями от кражи. Да, Юля, именно кражи. Вещи называются своими именами с тех пор, как люди придумали слова, и не надо делать вид, что ты готова подменять понятия и свято верить в подмену. — Я справлюсь, — упрямо сказала Фикс. — Я знаю о его возможностях и смогу оставаться глуха к его призывам. — Нет, ты очень быстро привыкнешь к всевластию, проникнешься им, сольешься — не отличить, и еще неизвестно, какой хозяин будет для этого мира лучше — ты или Саурон, до которого, кстати, в каноне Кольцо так и не дошло. — И я ему тоже ничего не отдам! Я собираюсь пойти с Кольцом к Ородруину, а не к Дол Гулдуру. Чтобы расплавить, а не вернуть. К тому же, я надеюсь, ты не бросишь меня, а пойдешь рядом и поддержишь. Твоего упрямства не вынесет даже Кольцо. — Ну-ну… — Филеас вздохнула и отвела взгляд. — Твоя самоуверенность и попытка польстить граничит… Не знаю с чем, но очень далеким от ума… Нет, Юль, не так. Даже если я поддамся твоим рассуждениям, откажусь от всего, что сама же утверждаю и вдруг, заразившись вирусом этой твоей человечности, поверю в то, что две женщины из другого мира пойдут и что-то сделают такое серьезное и судьбоносное, с чем бы не справился ни один родной житель этого!.. Ну глупости, разве сама не видишь?.. Не дойдем же никуда. Мы и сейчас-то сотни их миль не прошли. Удрученная услышанным и пережитым, которое уже обратно пробивалось сквозь успокоительное действие лекарства из старого, но все-таки родного мира, Фикс вздохнула устало: — Лорик, мне смертельно надоело с тобой спорить, наверное, больше, чем носиться по горам и пещерам, которые, кстати, жутко обитаемы. Я не хочу больше говорить о Кольце, я хочу присесть и наконец-таки поесть. — Никакого обеда, пока не решишь задачу и пока мы не придем к выводу! — Вернее, пока я не приму твой правильный ответ? — Фикс засунула руки в карманы пальто. — М-м? Понимание? Одобряю, — Филеас улыбнулась. — Я тебе об этом и твержу так долго, что самой надоело — если ты с микронной и миллисекундной точностью не можешь себе представить, что случится в том или ином случае, то зачем лезешь в уже сбалансированное дело? Если ты совсем-совсем не можешь представить себе, что будет в частностях и в целом, то почему так упрямо отрицаешь уже имеющееся представление? — Это какое же? — Каноническое. Полноценное. Гармоничное. И его я тебе очень усиленно предлагаю придерживаться. Во всех историях. Фикс сглотнула. Во рту чувствовалась сухость, разговаривать становилось утомительно. — Если бы ты не отравила меня транквилизатором, я бы с тобой поспорила. — Нет, не поспорила бы. Тебе это уже не интересно, сама сказала. К королевичам у тебя пропала страсть в одном случае из трех, и теперь всех тебе будет жалко, но не больше. Как ты сама говорила, «так чтобы слепо и грудью… нет». С Кольцом мысль тебе в голову пришла вот сейчас, так она и выйдет довольно быстро — подобные идеи надо вынашивать годами. — Но ведь что-то может решиться и спонтанно? — Не тот случай и не твой. Ты уже знаешь, что проигрываешь, и дело здесь не в таблетках. Во-первых, ты понимаешь — я права и с Кольцом тоже. Во-вторых, ты устала больше, чем стремишься к своей любвеобильной справедливости, и собственные интересы ты защищаешь сильнее чужих. Ну и, в третьих, если какая-то жалкая пара таблеток способна уничтожить в тебе желание навести в мире порядок, значит она тут ни при чем. Изначальный посыл у тебя слабоват. — Ты мне надоела и я хочу есть! — заявила Фикс, не выдержав. На что Филеас только прищурилась: — Восхитительно! Все как я и говорила: идеалистическое проигрывает бытовому. Голод, возникший только при разговорах об уничтожении Кольца, вытеснил намерение совершить мероприятие по наведению порядка раньше, чем дело дошло до голода, который мог бы возникнуть в походе по уничтожению Кольца. — Да когда ж ты надоешь уже сама себе?! — прошипела Фикс и сжала кулаки. Ей вдруг захотелось ударить Филеас, способную насмехаться над любым заявлением, но сдерживающим обстоятельством стало отсутствие знакомой торжествующей улыбки на ее лице. Прищур был, злость была, усталость просматривалась. Но радость или самодовольство, какие всегда сопровождали Филеас в моменты выигрывания ею спора и проигрыша его Фикс, вдруг словно исчезли. Пообещав себе подумать потом и над этим тоже, Фикс сердито бросила: «Оставим все. Не стоит разговор о всеобщем мире превращать в локальную войну», и обошла стороной иссохший куст. Пройдя несколько шагов, она остановилась, посмотрела в сторону поляны, с которой сюда изредка доносился смех и обрывистые разговоры, а потом пошла обратно и немного в сторону. — Иди за дальний, Юля, — сказала ей Филеас. — За ним тебя будет совсем не видно. Та не удержалась, от злости пнула подвернувшуюся сломанную ветку и проворчала насчет того, что всезнаек никто не любит, но за указанный пышный куст все-таки пошла. Филеас, прислонившись спиной к стволу дерева, достала из одного из многочисленных карманов куртки складную пилку и принялась подправлять цепляющиеся и тем мешающие ногти. Она так увлеклась этим несложным, но, бесспорно, медитативным занятием, что не расслышала, как к ней сзади подошел Гэндальф. Вернее, она почувствовала легкий удар по земле, а когда дернулась и обернулась, то увидела вонзившийся неподалеку от своих сапог конец длинного деревянного посоха. Волшебник не опирался на посох, как обычно, а держал его под углом, чуть впереди себя. Вырви он палку из земли да крутанись вправо, одновременно толкая посох боком — удар по Филеас пришелся бы серьезный. Это она поняла сразу, хотя не помнила за собой навыков ведения боя на палках. Но чего только не породит напуганное и встревоженное сознание? — Хочу сказать тебе несколько слов, — проговорил Гэндальф и внимательным взглядом проследил за пилкой, исчезнувшей обратно в кармане куртки. — И надеюсь, ты их не только выслушаешь, но и примешь. — Если их воплощение и превращение в действие не будет для нас угрозой, — ответила Филеас. Серый Маг ухмыльнулся в бороду: — Не будет. Наоборот, пойдет на пользу вам и вашему состоянию тоже. И на сбережение. Вряд ли вы откажетесь дойти до безопасного места в сильной компании. Если только не захотите сгинуть на незнакомых тропах в одиночку, без припасов и отдыха. — Польза, безопасность, сгинуть… Все волшебники дают советы, при которых невозможно сделать выбор? Или это только твой навык? — Я бы не советовал тебе проверять умения других волшебников. — У нас говорят «Не давай советов тому, кто их не просит, потому что он их не послушает», — огрызнулась она. — Давай остановимся не на том, что ты даешь мне совет, которому я вынужденно последую, но на том, что ты выскажешь предложение, которое я с радостью приму. Гэндальф устало вздохнул и про себя помянул недобрым словом гномье упрямство, не иначе заразительное. Возможно, им пропитан воздух в горах, а то откуда взялось столько гонора в человеческой женщине, оказавшейся в незавидном положении? — Мы скоро тронемся в дорогу и дойдем до жилища одного человека, — сказал он. — Это нужно отряду. Это может пригодиться вам. Дикий Край малообитаем и весьма опасен. Бродить по нему в одиночку и наугад — гиблое дело. — Это может пригодиться нам, — прищурилась Филеас. — Я не знаю точной дороги ни до каких жилищ. — Я знаю. Если получим приют в том жилище, мы отдохнем и решим, как вы пойдете дальше. — «Мы решим, как вы пойдете»? — она вздернула брови в удивлении. — А кто это мы?.. Гэндальф, что-то я не помню, как вручала тебе наши судьбы или просила у тебя какой-то помощи в своем походе. — А я не помню, чтобы ты делала хуже себе или своей сестре. Но если предложение пройти вместе еще несколько миль до ближайшего жилого дома задевает твою гордость, то я могу успокоить ее тем, что перед человеком, к которому мы все придем, никто из отряда не замолвит за вас ни слова. Разберетесь сами, как сумеете. Филеас подумала, покусав губы, и нехотя кивнула: — Разберемся, не сомневайся. — А я не сомневаюсь, — улыбнулся Гэндальф и, наклонившись к ней, заговорил тише, — потому что от важной особы, подготовленной к жизни и умеющей принимать решения, иных слов и ожидать не стоит. А в том, что ты подготовлена, я тоже не сомневаюсь. Те, кем хотели управлять, похитив вас, заранее позаботились о вашей уверенности, позволяющей вам проделать обратный путь через полмира, — он подмигнул. — Тот, кто обучен и умеет разбираться, просто не сможет не разобраться, не так ли? В ответ она долго и молча смотрела на Серого Мага, и ей с трудом удавалось выдержать его пронзительный взгляд. Фикс вышла из-за дальнего куста. — Филеас? — спросила она, задержавшись на миг и немножко уловив общее напряжение. — Все в порядке. Иди. Поешь пока, там наверняка уже все готово. Я сейчас. Филеас проследила за тем, как приятельница покинула небольшой подлесок и вышла на просматривающуюся отсюда поляну, на которой расположились гномы. — То есть ты считаешь, что к трудностям можно подготовить заранее и специально и что мы с Фикс именно такому обучены?.. — заговорила она, когда стала уверена, что их разговору никто не будет свидетелем. — Странный вывод ты сделал, Гэндальф. Если, конечно, это вывод, а не прощупывание почвы с желанием посмотреть, как я отреагирую на то или иное утверждение. — Прощупывать не нужно, чтобы понять насколько ты выделяешься. Даже сейчас в этих словах. — Я поняла. Мог бы не заходить так издалека, — кивнула Филеас с тем же напряжением, с каким слушала. — Суть подозрений всегда примерно одинакова. Ты хочешь сказать, что мне надо было умереть три раза, сгинуть и застрять вместо того, чтобы встретиться с вами у Каррока. Не будь меня тут живой, я бы не вызывала у тебя подозрений. — Я этого не говорил. — Тебе и не требуется, — сказала она по возможности спокойно. — Но меня не выделяет ничего, кроме, возможно, той же удачи, которая ведет вашего хоббита. С ней и с точно такой же проницательностью и находчивостью, возникшей под давлением обстоятельств, мистер Бэггинс играл в загадки с Горлумом в подземелье и благодаря тому же везению, что и мое, выиграл. Так разве он тоже теперь выделяется чем-то или стал особой, достойной похищения? — А откуда ты знаешь, что он играл в загадки и с кем? Бильбо рассказывал об этом у костра недавно, а вас с Фикс там не было, — с опасной искоркой в голосе заметил Гэндальф. Филеас замерла. Ей захотелось прямо сейчас сорваться с места и драпануть в лес, прочь от собственной ошибки и от внимательного волшебника, расставившего свои ловушки, в одну из которых она, кажется, угодила. Но вместо этого она, подумав и успокоив зашедшееся сердце, проговорила: — Я много лет училась музыке и много лет плотно ею занималась — у меня хороший слух. Расстояние не всегда мне мешает узнать то, к чему можно прислушиваться. — Да, я помню, слух у тебя очень неплохой. Но он сейчас все-таки тебя немного подвел, — сказал Гэндальф без прежнего напряжения. — Имя существа, встреченное нашим отважным хоббитом под землей, правильно звучит Голлум. — Подвел немного, верно. Но в лесу среди стволов и шума листвы слушать труднее, чем на чистом тихом горном склоне, — сказала Филеас и, со смущенной улыбкой приподняв брови, глянула снизу вверх на волшебника, уже не топорщащегося крючьями хитростей. А про себя подумала: «Значит, тут еще и с переводами чехарда! Ну, Юля… Ну!..»