Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Люди очень уважают свою свободу, под которой подразумевают в первую очередь свободу выбора. Она — одна из наиважнейших человеческих ценностей. Лишаться ее, по доброй воле или под давлением, человек не хочет. Хотя нередко он, опасаясь выбора как такового, предпочитает, чтобы выбирал кто-нибудь другой за него, лишь бы ему не во вред. Любой выбор — это труд, сложность и ничего однозначного. Где-то надо дать себе волю, где-то пойти на поводу, где-то спорить и не соглашаться — свои действия при выборе тоже надо выбирать. Но когда человек все-таки на чем-то остановился (согласился, отказался, дополнил, отложил или вообще отбросил саму необходимость выбирать), далеко не факт, что он выбрал правильное действие. Сам выбор почти никогда не бывает легким, особенно если совершен при необходимости отвергнуть то, что принять хочется. При свободном выборе человеку нетрудно спрогнозировать, с чем он согласится. Почти всегда за человека делают выбор его желания, самим человеком осознаваемые, потому и выбирать он будет по своим требованиям, нуждам и на пользу. Но бывает, он не торопится что-то принимать, больше оценивая последствия выбора, нежели поддаваясь сиюминутному «Хочу вот это, будь что будет». Свой отказ от ценного, важного или желаемого, люди почти никогда не могут предсказать. Такой отказ имеет общую с интуицией природу и плохо объясняется словами или научными исследованиями. Порой при выборе без ограничений, в человеке просыпается что-то, дающее ему хоть какие-то ограничения, потому что, как бы ни стремился человек к свободе, рамки ему нужны. Он их чувствует, но объяснить, почему хочет их прочертить, не всегда может. Стоит предположить, что человеку нужно мысленно заглянуть в вероятное будущее, и в настоящем, осторожно решить: «Что-то подсказывает мне, сейчас лучше так не делать». Вот это «что-то подсказывающее» может заставить человека поступиться явной пользой и благом, нанести ущерб очевидным интересам и выбрать какие-то плохо объяснимые ценности. Будет удачей, если они окажутся неожиданно новыми и более дорогими. Выбор одной стороны — всегда отказ от другой. Поступая конкретным образом, человек обрывает нить будущего, ведущего в ином направлении. Заявляется одно, в молчании скрывается другое. Думая о чем-то, человек остальное упускает; унося что-то выбранное, прочее оставляет. Это порождает конфликт, потому что люди очень любят брать и желают взять все и еще больше. Некоторые забирают все, не выбирая. Некоторые от всего предложенного умеют отказываться, пусть даже они горячо хотели бы взять то, что признают для себя ценным, желаемым или полезным; такие люди больше ориентируются не на сам выбор, а на ситуацию, в которой он совершается. Некоторые уже имеющиеся вещи и ценности люди могут отдавать добровольно, но, в принципе, людям не нравится отдавать. Отпускать, позволять жить своей жизнью, не быть в ответе, не мешать — казалось бы, жизнь может стать легче, избавься человек от половины того, что его окружает или делает. Но прежде, чем люди могли бы что-то отдать, им приходится долго учиться удерживать, заботиться, отвечать, оберегать. Люди очень быстро привыкают иметь, а привычек своих люди менять тоже не любят. Чем больше вложено, тем сильнее привязан и тем сложней отпустить. Но гораздо свободней живется, если человек справился с собой и отказался, дав ценности новую свободу и свой выбор. Человеческая жизнь на предоставление выбора бывает щедра, скупа или коварна. Об этом коварстве людям приходится помнить и быть осторожными в своем выборе при всей его часто очевидной свободе. Порой жизнь подкидывает человеку выбор такой, что выбирать надо из зол — ничего не стоящего, неприятного и бесполезного. Этот выбор тоже тяжел, но делать его тоже нужно. Какие-то предложения судьбы, ее приглашения к выбору, могут оказаться искушением. Такие стоит отвергать сразу, ведь чем сильнее желание, чем явнее польза, чем очевидней ценность, тем опасней поддаться коварству судьбы и, как следствие, вред будет нанесен человеку немалый. Бороться с искушением надо уметь. Этот навык усердно воспитывался в жителях отдельно взятой страны, стремящейся привить стойкость к невзгодам судьбы и не дающей людям возможности расслабляться. Одной из точных демонстраций того, как выглядит искушение и что надо на него отвечать, являлся популярный плакат с молодым красавцем, рюмкой, зеленым горошком и решительной надписью. Причинами сделать выбор больше в сторону отказа, нежели в сторону принятия, помимо мало объяснимого «чего-то подсказывающего», нередко становятся заложенные в человеке качества, зовущиеся моралью. Совесть, ответственность, понятие чести, гордость или желание уберечь другого от ошибки и есть такие причины. Один человек, делая выбор и не желая идти на сделку с самим собой, не захочет пачкаться. Второй, загруженный знаниями о мире и связях в нем, откажется от чего-то, усугубляющего положение дел. Третий выберет чистым сердцем, отринет все последствия и в этом угадает. Все трое почти наверняка будут сожалеть, что не выбрали другое, не поступили иначе, не создали еще один вариант сверх предложенного, но обратного пути не будет вне зависимости от того, к лучшему или худшему приведет каждый их выбор. Филеас чувствовала себя сразу несколькими людьми, долго делающими тяжелый выбор и уже много раз о нем пожалевшими. Она ужасно устала не столько после утомительного времени на перевале, не столько после пугающего полета на орле, не столько после обрушившейся на нее радости, когда на поляне появились те, кого она ждала и за кого боялась, сколько от спора с Фикс о Кольце Всевластия, который забрал все ее силы, а на короткий разговор с Гэндальфом по поводу их пути остались какие-то капли. В том, что подозрительность Серого Мага приближается к критической точке, Филеас не приходилось сомневаться. Что с этой подозрительностью делать, она не знала. Наивно полагать, будто ее удачливости и находчивости хватит на долгую защиту от любопытствующего волшебника, не стала. Пойти с повинной — а иначе никак, после всей ее предыдущей игры, это называть не получалось — не захотела. Есть такое чувство — самолюбие. Иногда оно есть гордость и нежелание быть уязвленным. Иногда — иное. Усталость давала Филеас о себе знать не только физической слабостью или подступающей к голове туманной мутью. Все вокруг словно потеряло краски, приглушило яркость летнего дня. Звуки стихли, будто отдалились. О том, что с безоблачного неба светит солнце, Филеас догадывалась, потому что было не темно и не холодно, но чувствовала она себя так, словно ей кто-то прикрыл глаза ладонью, странно оставив возможность видеть. Ощущение было приятное, в нем хотелось задержаться, но разум подсказывал — не время, не все еще сделано, не все решено и выбрано. Еще не все, не все… Потерялся привычный восторг, какой она многократно испытывала, когда смотрела на мир гармоничный в ее собственном представлении — где все было на местах, ею считаемых правильными. Сейчас такое положение вещей имелось, благодаря ее вере и ее стараниям: хоббит с Кольцом, Дуринсоны пока идут и живые, Гэндальф при своих планах, все снова вместе и добрались, куда добирались. Но ожидаемого, знакомого, родного чувства упоения собой и правильным миром не было. «Возможно, я устала больше, чем осознаю это», — подумала Филеас и следом за Гэндальфом вернулась на поляну к костру. Она приняла кусок вареного мяса, горячего и сочного, но на ее вкус жестковатого. И на ее же вкус — пресного, хоть соль и специи она Бомбуру выдавала. Эльфийский хлеб, еще недавно ароматно пахнущий, сейчас ей казался растерявшим запах. От травяного чая, заваренного Дори из припасов, которых ему удалось сохранить в подземельях, она отказалась. Вот такая, в безрадостности и пресности, она сидела на бревне, бездумно жевала, сама не сказала бы точно — что, и смотрела за тем, как гномы проверяют свое оружие: кто-то чуть ли не целовал убереженный меч и клевец, кто-то неприкрыто горевал о потере карманного ножа. Хоббит пристально изучал свой эльфийский кинжал и иногда проводил рукавом по его гладкому лезвию. При взгляде на блестящую сталь, при мысли о еще одном металлическом изделии у того же хоббита, Филеас припомнилась старая песня и, прокручивая ее в памяти, она, одновременно с этим погруженная в раздумья, сама не заметила, как часть строк вырвалась вслух: — «Пока он с тобою, тот талисман, Везде ты и всюду пройдешь, И все он тайные сети разрежет, В которые ты попадешь…» Взгляд Фикс, с печальным выражением лица слушающей эту тихую песню, подернулся мечтательной дымкой, какая бывает у человека, вспомнившего что-то свое, родное, но сейчас очень далекое. Что-то, о чем не говорят просто так на ходу или перед всеми. Она сидела, отвернувшись от гор, и смотрела мимо всех, а хоббит, глядя на нее, вспоминал свой дом, располагающийся за этими горами. Фикс красивой полноватой рукой потянулась к вороту пальто, и мистер Бэггинс с грустью подумал о состоянии своего шейного платка, шелк которого он привык чувствовать на себе и привык к его неизменной чистоте. Большим пальцем Фикс подцепила тонкую золотую цепочку и, продолжая пребывать в задумчивости, хоть тихое пение Филеас прекратилось, медленно раскачивала рукой. Цепочка скользила по сгибу пальца. Гномы, не сговариваясь, покосились на золотое изделие: у подземного народа был интерес, объяснимый их натурой. Двалин приблизился к Фикс и бухнул возле нее рукояткой одного своего топора. Широкая ладонь потянулась к цепочке. — Тонкая вещь, — сказал он. Фикс, в первый момент решившая, будто он тянется к ней, проследила его взгляд — и быстро потеряла начинающуюся улыбку. Рука ее дернулась, цепочка скользнула за ворот пальто. Двалин в недоумении замер. Ему стало неприятно от ее столь явного недоверия. Еще недавно он посчитал, что со стороны нравящейся ему женщины нет и не будет больше никаких отказов или сомнений. Ему показалось, что без лишних разговоров между ними все понятно и дело только за малым: с очевидным обоюдным интересом получить ее согласие при свидетелях. При этом он искренне думал, что Фикс более не имеет права хранить от него тайны, и ждал, что она будет с ним так же искренна, как был бы с ней он, если бы она пожелала задать любой вопрос. Двалин был таким, каким мог требовать быть других. Сейчас, увидев в глазах своей избранницы настороженность, которую не мог найти в себе ни по какому общему с ней поводу, он остался недоволен. Но тут же он заметил, как Фикс, прижав руку к груди, метнула напряженный взгляд в сторону сестры, словно бы спрашивая — я правильно делаю, что никому не показываю? Возможно, подумал гном, на цепочке под одеждой скрывается что-то вроде кулона. Скрывается не просто так. И если бы Фикс позволила этой подвеске показаться наружу, то сестра бы огорчилась. А ему, Двалину, не стоит претендовать на ее тайны, потому что эта человечка ему не ценна. Филеас коротко и быстро кивнула, подтверждая — правильно делаешь. Двалина очень порадовало, что после обмена взглядами его красивая блестящая женщина — умница, драгоценная, им сбереженная — сразу смягчилась и даже улыбнулась, повернувшись к нему: — Ничего особенного, — сказала она, — всего лишь цепочка. Не из самого лучшего золота. Гэндальф медленно, старательно изображая стариковскую походку, разве только не с излишним прихрамыванием, прошелся вокруг костра, бросая по сторонам внимательные взгляды на гномов, занятых сбором. Посочувствовал Бофуру, подпалившему на каком-то факеле единственное обвислое ухо меховой шапки. Порадовался вместе с Ори, что тому удалось сберечь свой походный писчий набор. «Ну что ж, значит, посланцы или хранители, — думал он. — Выходит, они или несут на Восток не самих себя, тогда Торин может ошибаться насчет их происхождения… Или все-таки не ошибаться, потому что абы кому ценную вещь не доверили бы… Знали ли похитители, что важны не они сами, а предмет на шее одной из них? Возможно всё вместе, и тогда они несут на Восток не только себя. Тогда… Может быть, если эта особа расскажет мне, что висит на цепочке ее сестры, то это окажется ответом на мои вопросы? Хорошо бы это было так. Тогда ничего лишнего». Потом он остановился позади сидящей на бревне Филеас и наклонился к ней. Широкополая шляпа спрятала их головы ото всех прочих на поляне. — Что на этой цепочке из не самого лучшего золота? — прошептал он девушке на ухо. Та сначала вздрогнула, но очень быстро взяла себя в руки — это уже начинало входить у нее в привычку. Хоть что-то она находила полезного в приключении, состоящем из сплошных неприятностей. — Если будете давить, господин Гэндальф, — ответила она также шепотом, — я вам никогда не расскажу того, что могла бы просто не утаивать. — Не затягивай, дитя мое, — сказал он и отстранился, скользнув длинной бородой по ее плечу. Поодаль от них стоял Балин, как всегда выглядящий так, словно вот-вот уснет. Но те, кто его знал, не стал бы обманываться его видом. Он неотрывно присматривал за всеми на поляне и за передвижениями Серого Мага следил тоже. Он молчал и оставался неподвижен, опираясь обеими руками на боевой топор с длинной рукоятью. Но за это время успел посочувствовать расстроенному брату, который самым открытым образом опешил, когда женщина, внутренне заявленная им как своя, вдруг выказала недоверие. Потом отметил краем глаза, как их король подобрался и напрягся, стоило только Гэндальфу шепнуть Филеас что-то такое, из-за чего та переменилась в лице. Она стала похожа на одного их тех людей, которых Балин встречал в неблагополучных кварталах человеческих городов — зашуганные, взъерошенные, готовые броситься и укусить. Не со зла, нет. Балин прожил на свете достаточно лет и много общался с людьми, поэтому определить состояние человека умел. Молодая женщина что-то защищала и разве только зубы не показывала, а волшебник на это упрямо покушался. Но не таковы гномы, чтобы, даже понимая про чужие дела, влезать в них. Как только лицо Филеас приняло выражение, по которому можно было понять, что она уже не задумчива и справилась с коротким испугом, Балин обратился к ней: — Недурная песня, — потом подождал, когда она сообразит, о чем он, и кивнет. — Она, думаю, про кинжал. Что странно: я не видел ни разу, чтобы ты пользовалась оружием. То ли у тебя ничего нет, то ли ты не умеешь. — Не вижу никакой связи ни с чем, особенно с собой. Разве то, что я напеваю, может обо мне рассказать? — удивилась девушка. — В песнях, как и в ином сочинительстве, любая душа стремится выразить себя. — А если это чужая песня и не моя душа что-то в ней выражала?.. — она улыбнулась. — То, что я пою, отражает меня как личность с тем же успехом, с каким рисунок на посуде мистера Бэггинса отражает самого мистера Бэггинса. А насчет рисунка, про который вы считали, что все уже поняли, теперь-то сами знаете, как ошибались! Балин спрятал улыбку в седую бороду и перевел взгляд на хоббита. Тот, наблюдая за неспешно собирающимися гномами, подошел и предложил понести у женщин их рюкзаки — остальные нынче были налегке. — Нет, мы понесем свои вещи сами,— ответила ему Филеас достаточно спокойно, чтобы не обидеть отказом, и достаточно жестко, чтобы не порождать споров. — У нас нет ничего тяжелого. — Ты в горах что-нибудь потеряла? — спросил Торин у Филеас. — Нет… Хочется думать наоборот. Двалин хмурился, косился на нее неодобрительно, но все-таки помог надеть Фикс ее рюкзак. Он открыто не возражал, но и недовольство свое не прятал. От его выразительной сердитости и показательной суровости, с какой он сводил брови и шевелил длинными усами, Филеас неожиданно ощутила прилив сил. Ей стало вдруг почему-то почти весело, словно в летний воздух кто-то капнул наркотика, вскружившего голову. Она поняла и поверила, что дойдет до того места, про которое Гэндальф говорил как про безопасное. И, может быть, дойдет до остальных мест. И, может быть, даже вернется. «И Юльку верну, не место нам тут», — подумала она. Гномы уже погасили костер, прикрыли его дерном. Собравшиеся первыми цепочкой неторопливо пошли к лесу, топоча и посмеиваясь. Направление от Гэндальфа они получили четкое и понятное, чтобы не сбиться. Не успела Филеас поднять с земли свой рюкзак за лямку, как ее движение жестом остановил король гномов. — Филеас Фогг… Мы догоним их. Она не знала, как будет лучше себя повести, и потому опять подчинилась. Выпрямившись с пустыми руками, посмотрела в сторону уходящих к лесу Фикс с Двалином. За ними последним шел Гэндальф и постоянно оборачивался. О чем бы ни собирался король гномов разговаривать с Филеас, волшебник предпочел бы при этом присутствовать. Но он решил, что возвращаться и встревать в разговор, который Торин явно хотел провести без свидетелей — гиблое дело. Как только серая шляпа волшебника скрылась за деревьями, а громкие шаги и голоса гномов, ничего не умеющих делать тихо, растворились в дневном лесном шуме, Филеас не выдержала молчания и спросила: — Раздумываешь, что сказать, ваше величество? Ты задержал себя и меня, но не знаешь, как начать разговор? — Я бы не заговорил с тобой, если бы не знал и до конца не понимал все, что хочу сказать, — ответил Торин, тоже глядя в сторону, куда ушли остальные. Он подождал еще немного, собираясь одновременно и с мыслями, и с тем, что про него никто бы никогда не подумал, с чем ему нужно собраться — со смелостью. А потом заговорил, по-прежнему не глядя на Филеас: — Я постоянно принимаю решения и делаю выбор. А приняв и сделав, несу за него ответственность. — Положение правителя я себе представляю. Нет нужды объяснять мне его буквально. — Не перебивай! Все, что я говорю — важно, — рявкнул он, но потом сбавил тон: — Гномы для чужого взгляда весьма сложный народ. Но наши традиции и законы древнее и крепче прочих. Особенно это касается сравнения с людьми. — Ты не раз говорил мне о разнице между людьми и гномами. Я начинаю думать, ты это делаешь с какой-то целью. Могу я узнать наконец, с какой? Хочешь, чтобы я прониклась вашим величием и собственным ничтожеством и с криком «Каждому из кхазад по золотой горе!» бросилась головой на камни? — Нет. Я хочу, чтобы ты четко представляла, с кем имеешь дело. — Зачем? Мы вместе случайно и вряд ли надолго. Потом каждому предстоит свое. — Затем… — он все-таки замялся, но проговорил быстро и честно: — Затем, что я хочу, чтобы ты была со мной. У Филеас словно бы дыхание отобрали или же воздух вокруг нее враз исчез. Она не могла ни пошевелиться, ни моргнуть, ни вздохнуть — столь велико было овладевшее ею удивление. Глаза ее распахнулись, сердце замерло, но как-то сумело забиться и тут же заколотилось часто-часто, а потом с ее губ сорвалось тихое: — Что?.. — Я о многом хотел с тобой поговорить, но не хватало времени. Его и сейчас нет, — продолжал Торин, глядя в сторону. — Я хотел поговорить с тобой о нелегкости выбора. У меня было основание думать, что ты поймешь меня без объяснений. Хорошо, что понимаешь… Есть многое, что, определив, необходимо научиться принимать. Кое-что наоборот, отвергать, забывать и прятать. Я сейчас имею в виду личное. То самое, про которое ты когда-то говорила, что оно требует оберегания. Сама догадываешься, я весьма ограничен в его проявлении. — Да, но… — Не перебивай! Его рука, ища силу для дальнейших слов в привычном и знакомом жесте, скользнула по перевязи с ножнами. А потом он заговорил тихо и совершенно другим голосом, словно после короткого движения ладони по ремню решил показать себя с иной стороны: — Ни одна гномка из самых достойнейших семей моего клана не вызывала у меня чувств, которые разожгла ты. А я повидал — советовали, уговаривали, настаивали и грозили. Не знаю, как и за счет чего тебе это удалось. Я подумывал даже о мороке, но люди ничего не умеют. А ты… — он немного повернул голову к Филеас, но взгляд продолжал отводить. — Ты заставила мое сердце биться чаще и смотреть на тебя дольше, чем это может позволить себе равнодушный. Я думаю о тебе все время, даже тогда, когда не вижу тебя и не ощущаю твоего присутствия. Признаюсь, мысли о тебе доставляли мне неприятности. Я бы назвал их мучениями, но пришлось все назвать своими именами. И я понял, что сопротивляться чувству к тебе больше не могу. Он глянул на нее резко, словно весь к ней бросился. Филеас покачнулась под его взглядом — и шагнула вперед. Сильная рука уперлась ей в плечо, заставив остановиться. — Я не договорил. Я знаю, моя семья окажется моим же противником. Возможно, весь мой народ. Возможно, только его часть. Но я свой выбор сделал и я тверд в своих намерениях, несмотря на всю спорность, — его глаза, сейчас невероятно близкие, без копейщиков, с манящим сиянием, полыхнули чем-то для Филеас незнакомым. Торин вдруг заговорил с таким жаром, что ей показалось, будто солнце опустилось над землей ниже и накалило воздух вокруг. Завороженная новой стороной подгорного короля, она смотрела на движение тонких губ перед собой. До нее доносились, но пока не доходили странные слова: что-то о неравенстве, кажется, рас, потом про какую-то репутацию, про подрыв традиций, про осложнения в народе, которые могут начаться… Он говорил так пылко и красиво, что ничего кроме пылкости и красоты она не слышала. — …я согласен на тебя. — Что? — снова спросила она и едва услышала свой голос. — Так у нас говорят, когда принимают в свою жизнь того, кого послала сама судьба. Я хочу, чтобы ты была со мной. Бывают такие моменты, когда на говорливых нападает немота, на подвижных — оцепенение, на прозорливых и находчивых — паралич разума. Эти моменты иногда затягиваются, а потом выбор делает сердце. — Да… — прошептала Филеас и двинулась вперед, приближая свое лицо к его. И вновь уперлась плечом в жесткую руку. — Нет! Я сейчас не в этом смысле! Она моргнула, сосредотачиваясь. Торин выглядел недоуменным, и она заразилась его состоянием мгновенно; оно стремительно прогнало дивное опьянение. — А в каком? — Во всех. Иди за меня. Будто эльфийский водопад из далекой долины рухнул на Филеас Фогг и отрезвил так, как если бы вода была ледяная. Вернулся воздух. Вокруг похолодало, вернее, стало, как было. Глаза подгорного короля уже не казались сияющими магнитами. Наоборот, он сам словно бы потемнел и стал привычным собой — почти квадратным суровым гномом, непонятным и непонятым ни в какой вселенной, ни чьего воображения. Он сходу предлагал то, до чего ей, с ее представлениями об отношениях и морали в них, приходилось добираться постепенно. Дитя общества, ставящего брак в конец списка того, что могут сделать люди, желающие быть вместе, она не смогла быстро принять, по отношению к себе самой, будто с брака можно что-то начать. В первые мгновения она не знала что говорить и делать и очень испугалась, что ничего не делать будет неправильно. А потом вдруг из всех сказанных им слов выделились несколько — и породили обиду, благодаря которой все стало так просто, словно никогда и не было сложным. Потому что сердце подсказывает не только желаемый выбор, но и тот, на какой совесть и гордость не могут пойти, как на сделку. Филеас отступила на полшага: — Не стану утверждать, что подобных предложений мне в жизни не делали, но все было как-то… проще в политическом плане. Не приходилось еще раздумывать над намерениями на мой счет королевских особ, тем более других народов… Мне трудно что-то сказать. Ты король гномов и вдруг посреди леса, в глуши мира, делаешь заявление, а я… У нас говорили: «Графини пусть маркизов ищут. Любовь предпочитает равных». — Разве ты в своем народе не равна мне? Она посмотрела на Торина и увидела в нем растерянность, которая никогда до этой минуты не могла быть соотнесена с ним тем, каким он выглядел всегда. Но он сегодня был для нее во многом новым. Впрочем, его новизна мало на что влияла, и потому Филеас продолжила: — Возможно, ты увидел то, что хотело твое сердце, потянувшееся к недостойной, и ее надо было как-то поднять, втащить хотя бы на половину своего уровня. Но вдруг ты ошибся? Вдруг я из семьи торговцев рыбой? — Ты уже когда-то пыталась так солгать, сейчас не вижу причин, — он помрачнел. — Но если это все же правда — скажи мне. Будь откровенна со мной, не бойся. Разница между нами велика, и я приложу все усилия, чтобы сделать ее меньше. — Не надо меня поднимать и втаскивать, я же не в пропасти нахожусь… Ты прав и вместе с тем ошибаешься, как часто бывает у тех, кто стремится быть в себе уверенным. Между нами огромная разница, но оттого, что ты ее не понимаешь или готов отрицать, меньше она не станет. А если и станет, то не исчезнет. Он молчал, не двигался, только ветерок шевелил длинный мех на воротнике его плаща, да еще неритмично покачивалась одна височная коса. Как сбившийся маятник старых часов, каких почти не встретишь в домах мира, откуда в этот пришла Филеас Фогг. Она отступила еще на полшага, потянулась к рюкзаку, но остановилась и все-таки решила сказать то, что посчитала нужным. Потому что на важные вопросы должны быть ответы и надо иметь мужество дать их. Когда она выпрямилась, взгляд ее был серьезен и спокоен. Слова уже успели стать продуманными и выстроились в нужном порядке. Торин сейчас смотрел так, словно бы ударить желал, но охваченная огорчением Филеас заговорила медленно и ровно: — Наверное, мне стоило бы промолчать и сделать вид, что ты ничего не говорил, а я ничего не слышала. Но ты сказал так много и так прямо… А я слушала и… никогда не думала, что любить меня может быть неправильно, неприятно, унизительно… Вряд ли смогу объяснить тебе, насколько я чувствую себя обиженной твоим предложением. Нет, дело вовсе не в том, что королевская особа другого народа является для меня чем-то неприемлемым. У меня, в отличие от вашего величества, нет предрассудков, которые ты мне так щедро перечислил. Не стану скрывать, я почла бы если не за честь, то за радость принять твое предложение. Будь оно менее категоричным, менее позиционным и будь оно облечено в более уважительную и учтивую форму. — Я — что?.. Я с тобой недостаточно учтив?! Несмотря на его вспышку, Филеас продолжила, не меняя тона: — Возможно, понятие об учтивости у нас тоже разное… моя не указывает другому на его место. Ты мог бы избежать рассказа о терзающих тебя сомнениях на мой счет и о собственной уязвленной гордости, задетой тем положением, в какое ты меня ставишь. Тем более что всё, как ты сказал, побеждено, а решение жениться на мне уже принято. Необязательно было так долго твердить о презрении, которое испытывают гномы к людям, и пытаться узнать мою родословную, будто бы она единственное, что меня составляет и делает… — Я не хотел от тебя скрывать ни чувство к тебе, ни сомнение в нем, ни в нем же обретенную уверенность. Но я готов понять, что полнота моего признания тебя смущает. Я могу промолчать о том, чего ты не хочешь слышать. Я повторю свое предложение так, как оно тебя устроит. Ты его примешь? В поисках хоть какой-нибудь подсказки, Филеас посмотрела на деревья, среди которых целую вечность назад исчез остальной отряд. Ничего не найдя, она выдохнула: — Есть то, что есть. Ты сказал, как сказал. Мой ответ — нет. На бледном лице короля гномов застыло выражение замешательства. Он постарался сделать его незаметным — опять строго свел черные брови, поджал тонкий рот, — но все равно в каждой черте сквозило то, что он был не готов к отказу. — Объяснись! — приказал он, и в этом она снова подчинилась. — Ты во многом уверен и ничего не скрываешь. Все свои преграды ты преодолел… Он кивнул, подтверждая. — Но ты мне о них сообщил. Зачем? Чтобы я всегда о них помнила?.. Ты хотел, чтобы я жила не только с тобой, но и с постоянным ощущением неравенства, чувством обязанности, жертвы, на которую тебе пришлось пойти ради меня? Ты думаешь, эта ноша сделает меня счастливой, а выбор сердца подарит радость при постоянном напоминании в виде тебя же, сколько ты, твоя семья или твой народ потеряет по моей вине? А ты сам сможешь смотреть на то, как я буду помнить твой выбор и тяготиться знанием его тяжести? Торин молчал и ждал, что она еще скажет. А она думала — как бы ему объяснить, что его слова задели ее неожиданным для нее же образом. — Насколько я понимаю, отношение вашего народа к смешанным бракам позволит Двалину сделать предложение Фикс и разрешит даже порадоваться за них, если она ответит согласием. Но также я понимаю, что закон в отношении рядовых гномов не действует на представителей высшей власти. У нас говорят «Что позволено…», — она сухо кашлянула. — Не важно, как у нас говорят, у вас наверняка наоборот, и Юпитер встанет на место быка… Все равно я не пойду за тебя замуж. Потом глянула на Торина, замершего, словно бы теперь вокруг него закончился воздух, и шепнула с легкой кокетливой улыбкой, которая, добавленная к лукаво поблескивающим глазам, могла быть понятна любому мужчине: — Но на предложение быть рядом… согласна. Ее рука потянулась к его руке, пальцы соприкоснулись, слегка переплелись. Взгляд Торина не менялся, оставаясь по-прежнему тяжелым. — Это предложение не могу принять уже я. Оно уронит тебя, — сказал он глухо и скользнул крепкой ладонью вверх по ее руке. Сухие пальцы осторожно погладили ее щеку. — Я не буду ставить тебя в положение дорожной подружки или как там это у вас, людей, называется? Мысли Филеас смешались окончательно: — Но жениться ты мне предлагаешь в дороге. Эта женитьба может оказаться всего лишь на время похода, потому что в конце у тебя — дракон, а не теплый прием и ковровая дорожка к трону. Ведь ты меня настойчиво призываешь к тому положению, в которое не будешь ставить… — она дернула головой. — Нет, слишком много противоречий. — Расскажи мне обо всех своих противоречиях. Я разберусь с каждым. — Разберешься, не сомневаюсь. Надо ли? Гном постоял, глядя мимо нее, потом наклонился и поднял с земли ее рюкзак: — Я намерен повторить свое предложение. — И получишь отказ. — Тогда спрошу — есть еще причина отказа кроме той, что ты уже назвала? — Есть, не такая весомая, но из той же серии… Я не хочу выходить замуж в лесу, среди потрепанных гномов. Свадьба в соснах меня не устраивает. Этот ответ был воспринят с пониманием. В нем содержалось то, что гном разделял и мог сопоставить со своими представлениями о Филеас и о ее гордости — в этом расчете она угадала. Торин даже успокоился немного. Совсем чуть-чуть. — О свадьбе в соснах я с тобой не говорю. Но когда мои подданные будут не потрепанные, а в церемониальных одеждах? Когда — не лес, а каменные своды? — Уверен, что все это будет? — устало спросила Филеас и подняла посох. Торин смял в кулаках широкие лямки. Потом движением головы велел повернуться. Уважая любой ее выбор, помог надеть рюкзак. — Мой поход еще не окончен. Я уверен, что, если я останусь жив, то снова приду к тебе. Его слова напугали Филеас больше, чем многое до этих пор, а сам испуг удивил. Она долго молчала, пытаясь справиться с собой и не дать ничему отразиться на лице или в жестах. Взгляд ее был устремлен в землю, и если бы Торин его видел, то по весу сопоставил бы с твердью под ногами всех живых. Обернуться и посмотреть на короля гномов она не могла. В голове крутилась злая мысль, что если бы сейчас зашить ему рот сапожным шилом и суконной ниткой, то ему было бы не так больно, как ей слушать его надежды и намерения. Эта боль тоже была неожиданной. — Наше будущее редко совпадает с нашими планами. В другое время вступят в силу другие причины, но мой ответ не изменится, — сказала она и пошла, ускоряя шаг, по заметной тропинке, которую недавно оставили в лесу прочие путешественники. Не потерять направление она могла и без опыта следопыта. Торин тяжело шагал позади. Филеас ощущала на себе его взгляд, и ей казалось, что, если она обернется, то увидит в гноме еще одного его нового — ее ненавидящего. Поскольку они договорились до отрицания и отказов, то, несмотря на имеющееся сейчас время для беседы и возможных разъяснений, шли молча. Отвергнувшим друг друга разговаривать не о чем.