Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Люди стремятся понимать то, что для них представляет наибольшую важность — а это они сами и весь мир вокруг. Люди придумывают науки, ставят цели, решают задачи, стараются понять — что, как и почему с ними или в их окружении происходит и что с произошедшим потом делать? Нередко понимание живет само по себе и имеет значение и вес вне зависимости от задач и целей, к которым оно ведет. Как и любая ценность человеческого существования, понимание может быть причиной каких-то чувств или действий, их следствием, или же быть явлением обособленного порядка. С понимания, бывает, начинается согласие, понимание может последовать за любовью, оно может быть одиноким и отдавать грустью, тенью ложащуюся на людскую жизнь в поднебесном мире. Понимание мира начинается с понимания себя — и не стоит считать это пустыми словами из скучной книжки. Желая понять себя, человек оказывается сам с собой один на один, лицом к лицу со всем, что его наполняет и делает. Для личностного понимания можно прибегнуть к помощи специальной науки, можно попробовать разобраться самостоятельно. Но в любом случае, делать это приходится одному, без сторонней помощи или чужих объяснений, с которыми все было бы гораздо проще, но менее эффективно. Понять хоть немного себя и что-то про небольшую часть окружающей жизни — настоящее счастье для пытливого ума и для вечно стремящейся к чему-то незримому человеческой души. Но бывает, ум или душа так сильно стремятся к счастью, что одну только мысль о понимании и намек на него принимают за само понимание. Человеку начинает казаться, будто он что-то осознал и разгадал, потом проходит время, меняется сам человек, меняется мир вокруг него. Меняется и осознание. Человек начинает думать, что это раньше он ничего не понимал, а вот теперь-то все правильно понял. Еще через какое-то время все может повториться, если, конечно, человек сразу и намертво не убежден в чем-то, что не поддается изменению или не подлежит вариациям выводов и рассуждений. Уверенный и убежденный в чем-то человек живет удивительно скучной жизнью, в ней нет перемены мыслей, нет осознания новизны — в ней нет всего важного и интересного, идущего в ногу с самой жизнью. Иногда счастье души и ума заключается в обратном — в непонимании. Оно часто придает человеку и его эмоциям искренность: гневу и злости добавляет энергии, в жажду мести вкладывает сладость, к воспоминаниям примешивает обманчивое блаженство. Оно же уберегает людей от разочарований, от неправильных мыслей, расходящихся в ненужные стороны, от ошибочных уверенностей и агрессивных убеждений. Непонимание дает ощущение разницы. Люди, не понимающие что-то общее, отделены друг от друга мощной и твердой стеной, через которую не смогут достать друг до друга, обидеть, уколоть, разрушить, уничтожить. Даже со временем и затраченными усилиями, направленными на то, чтобы сделать эту стену тоньше, люди все равно, сколько бы ни стремились друг к другу, как бы ни пытались найти что-то общее для обоих, во многом прочем останутся чужими и далекими. Стена, превратившаяся в забор, по-прежнему будет для них спасением от обоюдно наносимых ран. Без границ люди растопчут друг друга. Бусины одной нити, кони одной карусели, вагоны одного поезда — они следуют друг за другом и стремятся друг к другу. А соприкоснутся — порвут, сломают, сплющатся. Пока жизнь, за которой люди наблюдают и в которой принимают участие, вызывает в них самих любопытство, пока она интригует, пока они жадно смотрят на нее и не осознают смысла — она, жизнь, важна и ценна. Люди берегут ее, потому что пока не поняли, не познали, и потому не потеряли интерес. Но одновременно с этим люди, в своей вечной тоске по пониманию, совершают ошибку, стремясь себя и жизнь познать. А познание и понимание слишком далеки друг от друга, чтобы одно заменять другим и пытаться в этом найти покой ума и счастье души. В отличие от метода, пропагандируемого множественными науками, занимающимися познанием мира и человека, метода «от простого к сложному», понимание мира отличается обратным подходом. Понял сложное и близко, поймешь простое и дальше. Все, что казалось сложным, стоит только его понять, тут же выглядит простым. Большое можно окинуть взглядом, малое требует рассматривания. На понимание самых элементарных вещей и истин требуется самое продолжительное время и максимальные силы. Поняв себя, проще и лучше становится понимать других людей. И тут снова может пригодиться специальная наука, благодаря которой каждый может разобраться в себе и изменить свою жизнь. Но и в ней можно ошибиться, приняв неверный поворот за путь к правде. Эта наука, развиваясь и разрастаясь на многочисленные разделы, все больше обещает и все меньше требует от человека, сводя весь его смысл к простому бытию. Может быть, именно из-за ее обширных обещаний, она не была развита в отдельно взятой стране должным образом, потому что в этой стране обещаний более чем хватало, лишние не выживали. Наука по изучению личности дает мысль о том, что человек начинает понимать других. И это изрядно меняет самого человека, мнимо приподнимая его над остальными, про которых он думает, что разгадал и увидел и их суть тоже. Понимание других напоказ этим другим — своего рода самоутверждение. Но многие думающие, будто поняли что-то про кого-то, на самом деле забывают простую истину: никто никогда полностью не поймет другого человека, как бы хорошо он его ни знал, как бы ни считал, что изучил его лучше, чем себя самого. Понять другого — значит этим другим стать, пусть даже ненадолго. А это невозможно, потому что человек всегда — всегда! — то, что он есть и ничто иное, как бы иного ни хотел сам. Спасительной соломинкой могут прийти на помощь человеку механизмы его общения с миром и другими людьми. Человек очень любит все называть. Выраженное словами он умеет понимать, иное ему недоступно, следовательно — то, для чего разум не придумал определений, людьми не будет понято и ничего в их восприятии не изменит, пока они не найдут слова. Разве только женщины, благодаря своей интуиции, имеющей странную природу, не столько поймут, сколько уловят то самое — неназываемое. Они склонны к видению сути на уровне, далеком от облачения частей мира в слова. Они могут слышать и понимать молчаливых, а стало быть, тех, кто не дает познать себя через речь. Они умеют понимать как себе подобных, так и других; мужчина в этом ограничен, со своими ему проще. Женщины способны не насмехаться, поняв другого, кем бы он ни был. И наконец, они способны принять почти все без естественного отрицания, сразу и целиком. Имея меньшую тягу к наукам, женщины, за счет природной расположенности и чутья, понимают себя, других и мир гораздо лучше, чем всё познают мужчины. Женщины умеют не только смотреть, но и видеть. Они глядят очень внимательно и способны подмечать детали, упущенные поверхностным мужским взглядом. Женщина при общении или из любопытства всегда обратит внимание на лицо, по которому можно понять все. Мужчина будет в большей степени следить за руками, по которым можно определить ближайшие намерения. Будучи настоящей женщиной и ощущая себя таковой, Фикс умела не только читать по лицам, но и понимать по глазам. В отношении ее подруги это умение работало всегда и безотказно и могло дарить незабываемые моменты, когда та удивлялась. Фикс достаточно было просто повнимательней присмотреться, увидеть почти незаметное напряжение нижних век, чтобы потом тихо сказать: «Лорик, не злись», и тогда злость улетучивалась, быстро уступая место негодованию по поводу того, а с чего это тут разные хитрые считают, будто кто-то злится? Отряд покинул уютную поляну на краю леса и устремился прочь от скалы Каррок, придерживаясь направления на север. Фикс не знала, что это именно на север, но Гэндальф сначала долго всем всё объяснял и направлял — куда они идут и как надо будет там себя вести, чтобы повезло, — а потом вышел во главу цепочки путешественников, старясь следить, чтобы его подопечный, мистер Бэггинс, находился поблизости. Хотя потеряться в летнем лесу днем, когда через него идет дюжина топочущих гномов, а держаться следует их же, решительно невозможно. Стук сапог по земле звучал сильнее шума в кронах деревьев, а когда кто-нибудь спотыкался о торчащие изо мха и травы корни, разносилось ворчание и ругань, сквозь которую не был различим даже птичий гомон. И хотя Фикс успела отметить, что местные птицы, скорее, тоскливо стонут, нежели весело щебечут, а солнце среди коричневых стволов больше теряется, чем освещает и греет землю и траву без цветов, все равно, грусть леса не трогала ее настроения. А вот оставшаяся позади Филеас, по непонятной причине задержанная королем гномов, беспокоила по-настоящему. Оставалось только строить догадки и предположения, что могло послужить причиной внезапного желания Торина о чем-то говорить с Филеас без свидетелей, о чем именно он пожелал говорить и как на его желание говорить отреагирует сама Филеас. Среди смутных и неясных догадок потихоньку начали выделяться четкие и произнесенные слова в недавно состоявшемся разговоре на берегу реки. Фикс посчитала саму себя тогда изрядно слабовольной, оттого, что ей показалось — она слишком быстро сдала свои позиции и убеждения. Хотя, подозревала, что позиции и убеждения должны быть проверены временем и множественными размышлениями больше и сильнее, чем в ее случае. Однако она и тему Кольца немножко отодвинула в сторону, и тогда на первый план вышла совершенно случайно брошенная фраза, которая не иначе вырвалась у Филеас только потому, что оказалась мощнее ее контроля и веры. Фраза была — не важно, кто станет королем Эребора. И это новое утверждение, существовавшее как бы вместе с Филеас, потому что с ее помощью оно облеклось в слова и стало сильным, заставило заподозрить, что в споре, в котором Фикс уже не участвует из-за явной потери интереса, оставшаяся сторона тоже не осталась. Фикс не успела подумать о том, как же должен решаться никем не ведущийся спор. Очень быстро, словно порывом летнего ветра, сдуло намерение разобраться в сложностях, к которым она привыкла, что ее подруга сама до них додумывается, а потом ей объясняет. Начав хоть что-то понимать, человек нередко поддается естественному бегству, делает шаг назад — обратно в безмятежное непонимание нового. Он готов отказаться от себя, от мира, искать спасения в сомнениях, потому что понимание рушит своим приходом картину мира, с какой человек жил, пока понимания искал. Но упрямая мысль возвращалась, пыталась объяснить без слов, подсовывала мелкие картины и детали последних событий. Постепенно, шагая в казавшемся очень грустным лесу, Фикс начинала осознавать, что их прежние убеждения дают трещину и что она может оказаться для окружающего мира гораздо более решающей, чем все несоответствия сюжету, которые так уверенно вешала на нее Филеас Фогг. Сама Филеас появилась, стоило только о ней подумать и обернуться. Между деревьями замелькало темное пятно ее куртки, на металлическом посохе, которым она махала интенсивней обычного, блеснули отсветы летнего солнца. Сделали они это лениво и невесело, создавалось впечатление скорее угнетающее. Усиливалось оно еще и тем, что Филеас была бледна, сердита, а за ее спиной тяжело вбивал сапоги в землю откровенно злющий Торин. При виде него, у Фикс от страха в животе похолодело и только присутствие рядом Двалина, который, казалось, охраняет ее не только от внешней угрозы, но даже от дурных чувств, заставило взять себя в руки. Двалин не сказал ничего, но, заметив, как она часто оборачивается и замедляет шаг, постарался держаться поближе, и потому, когда отряд догнали двое отставших, получилось, что их встретили он и Фикс. Рассмотрев лица вернувшихся, они оба встали поближе друг к другу, бессознательно сплотившись перед наступающей опасностью. Король гномов и девушка с косой были настоящими воплощениями угрозы, хоть оставалось непонятно — кому они могли угрожать и собирались ли. Филеас сбавила шаг, поравнявшись с подругой, и на миг встретилась с ней взглядом. Торин же прошел вперед, словно не замечая ни ее остановки, ни Двалина, ни леса вообще. На короткий момент у Фикс мелькнула мысль, что там, вдалеке, на опустевшей поляне, произошло такое, что случается между людьми один раз в жизни, после чего они встают друг от друга невероятно далеко. Так становятся идейными врагами, ненавистниками, противниками навсегда. Ее природное любопытство было столь сильно, что Фикс даже открыла рот, желая с максимально допустимой наивностью спросить «А что случилось?», но ее прервала Филеас: — Так, ладно! Собрались! — объявила она и, недобро прищурившись, посмотрела в спину удаляющемуся королю гномов. — Двалин, иди вперед. Ты там нужнее. — Почему это? — он больше удивился, чем не понял. — Березки спасать будешь, чтобы их не срубили топором своего взгляда разные высокородные личности. Двалин огляделся. — Тут не растут березы, — начал он, но потом покосился на Фикс и, получив от нее молчаливое разрешение уйти, развернулся и пошел вслед за Торином. Как только их гулкие шаги стали не слышны почти так же, как голоса гномов, идущих дальше впереди, Фикс все-таки не выдержала: — А что случилось? — Так, Юльчик, подержи-ка рюкзак, а то мне что-то нехорошо стало, пока мы там… шли, — выдохнула Филеас и скривилась, как от боли. — Чувствую себя… Плохо, короче. Бараном, что ли, объелась. Высокогорным. Она оставила у ближайшего дерева посох, а сама удалилась. Ее маленькую фигурку спрятали густые кусты, росшие неподалеку. Фикс не успела в ожидании сделать и пары шагов вокруг оставленных на земле вещей, как до нее донеслась приглушенная ругань. — Что случилось? — спросила Фикс. — Лорик, тебе чем-нибудь помочь? — Не надо, — сказали из-за кустов и добавили обреченно: — У меня все есть. Когда Филеас вышла, то была бледнее и сердитей прежнего. — Ох уж это бытовое, — проворчала она, надевая рюкзак на плечи. — Хороша бы я сейчас оказалась, если бы… А так, все испортилось еще не самым позорным образом, чем могло бы испортиться. — Ты можешь нормально объяснить, что у вас там произошло? — Нет. Пойдем. Фикс принялась настаивать, но безуспешно. — Есть вещи, которые никого не касаются, потому что этих вещей нет, — сказала ей Филеас, решившая, что если она произнесет хоть что-нибудь, то это будет принято за ответ. — И все-таки я хотела бы понять… — Нет. Нечего тебе понимать. — Может быть, только мне и есть чего, — обиделась Фикс, но не успела поделиться своей обидой, как им навстречу из-за вывернутых корней лежащего большого дерева вышел Гэндальф. Он испугал девушек своим внезапным появлением, но глядя пристально на Филеас, сам остался доволен их испугом. — Многоуважаемый волшебник! — с раздражением воскликнула она. — Вы вернулись за нами, потому что посчитали нас потерявшимися, сбежавшими или мертвыми? Серый Маг выставил руку с посохом в сторону, показывая, что не даст им пройти мимо себя просто так. — Я вернулся, потому что посчитал этот лес и эту дорогу прекрасной возможностью поговорить с тобой, Филеас Фогг, — сказал он мягко. — Наедине. — Третий круг подозрений?.. Нет, — отрезала она. — Хватит с меня тайн и секретов, по крайней мере, на сегодня. Завтра я начну новый отсчет, а нынче любой разговор с любым из вас буду вести только при свидетелях. Ее слова только обрадовали Гэндальфа. — Так еще лучше, — улыбнулся он. — Потому что я жду от тебя именно откровенности. — По теме или вообще? — продолжила огрызаться Филеас и демонстративно обошла волшебника стороной. — Вынудишь меня рассказывать или будешь меня допрашивать? — Расскажи так, чтобы мне не пришлось делать ничего, неприятное для нас обоих. Фикс молча подняла и протянула в сторону подруги ее посох, и той пришлось вернуться назад. Гэндальф следил за каждым ее движением, словно большой кот нацелился на мышь, при этом совершенно не замечал, что мышей две. Филеас сейчас и вправду походила на добычу хищника, которая решила не сдаваться до последнего, а в этом последнем попытаться схитрить. Было видно, что она собирается с силами и с мыслями — Фикс эти бегающие слегка сощуренные глаза знала. — Что же ты молчишь? — спросил волшебник, глядя как девушка сосредоточенно проверяет посох и буквально каждую пылинку стряхивает с сетчатой верхушки. — Думаю, какую бы правду тебе подать и с какой начать так, чтобы она ответила тебе на все вопросы. «Да ну что же такое?! — мысленно возмутилась Фикс. — Вроде бы только показалось, что проясняется, а теперь эти говорят как на другом языке… Я тут вроде как, вообще, привидение. А вроде бы договаривались, что вместе… Ну, Лорик, чтоб у тебя на спиртное аллергия началась! Дай мне только прижать тебя — все выведаю». И, словно бы, если не услышав прямую мысль, то уловив настроение, Филеас заговорила спокойнее: — Гэндальф, я не знаю, чего ты от меня ждешь или хочешь, но допускаю, что одно отличается от другого или даже спорит с ним. Я устала так, что очень плохо помню и понимаю — почему ты вообще хочешь со мной о чем-то говорить, когда мы уже все оговорили? Что ты хочешь узнать, когда и так уже все знаешь? — Все, о чем ты умалчиваешь, дитя мое. — То есть, правда ни о чем… — она глубоко и медленно вздохнула. — Мне сейчас скверно ровно настолько, что я скажу тебе не просто правду, но правду любую, даже ту, которую придумаю и в которую прямо тут же поверю сама… Мы всего лишь человеческие женщины, мы гораздо слабее гномов или тебя с Бильбо Бэггинсом. Нам надо отдохнуть, ты ведешь нас в место возможного отдыха… — А там спросят — кто все мы и откуда. Волшебник приподнял брови и глянул на девушку свысока, потом дернул рукой, одновременно поправляя длинный рукав балахона и показывая жестом, что надо идти. — Пусть спросят. Мало мне на пути встречались любопытные? — снова обозлилась Филеас, шагая в указанную сторону. — Но я бы предпочла, чтобы там за нас самих отвечали мы сами. Вы будете излагать свою историю, а у нас есть своя. Нас ведут разные дороги, и то, что мы все окажемся под одной крышей, не сделает нас едиными. — Я помню, что ты мне недавно говорила. И в состоянии поверить, будто ты действительно разберешься сама. Но все-таки мы придем все вместе и то, что ты начнешь отделяться и сторониться, вызовет у хозяина больше подозрение, чем расположение. Он весьма нерадушен чужакам. Фикс шла позади них, лиц или глаз видеть возможности не имела, а даром понимать по тону голоса она не обладала. Но и без особых талантов распознавать настроение было понятно, что Филеас при словах волшебника вся подобралась, словно захотела прыгнуть, но не знала, куда и зачем. — А, ну то есть — если всех съедят, то не выживет никто, — сказала она и хмыкнула. — Нет, так не пойдет. Свои шансы я оставлю при себе. — Раз мы договорились, что идем вместе, мы должны быть вместе во всем, в чем сможем. — Собираешься валить всех в одну кучу даже в возможной гибели… Может, оставишь за нами право выкручиваться самим? — А ты убеждена, что точно выкрутишься?.. Или хочешь наоборот, больше рисковать, чем уберечься? Ты не просишь помощи, но сейчас все в одинаково тяжелом положении. Вы не лучше потрепанных подземельями гномов. — Я не прошу помощи не потому, что она мне не нужна. Вернее… — тут Филеас замялась, немножко сбавила шаг. — Вернее, я попрошу помощи не у тебя, а у Беорна. Напрямую. Так же, как просила у Элронда. Не у тебя. Потом она вдруг кашлянула, замешкалась, растеряв всю свою озлобленность. Голос ее стал тихим: — Мне сложно будет это объяснить, Гэндальф, считай, что пока я говорю с позиции невыносимой гордячки или глупой зазнайки, а я все-таки понимаю — с тобой так нельзя. Можно, но нельзя… Она виновато опустила взгляд, и Фикс, знающая ее полжизни, сейчас удивилась перемене. — Все, что я могла, я тебе уже объяснила. Ты требуешь от меня того, чего я не могу. Ставишь перед выбором, который невозможен. Пытаешься заставить делать то, что я не в состоянии, — она обернулась и бросила быстрый взгляд на молчащую Фикс, стремясь найти в ней немую поддержку. — Да, сейчас, наверное, лучшее время просить о помощи тебя… Потому что мы не на стороне твоих врагов и у тебя нет повода считать врагами нас самих. Пока мы виноваты только в том, что не хотим признавать очевидного — мы попали в невероятно сложное положение. И если нам и нужна помощь, то от тех, у кого нам наиболее трудно ее попросить. — Почему же трудно? — не понял Гэндальф. — Неужели ты считаешь, что я просто так откажу искренней душе и не отзовусь на просьбу? — Я считаю, что твоя память ограничена твоим воплощением, твои силы ограничены твоим состоянием, твое время ограничено его движением и ты не всесилен, но загружен заботами и трудностями больше, чем сам можешь понять. Ты ведешь отряд гномов к Горе, в которой ничего не известно насчет огнедышащего дракона, и не знаешь, чем обернется этот поход для гномов и для Севера. Ты сопровождаешь одинокого полурослика, которого отправил к этому дракону, и не знаешь, что ждет твоего подопечного и твою за него совесть, — Филеас чуть повернула голову и добавила медленнее, по-заговорщицки: — Наверняка у тебя есть еще дела, за которые ты несешь ответственность, и я не считаю себя вправе навешивать на тебя еще и то, что мы в силах сделать сами. — Вы можете не сделать. — Да, и я сама этого боюсь. Но мы можем попытаться. Значит — мы попытаться должны. Хотя бы для того, чтобы ничего из имеющегося не разрушилось в ущерб лишнему… — она помолчала немного, будто пробуя свои слова на вкус. — Именно в этом и состоит моя просьба — оставь нас, Гэндальф. Перестань считать наше путешествие домой на Восток чем-то, что может стать еще одним твоим делом. Это будет единственная к тебе просьба, и она будет самой искренней из всего, что ты услышал или можешь услышать. А теперь… Филеас остановилась и коротким движением ладони велела Фикс не приближаться: — Теперь ты, если хочешь, можешь заглянуть в мой разум, в сердце, в любое другое место, где надумаешь искать интересующую тебя правду. Ты можешь направить на меня свой посох и подвесить мое тело на этой березе, а потом пуститься в детальные поиски черной тени в моей душе. Пожалуйста, или смотри в меня сейчас, или давай договоримся, что больше к вопросу «кто мы, откуда и куда» я с тобой не возвращаюсь. Волшебник помолчал, пожевал губами, раздумывая, а потом проговорил очень серьезно: — Бывают такие просьбы, выполнить которые так же трудно, как не выполнить… — постоял немного, скользя рассеянным взглядом вокруг. — Не жди от меня немедленного ответа. Прямо сейчас в моем решении нет необходимости и пользы ни для кого. Но прежде чем подумать над твоими словами, удивившими меня, не стану скрывать, я спрошу — что ты будешь говорить Беорну, когда будешь говорить за вас отдельно? Тут Филеас улыбнулась, ее голос зазвучал приятней: — У нас есть правда для тех, кто встретится нам в пути, и я знаю, что сказать хозяину Дикого Края. Но если этот оборотень начнет нас с Фикс о чем-то спрашивать, а мы станем отвечать, может статься так, что то, что ты услышишь в наших ответах, не совпадет с тем, что ты уже слышал в наших ответах в другом краю. Волшебник слушал внимательно, не отворачивался, а Фикс все боялась, когда он вспомнит о ней; повернется, посмотрит на нее и душу вынет взглядом, не меньше. Она помнила, что иногда бывает — наблюдатель может увидеть и понять больше, чем участник. И потому, отдав полное управление в разговоре Филеас, сама, правда, не без некоторого недовольства, но с осознанием того, что совершает важное дело, осталась в стороне, чтобы только смотреть, пытаться все запомнить, постараться ничего не упустить и не перепутать. В первую очередь это было нужно ей самой. Потому что, если эти двое понимали, о чем они говорят, то Фикс их беседа казалась набором ни с чем не связанных фраз. — Буду ли я говорить сама или стану отвечать на вопросы, ты услышишь разные правды, и у тебя вполне закономерно появится желание разобраться с нами плотнее. И мы никогда не выберемся из кругов и цепей подозрений и уже скоро ненависти. — Я разберусь, не сомневайся… И ты ошибаешься, ведя разговоры о ненависти между нами. Если бы на нее был хотя бы намек, то да — ты висела бы уже на той… и это не береза. Филеас оставила его слова без ответа, чем вызвала у приятельницы невероятное удивление. Та и сама сейчас позабыла о том, что она вовсе не невидимка, хоть на нее никто не обращал внимания и не говорил ни слова. Она уже готова была, чувствуя странную и будто чужую растерянность Филеас, воскликнуть «Лорик! Ты ли это или король гномов тебя на что-то поменял?», но небеса уберегли ее от шага, после которого об искренности речи бы уже не пошло. — И все-таки скажи мне, дитя мое, много ли будет правды в тех словах, что ты скажешь Беорну? — спросил Гэндальф, и Филеас улыбнулась, почти рассмеялась, беззвучно, только плечи подрагивали. — И по этому поводу ты услышишь от меня ответ, который может не совпасть с тем, что ты слышал до этого. — Ты слишком много врешь, дитя мое, — с усталой укоризной вздохнул волшебник. — Тебе самой не так много пользы в твоем вранье, как ты думаешь. — У нас говорят «Ложь обязывает не меньше, чем правда». С ними обеими ведь как — или не начинаешь, или не отступаешь. — Но подменять одно другим опаснее, чем придерживаться выбранной стороны. «Психи, — подумала Фикс, поглядывая влево и наверх, на Серого Мага, а потом вправо и вниз — на Филеас. — Психи, с винегретами вместе мозгов». Можно узнать что угодно, если постараться — посмотреть, прислушаться, напрячь память, изучить язык или обычаи другого народа. Можно это и больше этого, но старания и знания не дадут понимания, и сейчас она, хоть и не упустила ни слова из разговора, за которым наблюдала, все равно — ничего из него не поняла. И потому расстроилась еще больше. Что толку было напрягаться и слушать, если все равно толку нет? Фикс осталась очень недовольна собой. Особенно тем, что последнюю мысль она выразила в несвойственной себе манере, а за манерами своими она старалась всегда следить. Но потом ее утешило то обстоятельство, что нередко человек сам может не понимать глубину своего понимания, и она сейчас может оказаться тем самым человеком. Это вселило в Фикс уверенность в себе. Уже не так остро хотелось все бросить и приблизиться к Двалину, возле которого она чувствовала себя в самой полной безопасности из всех вообразимых. Этот гном приятно и восторженно удивлял ее постоянно и всем, что только считалось для него нормой, а ей даже не представлялось в людях ее современности. Никогда у нее в жизни такого не было — чтобы мужчина ничего не говорил и не договаривался; чтобы не пытался выведать, узнать или определить; чтобы только от него самого зависел внутренний, молчаливый, но четкий выбор «она — его женщина». Это так явственно читалось в каждом его на нее взгляде, в каждом движении и шаге, который он делал рядом с ней, что не заметить и не ответить было решительно невозможно. Он не скрывал, что необычайно гордится ею. И в ней начинала невольно просыпаться ответная гордость — сначала им, а теперь уже ими обоими. Эта удивительная женская особенность — принять, уберечь и умножить все, что может дать ей мужчина — была не чужда Фикс, но раньше она не была достаточно явной, чтобы быть замеченной ею самой. Обычно, если человек ничего не говорит, то его трудно понять. Столкнувшись со что-то там про себя и за нее решившим гномом, Фикс уловила одно из существенных отличий между их народами, и удивительно, но осталась довольна пониманием и положения, и разницы. Однако сейчас, следя за беседой тех, кто говорил много и даже чересчур, она не поняла ничего, кроме разницы между собой и ними, и это не доставило ей удовольствия. — Знаете, господа, — подала она голос, и к ней обернулись, словно она из-под земли выпрыгнула, — я бы хотела сделать небольшую остановку. От гномов мы не отстанем — их видно и слышно очень неплохо. Так что… Она многозначительно посмотрела на Гэндальфа, и так совпало, что он посчитал ее просьбу концом их с Филеас разговора. — Не задерживайтесь. Лес обитаем, — кивнул он и заторопился к остальным. Девушки, остановившись между двумя деревьями, ошибочно принятых Филеас за березы, долго молчали и смотрели, как мелькает между темными стволами остроконечная шляпа Серого Мага. Филеас первой нарушила тишину: — Юльчик, ты опять будешь спрашивать меня, что происходит? — Нет. Но хотела бы понять, что с тобой и вообще. — Тогда почему ты нас задержала? — Мне показалось, что тебя начинает слишком сильно тяготить Гэндальф и разговор с ним. Да и Торин тебя, видимо, не порадовал. И вообще… Лорик, ты когда последний раз нормально ела и спала? — Лучше бы ты позаботилась о другом и спросила меня, когда я в последний раз нормально выпивала, — устало вздохнула Филеас. — Чувствую себя, как аккумулятор — разряженный, но не подзаряженный. И ведь не батарейка, нельзя просто выбросить и заменить… — Будешь доказывать мне, что пьяная ты сильнее? — Нет, попробую объяснить, что пьяная я меньше боюсь. И меньше в себе сомневаюсь, — Филеас медленно двинулась вперед, постукивая металлическим посохом по земле, на которой явственно читались следы тяжелых гномьих сапог. — Вот все говорят «атом, энергия…», а знаешь, я поняла, что власть не просто в какой-то абстрактной энергии или ее источнике в виде нефти. Для власти нужно в первую очередь искать свои источники сил, для себя. Потому что когда ты сам силен и мощен, когда уверен, когда нет ничего, что могло бы заставить тебя хотя бы подумать о том, чтобы опустить руки, вот тогда в них ты держишь власть над собой, а собой ты можешь управлять миром. Фикс шла сбоку и чуть позади нее. Смотрела, как она зевает и поворачивается. Хотела делать то же самое. Слушала все слова, но снова не понимала — сейчас не было Гэндальфа, и не с кем было вести путаные разговоры. — Я бы предпочла поговорить с тобой не об этом, — сказала она, — а о том, что заставляет тебя говорить самой с собой, что погружает тебя в себя и что пытается утащить тебя от меня… Я же вижу, слышу и не тупая — Лорик, ты юлишь. Что случилось? Филеас не ответила, но от вопроса погрустнела совсем. Спрятаться за бормотанием ей не удалось, на изображение упрямства или какой-нибудь отвлеченный спор сил не хватало. Оставалось только отмалчиваться. В тишине и недосказанности друг другу и самим себе они неторопливо шли за остальным отрядом. Деревья впереди поредели, потом совсем расступились. Здесь лес, который девушки покинули, закруглялся по краям, как бы обнимая цветущее желтым поле. Редкие кустики белых и фиолетовых колокольчиков украшали кажущуюся пожухлой равнину. Вдалеке слева поднимались Мглистые Горы. Солнце уже стремилось исчезнуть за их вершинами. Воздух на просторе был прогрет, после прохлады леса он казался жарким. На другом краю поля росли совершенно иные деревья, нежели те, из-под каких девушки вышли — там громоздились большие темные полукруглые кроны. Сбоку от гигантских деревьев расположился дом. Его соломенная крыша выглядывала из-за высокой изгороди из кустарниковых зарослей. Что находилось за ней — различить отсюда не получалось, а до открытых ворот с острой аркой девушки еще не дошли. Гномы, бредущие через поле, растянулись длинной цепью, первые из них были недалеко от ворот. — Юля, — восторженно выдохнула Филеас, — ты только посмотри, как красиво! Цветет что-то… Флора какая-то. Надеюсь, не сныть… И слышишь? — она улыбнулась и подняла указательный палец, прислушиваясь к чему-то далекому. — Как будто водопад, — потом вдруг изменилась в лице, глаза ее испуганно распахнулись. — И он… приближается. Шум стал громче, даже Фикс услышала нарастающие рев и треск позади и немного правее. Сговариваться не было нужды — обе девушки вспомнили о военной технике. Ее тут быть не могло, но что-то ворочалось в лесу подобно танку и с похожими звуками неслось к полю сквозь заросли. Это что-то обещало быть не меньше и не слабее боевой машины, от которой еще было время скрыться. Но не успели они подумать еще хоть что-нибудь, не успели сообразить, что можно рвануть в сторону и спрятаться обратно в том же лесу, как на поле, ломая кусты, выпрыгнул огромный медведь — черный, лохматый и жутко свирепый. На миг он замер и, тяжело фыркая, прислушался. Потом кто-то из гномов вдалеке пронзительно крикнул. Массивная голова дернулась на звук, уши настороженно задрожали. Медведь издал оглушительный вопль и длинными прыжками понесся в сторону гномов. Перепуганные девушки остались стоять, где были — в стороне слева от него. Они забыли, как двигаться и дышать. Медведь прыгал тяжело, земля дрожью отзывалась под его весом. С тупостью мертвого кролика они смотрели на зверя, который неумолимо приближался, но поняли, что он не сделал их своей целью — направление он взял не на них. Он пронесся мимо, совсем рядом. И вдруг резко остановился, упершись в землю толстыми лапами. Когти взбили веер камней, вырвали клочья травы. Чернильное пятно его тела застыло на желтом поле между девушками и гномами. Зверь повернулся, обратив жуткую пасть к лесу и, задрав большую голову, заревел так, что деревья закачались, а трава полегла — не меньше. Стоило ему потерять интерес к гномам, как среди них, поспешно отступающих, началась суматоха и почти драка. Одни побежали к дому, стремясь укрыться за его дверями. У ворот вторые принялись оттаскивать третьих, которые бросились к девушкам, застывшим на другой стороне поля. Гэндальф почти висел на Торине, тот отчаянно пытался вырваться из его рук. При этом он мертвой хваткой вцепился в Двалина, бросающегося вперед рывками. Торин держал его за перевязь с топорами, не давая до них дотянуться, и не позволял стряхнуть себя. Его меч мелькал в воздухе, и Гэндальф только благодаря везению не попадал под его случайные удары. Раньше, чем медведь сделал шаг, Филеас опомнилась. Она поняла, что оборотень полностью отвлекся от первой добычи, и осознала, что теперь его цель — они с Фикс. Заметила, как гномы кинулись им на защиту. Как их сдерживает волшебник, но ему одному с двумя гномами не справиться, а потом никому не справиться ни с кем. Взгляд ее заметался. Все в голове пришло в движение, заставляя соображать и действовать быстрее, чем можно было ожидать от уставшей женщины. За миг до того, как Двалин освободился от Торина, который рвался сам вперед него, у Филеас полыхнула идея, как не дать никому погибнуть в лапах разозленного медведя. Она скинула с плеч рюкзак, швырнула его под ноги Фикс и, выставив металлический посох перед собой, принялась командовать: — Юлька! Садись на корточки и начинай скулить. Возьми мой рюкзак! Обними его руками и ногами. Не поднимайся с земли. — Почему? — пискнула Фикс, но тут же ноги у нее подкосились, нарочно садиться не понадобилось. — Скули громко и жалобно!.. Покажем, что мы не враги. Ты детеныш, я самка. Я тебя защищаю. Фикс не поняла, но послушно завизжала. Медведь коротко рыкнул и пошел на них. На каждый его шаг Филеас отвечала своим ему навстречу — один огромный медвежий, против одного маленького человечьего. Оборотень глухо рычал. Филеас повторяла каждый его звук с прилежностью хорошего ученика музыкальной школы. Постепенно медвежий рык становился все тише, а сам зверь из злого превращался в интересующегося. Обняв чужой рюкзак, Фикс вспоминала всех несчастных кошек и собак, чьи истории ей были известны, и скулила за них всех, зажмурив глаза. «Со стороны, наверное, это ужасно глупая сцена», — подумала она, и эта мысль прогнала страх и заставила стихнуть. — Продолжай! — крикнула Филеас, не оборачиваясь. Она стояла почти совсем рядом с медведем. Он возвышался над ней, как Голиаф над Давидом, и уже не рычал, а только громко сопел и с жадным любопытством втягивал широкими ноздрями воздух. Его блестящий нос двигался из стороны в сторону. Зверь принюхивался, оценивая и прикидывая что-то в лобастой голове. Потом, переступив передними лапами, он окончательно успокоился и фыркнул, давая понять, что оставил свои намерения. Развернулся и, обнаружив, что первая добыча еще не скрылась, понесся обратно к дому. Рык его становился громче с каждым мощным прыжком. — Что они сделали? — воскликнул Двалин, увидев вдалеке девушек, целых и невредимых. — Они нам это потом расскажут, если мы успеем свои ноги унести, — увлекая обескураженных гномов за ворота, приговаривал Гэндальф: — С ними все будет в порядке. Как всегда. Ну быстрее же! Торин с Двалином еще раз задержались на пороге дома, удивленные тем, что зверь не тронул женщин. — Скорее, внутрь! — рявкнул Гэндальф, подталкивая короля гномов. — Они в порядке и в безопасности. Он их не тронет. Сами не подставляйтесь. Стоило только медвежьей туше заполнить собой проем ворот, волшебник, ругнувшись покрепче, впихнул не верящих своим глазам гномов в дом. Дори с Нори едва успели опустить толстую щеколду, как снаружи по двери бухнуло, совсем рядом зверь грозно зарычал, громко клацнули его челюсти, но потом все стихло. Больше он не кидался, только еще сердито повздыхал и оставил все как есть. Девушки пристально смотрели на то, как он, переваливаясь на толстых лапах, отходит от дома. Потом, протиснувшись в арку ворот, бредет вдоль зеленой изгороди и, забирая кругом, идет через поле обратно к лесу. Уже успокоившийся, он бросал в их сторону внимательные, но не хищные взгляды. Шумно принюхивался — Филеас хорошо это слышала. В непонятном человеку зверином приветствии разевалась его пасть, но больше он не нападал и не приближался. Как только черная туша скрылась в лесу, Фикс выдохнула и смогла сказать осипшим от скулежа и визга голосом: — Лорик, а вот это сейчас что такое было? — Моя милая и дорогая не-животновод, — хмыкнула та, стремясь не показать волнение и дрожь, — медведь увидел нас не в роли добычи, а в положении, которое ему понятно не меньше, чем «охотник — еда». Я же тебе все объяснила про детеныша и самку. Фикс посидела еще немного. Ей совершенно не хотелось вставать. — А-а, так у тебя не понос, а месячные, — догадалась она. — О Боже, — выдохнула Филеас и от легкого смущения добавила с укором: — И это мысли и речи романтичной некогда поэтессы… — …которая человеческому языку изменила под влиянием невыносимой грубиянки, — сказала Фикс и попробовала пошевелиться, чтобы встать. — Не поднимайся. Он следит за нами. — Ты его видишь? — Нет. Слышу. Ходит шумно… Поэтому продолжаем изображать большую маму и маленькую дочку. Ползи за мной на четвереньках. Фикс послушно перевалилась на бок, а потом встала на колени: — Лорик, это чудовищно — то, что ты делаешь. Она уперлась руками в землю и двинулась вперед медленно и так осторожно, как городской житель в хороших сапогах может ходить по сельской дороге дождливой осенью. Мелкие камешки и сухие стебли остро впивались ей в голые ладони, а на камнях побольше было очень больно коленям. Постепенно нарастало раздражение, которое начало вытеснять недавний ужас. — Эльфы, орлы, теперь медведи, четвереньки… — принялась ворчать Фикс. — У тебя одна идея глупее и безрассудней другой. — Да ладно тебе, пока все срабатывает, — хмыкнула та в ответ. — Не дергайся, все продумано. Как огребем — сразу съебемся. — Фу, Лора! Выражалась бы ты приличней. Все-таки в литературном мире находишься. — В библиотеке, что ли? — Филеас нервно хохотнула. — Ползи шустрее и рюкзак мой не забывай подтаскивать. Он пахнет мной, вы с ним должны быть неразделимы. При мысли, что только запах подруги сейчас ее защищает, Фикс даже забыла про себя и вслух стенать и причитать по поводу своей нелегкой доли и, переставляя руки и ноги, потащилась к дому у больших деревьев. Филеас следовала рядом, но задом наперед. Она не выпускала из вида границу леса, потому что была уверена — Беорн в зверином обличии сейчас там и следит за теми, кому разрешил находиться на своей территории. И он должен был продолжать видеть детеныша и охраняющую его самку. Казалось, вечность прошла, пока они так передвигались по полю. Фикс возненавидела все творения Ауле и Йаванны и иногда с особой злостью отшвыривала из-под руки крупный камень или вырывала с корнем высокий стебель с колокольчиками. Когда они миновали ворота, недоверчиво покосившись на массивный навес арки над головами, Филеас позволила ей подняться на ноги, а потом, подумав, указала на строение сбоку от крепкого дома. Морщась от боли в слабых ногах, Фикс донесла до пристройки себя и оба рюкзака — свой за спиной и второй в руках. Строение оказалось полутемным сеновалом. В нем не было ничего, кроме нескольких снопов. Широкий навес под потолком пустовал. — Здесь и отдохнем. В дом ломиться не будем, — сказала Филеас, осмотревшись. — Гномы нас, конечно, пустят, но… Она обошлась без аргументов, чего обычно в речи старалась не допускать, а потом добавила с неловкостью, несвойственной ее обычно резким интонациям: — Лучше нам ночевать отдельно. А то неудобно и неприлично — женщины, мужчины… От внимания Фикс не укрылось и это обстоятельство, но она не стала на нем акцентироваться. Ее вполне устраивало, что память автоматически цепляла все подряд события. Ум вычленял из них новые, помечал их яркими маркерами удивления. Но она чувствовала себя слишком уставшей и вялой, чтобы понимать что-нибудь из происходящего вокруг и вызывающего удивление. Телом овладела мышечная слабость, голова вмиг потяжелела, расхотелось все, даже разговаривать. Оставшихся сил хватало на то, чтобы их же сберечь. Вспомнив обрывистые бормотания Филеас про аккумуляторы, батарейки и власть над миром источников внутренней энергии, она поняла, что больше не в силах двигать руками, ногами или мозгами — и повалилась на круглый сноп сена. С которого тут же неловко сползла на землю и оказалась среди редких клочков сухой травы, больно ударившись при этом. — Юля, сокровище мое или уже не очень мое! Ты если не видишь и не понимаешь, то хотя бы чувствуй, куда сокровище свое опускаешь! — Мой зад никогда не был предметом твоей заботы, — проговорила Фикс, пытаясь подняться, но неудачно. — Был. Ты на меня однажды села в маршрутке. — Случайно. — Ощутимо. Они улыбнулись одновременно, поняв, что хотя бы часть кажущихся им бесконечными трудностей позади, и сейчас можно просто выдохнуть и отдохнуть. Филеас повела плечами, сбрасывая напряжение, и тут же деловито принялась хозяйничать: долго тянула тяжелые двери сеновала, потом в темноте искала перекладину, чтобы закрыться изнутри. — Не то, чтобы нам что-то угрожало, как я думаю, — приговаривала она, доставая из кармана нож и разрезая веревки на двух снопах, — но мало ли что. Вдруг я думаю неправильно… И это не прошло мимо ушей Фикс, которая уже полагала, что засыпает там же, где сидит, но каждый раз, стоило ее приятельнице произнести что-то, для нее непривычное, Фикс вскидывалась моментально, хоть и ненадолго. Потом Филеас замолчала, отвлекаться стало не на что, и все ощущения сосредоточились на другом чувстве. — Лорик, а у нас есть что-нибудь поесть? — спросила Фикс, ворочаясь и устраиваясь в сене. — Два эльфийских пряника. Чуть моложе всей Третьей Эпохи. — А попить? — Андуинская верховная. В смысле, я в реке воды набрала, пока вас у Каррока ждала. — Лорик, и как ты все успеваешь и все знаешь? — выдохнула Фикс, подгребая под себя сухую траву. — А кому это делать, если не мне?.. Фикс казалось, что она уснула сразу, как только закрыла глаза, что последний кусок эльфийского хлеба, дающего сытость и покой, она проглотила не жуя, так боялась уснуть с ним во рту; что фляжку из ее руки кто-то заботливый вытащил уже не наяву; что назойливый звук, возникший, как только она перестала двигаться, а Филеас рядом прекратила шуршать, стал высоким и тонким, словно бы забыли выключить телевизор на одном из некруглосуточных каналов; что потом стало тепло и немножко тяжело — Валя, милый, мягкий и добрый — наверное, это он накрыл ее одеялом (про ее вежливого неконфликтного мужа все знакомые говорили, будто он «душа и терпение любой ситуации»). Ей казалось, кто-то, дышащий рядом, делал писк телевизора то тише, то громче; казалось, Валя, ворочающийся на второй половине кровати, чем-то недоволен, хотя обычно он всегда вел себя тихо, помалкивал на любой счет и предпочитал спокойно улыбнуться, а вовсе не высказать что-то словом или действием; ей казалось, он громко хлопнул в ладоши, а потом вдруг сказал чужим голосом: — Комарье проклятое! На небо глянешь — луна, как в сказке. А эти, твари всемирные, все в реальность превращают… Бытовое, чтоб его… Потом Фикс поняла, что больше выносить возню по соседству не в состоянии, несмотря на нечеловеческую усталость. Она с трудом разлепила губы и проговорила: — Лорик, чудовище… Ты почему не спишь? — Думаю. — Мне нравится, когда ты думаешь… Это интересно… Расскажи мне свои мысли, как сказку. Будто в ней волшебная луна. Филеас прошуршала, поглубже закапываясь в сено, и поправила на подруге одеяло: — Я думаю… Сложно объяснить, но… — она зевнула и повернулась. — Юль, а вот интересно, каково это — жить, когда все про себя знаешь?.. Ну, не только своих родителей, но и какого ты рода, для чего ты рожден, чем полезен. Не просто должность, а все ее обязательства, условности и ограничения. Не с девяти до шести, а сорок часов в сутки… — В сутках двадцать четыре часа, — сонно отозвалась Фикс. — Так и я о том же, только про сорок… Как это — когда ты все время в рамках, определяющих каждый твой шаг и даже мысль? Когда ты ничего не можешь сделать просто так? Когда жизнь не просто по правилам, а еще и по традициям? Когда, чтобы случилось то, что ты в своей жизни считаешь ценным, тебе нужны свидетели этого, иначе оно теряет половину своей ценности? — Лорик, ты опять заговариваешься. Тебе бы поспать… и мне тоже… хорошо бы… — …вот он такой живет, и он тот, кем он рожден. И все! Без шансов на изменение. Никакой жизни. Как слепой в узком коридоре — все по стеночкам и без дверей. И чтобы такому стать другим, ему надо как минимум умереть. Чтобы другим родиться. Вырваться… И что получается? — Лорик, пожалуйста. — Да-да, спи… За стеной, которая отделяла пристроенный амбар от просторного помещения в самом доме, тоже шел тихий разговор, и если бы Филеас обострила свой слух, а Фикс спросила бы ее о том, что слышно, то можно было бы разобрать и узнать несколько фраз. — …значит, сначала надо говорить с тем, кто может разрешить, а потом с той, кто может согласиться? — шепотом спросил Торин у Двалина, развалившегося рядом на полу. — Да, у них так. Хоть мне она сказала иначе. Но ведь отправила спрашивать, а не сходу отказала. Приближаться не запретила. Выходит, разрешила. — Понятно, что разрешила. Слишком понятно… — Хитро все как-то. — Ничего хитрого, все просто откладывается, — сказал Торин задумчиво. — Напоказ они свое положение не выставляют, а не по положению жить не умеют… Я не должен был ничего спрашивать у нее, потому что она из них двоих старшая. Она не может дать согласие на себя саму, а рядом иных, выше ее, из их клана нет. — Фикс есть. Спроси у нее. — Двалин, ты одурел, что ли, на поверхности? Нельзя у младшей спрашивать согласие на старшую. Двалин в ответ вздохнул, а потом, посопев сосредоточенно, выдал: — Тебе не стоит спрашивать его и у других. Вообще не стоит. Не тебе. Ты — наш король. Для тебя предназначено наше королевство, а не людская… — Я не стану отказываться от одного в пользу другого. Я разберусь со всем. — Ишь, как заговорил, — хмыкнул Двалин в длинные усы. — Еще полгода назад… — Хватит болтать! — шикнул Торин громче, и от его голоса завозились по соседству несколько гномов. — Развел тут… Спи лучше.