Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Жизнью людей правят не столько законы, облаченные в слова и понятия, сколько символы, воплощенные в знаках, предметах и ритуалах — их люди наделяют особым смыслом и значением и за это ценят. Люди с самой зари своего развития окружают себя символами больше и чаще, чем придумывают правила и законы, по которым уживаются друг с другом и с остальными. Стремясь к целостности внешней и внутренней, человеческое сознание связывает все воедино, опутывает окружающий мир незримыми нитями, протягивает их между двумя или несколькими выделенными этим сознанием вещами. Такие нити-связи строятся в основном интуитивно и поэтому часто принимаются человеком за верный путь, ведущий к пониманию и гармонии. Любая порожденная сознанием ассоциация, любое сопоставление, смыкающее между собой разрозненные сущности, будут заставлять человека думать, что в окружающем мире есть какой-то тайный смысл, и чтобы его понять, надо найти как можно больше связей и протянуть как можно больше символических нитей. Само понятие символа заставляет человека мыслить, искать, сопоставлять, разгадывать, расшифровывать части окружающего мира, видеть его образность, множественность, богатство и полноту. Человеку нравится жить в окружении глубоких смыслов и значимых символов. Они дают ему иллюзию божественности или высшего вмешательства в его судьбу, дарят чудесную мысль о прикосновении к вечности, которая человека и страшит, и манит. Люди хорошо осознают скоротечность своей жизни и знают, что имя может пережить их тела и остаться в памяти таких же скоротечных людей из следующих поколений, но символы могут пережить и память, и людей, и поколения. Символ может пережить даже символизируемое. И человек тянется к бессмертному хотя бы в таком его виде, принимая символичность за вечность. Желание повсеместно отыскивать связи и символы заставляет человека переносить высокодуховные понятия в материальные предметы, наполнять смыслом избранную вещь, начинать ценить ее больше, чем она стоила, если бы не имела отношения к высокому образу, или же наоборот, подмечать и считывать с вещей приписанную им сущность, порой мистическую. Части окружающей действительности, а вслед за ними и его собственная жизнь, начинают казаться человеку по-настоящему важными, и это воображение значимости и единства делает его счастливым. Упоение, чувство волшебства, ощущение чуда — все это человек дарит себе сам, принимая за основу жизни символический подход и возводя вокруг себя знаковое понимание жизни. Глубокое познание жизни при таком подходе становится необязательным, а критический уровень восприятия снижается. Рассудочное мышление отодвигается, потому что оно способно больше уничтожить существующие нити-связи, нежели провести их или укрепить. Про эту опасность символизма стоит помнить. Люди или находят в своей жизни символы, или назначают на их роль что-то, что можно за таковое посчитать, и почти всегда символ одного будет являться символом чего-то другого. Вещь сошлется еще на одну вещь. Ритуальное действие приведет в силу другое действие, изменит состояние, статус. Почти всегда что-нибудь значит хоть что-нибудь и может быть рассмотрено как знак осмысленности некоего жизненного элемента или его оценка. Все обретенные символы, так или иначе, укладываются в обширную систему, называемую людьми «картина мира». Когда люди начинают общаться друг с другом, эти картины (целиком или в частностях) сталкиваются между собой. От столкновения произойти может что угодно и с картинами, и с людьми, и с их символами: объединение, дополнение, война. Все будет зависеть от силы личности, от характера человека и от слаженности, гармоничности и равновесия его системы символических взглядов и мнений. Но даже у сильных личностей символизм проистекает не из силы. Причиной выстраивания вокруг себя символьной картины мира почти всегда будет страх, в первую очередь — страх перед непонятным. Символы, прежде всего, направлены не на обогащение человеческой жизни, а, через объяснение и называние, на ее благополучие и защиту. Поэтому символы не всегда бывают красивы, как нет необходимости быть красивой броне. Главное — броня должна быть прочной и, желательно, полной. Она должна покрыть и опутать всю человеческую жизнь нитями-ассоциациями, создав непробиваемую сеть. Если же защитить едиными символами большую группу людей, то можно получить малоуязвимый или непобедимый народ, уверенный в своей картине мира. Тот, кто жил в отдельно взятой стране, кто не мог избежать знаков вокруг себя, тот знает, что такое символизм в своем расцвете, и что такое — быть везде и всегда окруженным сетью символов, обозначающих все, о чем только можно и нужно подумать. Или подумать нельзя, о чем известит тоже символ, предостерегающий. Недооценивать значение символизма в человеческой жизни, стараться его принизить или извести не стоит. В отсутствии символов человек будет чувствовать себя потерянным, пустым или одиноким, не имеющим ценностей, законов и традиций — а уж последние более чем наполнены символизмом, как в предметах, так и в совершаемых действиях. Символы являются движущей силой человеческого сознания и мотивами поступков. Символы можно обожествлять, за них можно сражаться, посвящать им жизнь свою и своих потомков. Они во многом определяют направление развития или, наоборот, упадка. Символы и ритуалы весьма красноречивы, они могут многое сказать не только сами по себе, но и поведать о тех, кто их создает, кто их хранит или за них сражается. По тому, какие символы за что приняты, какие ассоциативные связи проведены, знаки использованы, а действия совершены, можно судить о картине мира и системе ценностей каждой конкретной личности или целого народа. Какой-нибудь предмет может стать точкой сборки законов жизни цивилизации, а выразится он в нечто, далекое от понимания того, кто признает другие символы или принадлежит другой цивилизации. Точкой сборки похода к Эребору был не совсем Эребор. Гномы, отправившись в опасный путь, ставили своей целью вернуть себе символ их рода и королевства — Аркенстон. Они считали этот бриллиант сердцем своего клана и сердцем своего короля, знаком власти и сутью их дома, Одинокой Горы. Хоббит, шедший вместе с гномами, думал об Аркенстоне просто как о большом алмазе, довольно дорогом и знаменитом. Гэндальф о камне не говорил вообще, по всей вероятности потому, что ему не было дела до гномьего символизма, хотя он на него и рассчитывал. Знание двух женщин о целях похода и надеждах его участников точно не представлял себе никто. Хотя его можно было бы выяснить, если бы у них кто-нибудь поинтересовался не тем, кто они сами, а тем, какие у них мысли и мнения. Однако имелся риск, хоть и неочевидный для прочих, не только не получить ответ, но еще стать свидетелем и участником долгого выяснения. К тому же еще не того, что означает Аркенстон вообще, а того, что в Аркенстоне видит каждая из женщин и почему он означает именно то, что видит именно она. Или же начался бы спор — какой предмет в их народе можно сравнить с Аркенстоном и почему. Их индивидуальное видение окружающих символов и возможные трактовки, непременно разные, постоянно вызывали между ними же споры, которые уж если разгорались и поддерживались обоюдным интересом, могли длиться годами. Девушки были способны ругаться буквально из-за каждого пустяка, и порой им это доставляло скрытое удовольствие. Столкновение взглядов могло начаться по любому поводу. Например, Филеас всегда считала юбки символом доступности и даже на концерты, когда она еще выступала вместе с творческими людьми своей профессии, надевала хоть очень широкие, но брюки. Фикс в ответ настаивала, что штаны на женщине — знак дурного тона, носила только юбки и платья и в этом походе ежедневно мучилась в плотных брюках от неудобства и с непривычки. Еще Филеас утверждала, что мода вообще — это стремление людей к безличию, к созданию некой внешней общности, которая будет обеспечена в отдельном месте и на определенное время. Фикс настаивала, что мода есть выражение индивидуальности каждого, кто стремится к красоте. Эти две девушки могли начать спорить даже из-за бублика. И даже когда-то так сделали — каждая пыталась переубедить другую, что бублик что-то конкретное означает. Символ пустоты сражался с символом ограниченности. За время долгой дискуссии бублик незаметно поделили пополам и съели, запив чаем, но так ни до чего и не договорились. Но сейчас у них не было ни бублика, ни чая, ни юбок. Было только постоянное напряженное состояние, которое Фикс впервые сознательно отметила этим утром и то только потому, что напряжения стало слишком много. Она очнулась внезапно и, когда смогла понять, что разбудило ее, тихо прошептала: — Лорик, что случилось? — Ничего, — также шепотом ответила Филеас. — Просто проснулась. Они помолчали, прислушиваясь к каждому шороху в сарае, но не обнаружили никакого сообщения об опасности. Фикс уже собиралась прикрыть глаза и вернуться в сон, но Филеас снова прошептала: — Странное чувство — я лежу, а на меня смотрят. Тусклый свет восходящего солнца пробивался сквозь щели между широкими досками. Пыль, висящая в воздухе, не двигалась. В амбаре никого, кроме девушек, видно и слышно не было. Если кто-то затаился, чтобы напасть, то напал бы уже давно, но ничего не происходило. Поэтому Фикс решила, что им ничего не угрожает, а наблюдать могут и без желания навредить. — И кто, Лорик, этот твой тайный поклонник? — тихо спросила она. — Почему сразу поклонник? — Ой, ну а кому еще захочется смотреть на спящую женщину, если не тому, кому она нравится? — Ну-у… Эльфу, которому очень интересно, о чем эта женщина думает, когда себя не контролирует, — шепот Филеас звучал уже менее напряженно, — или магу, которому просто интересно все. — Тут нет ни одного, ни второго. Дверь заперта, стены есть. — Мы не знаем всех возможностей ни одних, ни вторых. Запертая дверь и имеющиеся стены могут быть ни для кого не помехой. Даже для поклонников, что уж говорить об интересующихся эльфах и магах? — проговорила Филеас, успокоившись. Она зевнула и повернулась. И увидела кошку. Говорят, совершенный дом не является таковым, если в нем нет кошки — символа и свидетельства благополучия и покоя. Символ этот может быть, конечно же, любого пола, но непременно это должно быть животное откормленное, избалованное и высокомерное. Тогда можно быть уверенным, что под крышей этого дома безопасно, а хозяева не бедствуют. Эта кошка — толстая, с широкой мордой, на которой в полумраке амбара поблескивали недовольством огромные глаза — показывала самим своим здесь присутствием, что девушки оказались именно в таком месте. Она спокойно сидела в сене почти у самой головы Филеас и смотрела на них с выражением, какое может появиться на лице директора школы, когда бы тот обнаружил в своем кабинете десяток учеников, курящих его сигареты. «Вы что такое и что здесь делаете?» — безмолвно вопрошало глазастое животное. Судя по всему, вопрошала кошка так уже давно, и сейчас ее раздражало еще и то, что ее не сразу заметили. — Оп-па! — выдохнула Филеас ошеломленно. — Это не эльф на нас смотрел. — Она нас что, силой взгляда разбудила? — спросила Фикс и нахмурилась. — Доброе утро, мадам, — сказала Филеас самым вежливым тоном, на какой только была способна спросонья, а ее утренняя вежливость могла счесться за подвиг. Кошка в ответ коротко и тихо мяукнула. Уши ее дрогнули, встав торчком. — Мы ей интересны, — прошептала Фикс, высунув руки из-под одеяла. Она очень любила кошек и уже хотела обнять эту. — Юль, не лезь, — сказала Филеас, не оборачиваясь. — Это кошка оборотня, и нам не нужны никакие сюрпризы. Вот если она сама к тебе прикоснется, только тогда… Кошка одобрительно мяукнула еще раз и поднялась на лапы. По рассыпанному сену она подошла к Филеас и, напоследок заглянув ей в лицо, в чем-то себе убедилась, после чего принялась тереться головой о ее шею и плечи и всячески напрашиваться на ласку, подлезая под руки. Фикс не успела ощутить ревность оттого, что это не ее, тепло относящуюся к котам, сейчас помечают своей, как вдруг с наружной стороны послышались тяжелые шаги. Кто-то толкнул запертую девушками дверь и недовольно рыкнул, когда понял, что внутрь просто так не попасть. Девушки замерли, и только кошка продолжала свое приветственное дело. Она топталась по Филеас и мурлыкала, проводя щеками по ее ладоням. В щель между створками двери просунулось лезвие длинного широкого тесака, поддело балку, лежащую на крюках, — и через миг дверь распахнулась, выдернув из черной стены квадрат, по краям закрашенный зеленым и голубым. На освещенном пороге стоял высокий, широкоплечий человек. Он пристально рассматривал девушек, застывших в углу амбара. Все, что те сейчас могли видеть — это большой нож в его руке и силуэт, казавшийся им огромным, заполнивший почти весь дверной проем и потому произведший на них самое жуткое впечатление. Тишину и игру в переглядки первой нарушила Филеас: — Доброе утро, уважаемый хозяин. Мы и сами открыли бы дверь, если бы вы велели. Кошка мяукнула громче и спрыгнула с Филеас, напоследок мазнув ее длинным хвостом по лицу. Неспешно подойдя к человеку, который так и стоял в дверном проеме, молча и не двигаясь, она покрутилась немного у его ног, словно бы коротко рассказывала, что ей удалось узнать о непрошеных гостях — а потом исчезла за стеной. Хозяин посмотрел ей вслед, будто бы говоря «Спасибо, я понял», потом повернул большую патлатую голову к девушкам. — Приветствую, — произнес он низким голосом, затем глубоко и шумно вздохнул, принюхиваясь: — Не звал. Представитесь? Он говорил, как человек, который немногословен сам по себе и одновременно с этим давно не разговаривал вообще. Интонации его голоса, похожие и на ворчание, и на рычание одновременно, никак не располагали к тому, чтобы начать вежливое общение или чтобы его самого не бояться. Фикс затаилась, вцепившись в одеяло и очень надеясь на обычно не тушующуюся подругу. Филеас не подвела. Она моментально отозвалась: «Конечно, уважаемый!», и вылезла из их темного угла. Пока она отряхивалась от сухой травы, Беорн наклонился и взял, словно табуреточку, широкую колоду, стоящую сбоку от входа в амбар. По тому, как он легко ее поднял и с каким гулким стуком она бухнула о землю, девушкам стало понятно: сейчас была демонстрация немалой силы. Превентивные меры. На всякий случай. Он уселся у входа, продолжая преграждать путь наружу. Темный силуэт, все еще закрывавший изрядную долю проема, выглядел по-прежнему устрашающе, но Фикс успокоило уже то, что вчера вечером оборотень впустил их на свою территорию, сегодня же все еще не пришиб. Это означало, что все в порядке и в порядке останется. Если, конечно, Филеас сделает все правильно. А та по-другому делать не собиралась. Кое-как стряхнув с себя растительный мусор, она встала перед оборотнем и скрестила руки на груди в защитном жесте. Беорн повел лохматой головой, снова шумно втянул носом воздух и спросил: — Как зовут? — Меня называют Филеас Фогг. Он чуть повернулся. — А ее — Фикс, это моя сестра. — Младшая, — больше утвердил, чем спросил Беорн, имея в виду собственные наблюдения и выводы. Филеас медленно кивнула. Глаз с оборотня она не сводила, но все делала нарочно неторопливо, желая дать ему понять, что не имеет дурных намерений, требующих резких движений. — Тебя мы знаем, хозяин Дикого Края. Тебя называют Беорном. — Это мое имя. Откуда знаешь? — Те, кто сопровождает нас, рассказали о тебе. Беорн также медленно, как и девушка, повел головой и посмотрел на вход в дом. — С ними потом. Отдельно, — сказал он недовольно. — А про вас говори дальше. Филеас приняла его манеру разговора и довольно быстро и коротко изложила все, что намеревалась: — Когда-то мы жили в далеких землях, за Долгим Озером. Оттуда нас похитили и привезли на Запад, за Мглистые Горы. Из плена нам удалось бежать. Теперь наш путь лежит обратно. — Зачем возвращаетесь? — спросил Беорн. — Нынче в дороге проще погибнуть, чем по ней дойти. Люди живут везде, живут и на Западе. Почему вы пошли в опасный путь, женщины? Филеас интуитивно поняла, что в данном случае рассказ о доме, по которому скучаешь, и о родных, к которым хочется вернуться, скорее всего, не будет принят за единственное объяснение. Она прикинула, что, если Беорн не просто так живет давно один в глуши, то у него к семейным ценностям имеется свое отношение, и сейчас это хорошо бы учесть. И потому она сказала: — У нас есть не только мы сами. Вместе с нами похитили вещь. Ее необходимо вернуть. — Она дорогая? — Она ценная… Беорн еще какое-то время молчал, рассматривая Филеас с головы до ног, потом произнес: — Ты идешь и говоришь первая. Значит, вещь у нее, — он большой рукой указал на Фикс, потом повернул ладонь вверх: — Покажи. Та пошуршала, выпутываясь из одеяла, затем на нетвердых ногах подошла к оборотню, сидящему на колоде. Получив короткий утвердительный кивок от Филеас, вытащила из-за воротника длинную цепочку, но снимать крестик не стала, а набравшись смелости, как пловец воздуха перед нырком, шагнула ближе к Беорну. Если он и сделал выводы, на которые показал, что очень и очень способен, то не озвучил их. Кончиками двух грязных пальцев осторожно за края он взял крестик и, поднеся его к глазам, насколько позволяла длина цепочки, долго и пристально рассматривал маленькое распятие. Потом вздохнул длинно и шумно и произнес с грустью в глухом голосе: — Человек тяжелой смерти… Девушки удивленно переглянулись. Но от обсуждения христианских символов, их подобия, понимания или возможности просто догадки проницательного ума удержались обе. — Как называется твой народ? — спросил Беорн, отпустив крестик и снова повернувшись к Филеас. Она глазом не моргнула и выпалила: — Пандарены, — а потом сама изумилась тому, как серьезный разговор она зачем-то стремится превратить в шутку. — Итак, у меня нынче гости. Непростые, — произнес Беорн и уперся руками в колени. — Две женщины. Они несут символ человеческих тягот своему народу. На Севере не известному. Это их дело, они его защищают. Он глянул в сторону перепуганной до бледности Фикс. В его взгляде читалось хмурое, но все-таки одобрение. — Но почему они пришли с гномами? Не самая хорошая компания. — Гномы защищают нас, — быстро ответила Филеас. — Без них мы не прошли бы и двух шагов, а сейчас у нас за плечами треть мира и Мглистые Горы с их обитателями. — Да, и очень отважно защищают, — подала голос Фикс и сама своей смелости испугалась. Тут же отступила на шаг, заодно спрятала за пазуху крестик и даже застегнула верхнюю пуговицу на пальто. Беорн понял ее поведение однозначно. Он для начала заверил их, кратко, но понятно, что лично им двоим в его владениях ничего не угрожает, девушки могут располагаться где захотят с удобством, в котором нуждаются, перед домом есть колодец, а позади сарая — прочее, требуемое, чтобы привести себя в порядок. Сам он пока хотел бы побеседовать с теми, кто заперся в его доме. При этом он все время обращался только к Филеас, говорил простыми словами, почти команды отдавал. За его манерами трудно было не увидеть угрозы. Филеас угрозы не видела. Но понимала, что недооценить проявленное не самым привычным стилем доверие и предать его нельзя. Хоть побаиваясь и с оглядкой, но следовало идти туда, куда говорил хозяин дома, и делать то, что он велел. Злить большого, мощного и тяжело дышащего человека, который при необходимости превращался в жуткого хищника, вовсе не образного, а самого натурального, не хотелось совершенно. Тем более что он не предлагал им наесться ртути под его надзором, а наоборот, был вежлив и гостеприимен… ну вот, как умел. Сказались то ли привычка к ворчливым гномам, то ли изначальное отсутствие претензий и иллюзий, но девушки обе и одновременно согласились на приглашение Беорна осматриваться и располагаться. Они втроем вышли во двор. Оказалось, что, завалившись спать вчера еще до заката, сегодня девушки встречают рассвет в дивном месте. Кроны больших зеленых деревьев, растущих вокруг дома и за изгородью из кустов, пронзали дерзкие солнечные лучи. Небо наливалось светло-розовым, перекликались невидимые птицы. Воздух был свеж, трава поблескивала от росы. — Если в доме будет тихо, заходите, — сказал Беорн и пошел к навесу над широкой дверью входа в дом. У порога его ждала кошка — та самая, разбудившая девушек в амбаре. Сейчас, при свете утра, они разглядели, что шерсть у нее не темно-коричневая, как казалось в темноте, а золотисто-рыжая. А сама кошка не такая уж и большая, как померещилось с испуга в той же темноте. Беорна тоже удалось рассмотреть в красках и формах, как вчера медведя на поле перед домом. В человеческом обличье Беорн оказался высоким крепким мужчиной, с короткой мощной шеей и длинными руками, которые заканчивались массивными кулаками. Про такие говорят «ударит — пришибет и корову». После того, как Беорн все тем же длинным тесаком поддел балку, запирающую входную дверь в дом, и скрылся внутри, девушки, под управлением Филеас, принялись исследовать территорию двора. Зеленый забор огораживал землю площадью с три типичных дачи. Хозяйство было представлено тем, что Филеас по итогам наблюдений назвала «мед, тепло и молоко». Первое являлось четырьмя длинными рядами пчелиных ульев, грубо, но крепко сколоченных; в их внешнем виде чувствовалось отсутствие стандартов и промышленного производства. Теплом Филеас обозвала небольшое стадо овец, которое девушки обнаружили в углу двора, за невысоким загоном; рядом стоял сарай, где хозяин держал с десяток коз — они признались за поставщиков молока. Из-за одного участка изгороди, с высокой дверью, доносилось тихое ржание и топот множества ног. Там находились лошади. Девушки какое-то время стояли возле загона для овец, смотрели на кудрявых добродушных животных и пытались поспорить друг с другом — те ли это овцы, что по книге помогали Беорну вести хозяйство, накрывали на столы и зажигали свечи. К ним откуда-то пришла большая серая и очень лохматая собака. Она уставилась на них с явной готовностью укусить, но все-таки с вопросом на морде и осторожностью в каждом движении. — Нам разрешили тут находиться и располагаться, — уверенно сказал Филеас, словно бы собака ее о чем-то спросила или сделала замечание. Собака успокоилась, повиляла хвостом. Потом ушла куда-то за еще одно строение, в нем хранились поленья. «Второе тепло», — назначила Филеас и после этого направилась обратно, к колодцу, стоявшему под раскидистым деревом перед длинным хозяйским домом. В доме было тихо. Они набрали воды в деревянное ведро, взяли из рюкзаков полотенца и ушли за сарай. Складные зубные щетки хранились в одном из карманов куртки Филеас, вместе с двумя маленькими дорожными тюбиками зубной пасты. Мелкие предметы гигиены Филеас держала при себе всегда, даже если собиралась выходить не дальше супермаркета. В любых, пусть и в предсказуемых ситуациях женщина будет себя нехорошо и неудобно ощущать без носового платка, зубной щетки, расчески, зеркальца, зубочисток, пилки для ногтей и обезболивающих таблеток. В куртке, которую Филеас, не проверяя содержимого ее карманов, вытащила из шкафа и надела, чтобы отправиться в странное, но несущее справедливость путешествие, обнаружилось множество мелочей, в основе своей женско-бытовых или медико-первопомощных. Вещи эти были полезны не менее чем крупные походные, нашедшиеся в рюкзаке, собранном для неожиданных случаев. Тем временем день начинался, солнце все больше проникало под густые кроны деревьев, тихонько загудели разлетающиеся на работу пчелы. Стало теплее, и Фикс пришлось сбросить пальто. Сапоги тоже хотелось снять, и было некоторой неожиданностью, что Филеас разрешила это сделать. Фикс умылась и, подставив влажное лицо легким касаниям теплого ветра, чувствовала себя безмятежно и свежо. Рядом хлопотала и суетилась Филеас. К ее хозяйственной возне, ставшей в дороге сюрпризом крайне приятным, Фикс уже относилась как к чему-то должному и само собой разумеющемуся. Однако сейчас она поймала себя на некрасивой мысли о том, что она сама ничего не делает, а только ее охраняют, ее почти умывают, ей готовят, ее кормят, ее удерживают от опасных поступков и при этом… Стоило только Филеас, без малейшей просьбы о помощи, потащить прочь от скамьи к кустам забора большой таз уже ненужной воды, с Фикс слетела вся ее безмятежность. Она осмотрелась еще раз — широко раскрытыми глазами, а вовсе не через поволоку, создаваемую приопущенными ресницами… Ей захотелось немедленно, вот прямо сейчас, сделать хоть что-нибудь полезное, и она даже встала с высокой скамьи, но под босые ноги болезненно подвернулся камешек, и собственные мизерно бытовые заботы вытеснили все прочие мысли. Потом, уже много позже, Фикс мысленно возвращалась к этому моменту, простому, незначительному и бессодержательному, но, тем не менее, показавшему ей себя саму со сторон, с каких ранее ей себя видеть не доводилось — со сторон эгоистических и неправильных, с расчета и почти паразитизма. В тот же момент, стоя босиком на прохладной земле, с пустыми руками, которые ничего не держали и ни для кого ничего не делали, Фикс почувствовала себя нехорошо от этой быстрой перемены личных интересов. Она увидела себя творцом этого мира, но творцом случайным — сделавшим что-то, чего он сам не понял, нынче бездеятельным совершенно, потому что мир в своем творце не нуждался, а сам создатель, оказавшись в своем творении, просто тут находился, возможно, имел перспективу тут быть и что-то означать… Сложную тему можно было бы замечательно обсудить с присутствующей здесь же Филеас — та разбиралась во многом, стало быть, принялась бы объяснять не только, как устроен окружающий мир, но и что собой представляет внутренний мир известного ей человека. Фикс уже почувствовала себя готовой начать «Лорик, ты знаешь, я бы хотела помочь чем-нибудь, потому что…», но Филеас, совершенно не глядя на нее, поставила пустой таз обратно на скамью, выпрямилась и, окинув быстрым цепким взглядом территорию двора, выдохнула: — Так, ладно. Мы осмотрелись снаружи. — Что ты увидела? — спросила Фикс, решив отложить предложение помощи на потом. — Ничего необычного. Но, исходя из внешнего вида хозяина, овец и собаки, в этом доме проблема с расческами. Самое ухоженное существо — кошка, которая занимается сама собой, но больше никем. Все прочие — мечта и кошмар парикмахера. — Думаешь, надо расчесать Беорна? Филеас смерила ее взглядом, каким обычно смотрят на наглецов и безумцев. — Думаешь, ты осмелишься это сделать? — спросила она, не скрывая улыбки. — Он нас не съел. Вряд ли и в будущем закусит. — Рассуждаешь верно, но не в ту сторону, — она заулыбалась шире. — Я говорю о твоей смелости не по отношению к Беорну, а по отношению к Двалину… Или ты считаешь, что не надо бояться, если он окажется… как это поточнее?.. слегка недовольным тем, что ты будешь расчесывать какого-то стороннего мужика? Фикс не успела ответить, как улыбка вдруг слетела с лица ее приятельницы, как всегда бывало, когда тревожная мысль быстро заменяла приятную. Глаза Филеас распахнулись от внезапной догадки, потом тут же сузились, выражая напряженное отношение к новой мысли. — Юльчик, золото мое женское, а скажи-ка мне, когда у тебя последний раз были месячные? — Три недели назад. А почему ты спрашиваешь? — Потому что Беорн много нюхает… Чтобы не спугнуть хитрую цепочку мыслей, Фикс постаралась не двигаться. Она попыталась связать одно с другим, прикинуть, пристыкнуть, добавить и посчитать… И неожиданно у нее получилось именно последнее — посчитать. Понять, о чем думает ее подруга, хотя Фикс всегда казалось, что познавать происходящее через размышления — удел неромантичных особ, а она, вне всяких сомнений, является именно романтичной… — Лорик! — она подняла руку, удивленная своим открытием о себе же и не желающая его терять. — Лорик, а можно я попробую? Получив утвердительный кивок, она неторопливо, словно шла сейчас по первому льду, начала: — Никогда бы не подумала, что от моих критических циклов будет что-то зависеть, но… Ты говорила, Беорн принял нас на самку с детенышем, отчасти потому, что у тебя сейчас… Короче, принял за самку. Меня он назвал младшей, с тебя он сейчас буквально носа не снимает. — И я для него — природный соблазн еще дня на три. — …а потом соблазном стану я, — продолжила Фикс, начиная ощущать легкую гордость собой и своим расчетом. — …и он свихнется от напряжения, — закончила погрустневшая Филеас. — Поэтому не знаю, через какое время отсюда соберутся выдвигаться гномы — нас тут не должно быть уже дня через три. Это воплощение приговорки насчет того, что нельзя дразнить голодного волка… Понятно, что неизвестно, кто будет напрягаться больше — медведь или человек. Понятно, что он нам, скорее всего, ничего не сделает, но проверять его недеяния что-то не хочется. В какой-нибудь другой период, пожалуйста… — …но не в момент совпадения женских циклов. — Чередования, — поправила ее Филеас и протянула расческу. Спорить Фикс не стала, взяла расческу, пригладила ею волосы и, поймав внимательный взгляд подруги, догадалась: — Что? Отрастают? — У меня, конечно, есть перекись, но не хотелось бы тратить ее на твой образ. К тому же, не та перекись. Слабовата будет. Они привели себя в порядок, какой только может навести женщина, готовящаяся появиться в мужском обществе к ритуалу принятия пищи. Есть такое чисто женское желание выглядеть тоже аппетитно и вкусно. Фикс очень волновалась о том, как лежат ее крупные локоны пока еще светлых волос. Пробивающиеся темные корни враз заставили ее позабыть все те важные открытия, которые она делала о себе и о других еще пять минут назад. Филеас, озабоченная своими мыслями и не спешащая ими делиться, все их туалетные принадлежности вытерла и убрала, потом повесила два небольших полотенца на веревку, натянутую между ближайшим деревом и углом длинного дома. — Пусть Беорн видит, что мы приняли его приглашение больше, чем на час, — сказала она, когда слезла со скамьи: иначе с ее ростом она не доставала. У Фикс помощи она снова не попросила. — Пойдем, что ли?.. В доме тихо. Ну, то есть, я слышу, что там разговаривают, но не слышу — о чем. Главное, не орут, не убивают и не едят друг друга. Значит, нам туда можно. Решимость их, а вернее сказать, решимость Филеас, немножко поубавилась, когда девушки вплотную подошли к тяжелым дверям. Толстенные доски, обитые железными полосами, ограждали дом, где жил человек, от мира, где обитал зверь. В случае с оборотнем эта граница имела большее значение, нежели речь шла бы о простом жилище отшельника. Наконец Филеас, отважно выдохнув, потянула двери на себя, и девушки вступили в темное помещение. Сначала они оказались в некоем подобии большой прихожей. В этой части дома было темно и тесно. Стояло, лежало и висело много плохо распознаваемых вещей. Чувствовалась смесь домовитости и отсутствия женской руки. Филеас скользнула вокруг быстрым взглядом и шепотом прокомментировала увиденное: «Барахла, как у жадины на даче». Определение было удивительно точным. Девушки медленно и осторожно двинулись вперед, опасливо косясь на высокие стены, на которых в бессчетном количестве теснились широкие загроможденные непонятно чем полки. Постепенно становилось светлее, но бардак не убавлялся. Когда коридор вдруг кончился, им сбоку открылась большая комната, с выложенным камнем очагом у правой стены и длинным столом по центру. После прихожей, где было боязно на что-то наткнуться, просторное помещение невольно напугало. Первым движением низкорослая Филеас задвинула за себя Фикс, и только потом они обе осмотрелись, куда попали. За длинным деревянным столом сидела вся компания гномов и хоббит с волшебником. Расположившись на высоких скамейках, они выглядели странно и чужеродно, потому что даже у эльфов девушкам не доводилось сопоставлять мебель одной расы с ростом другой — эльфы все-таки выдали гномам низкие столики. Сейчас специальной мебели никто не предоставил. Ни у гномов, ни у хоббита ноги не доставали до земляного пола. Головы и плечи едва только высовывались над столешницей, на которой был накрыт завтрак. Хозяин дома, увидев девушек, прервал свое неторопливый рассказ — речь шла об окружающей местности — и пригласил их за стол. — Не откажемся, — ответила Филеас. Двалин сразу подвинулся на общей скамье, обозначая место для Фикс, и принял вид такой, что ей, как и всем присутствующим, стало понятно, куда она садиться может и должна. Этот момент значил для него немало. Фикс посчитала такое соседство приятным во всех отношениях, удивилась сама себе, что она «посчитала», потом поймала себя на мысли, что хочет спрятаться за Двалином от самой себя, такой расчетливой, и, в конце концов, в совершенно растерянных и растрепанных чувствах опустилась на скамью. Филеас располагаться не спешила, и это не укрылось от внимания Торина, стоявшего поодаль у вертикальной балки, подпирающей потолочную. Сначала она проследила за сестрой, потом сделала короткий жест, который должен был означать «Не отвлекайтесь на меня, пожалуйста», и только после этого забралась на большую табуретку в конце стола. Подобрала ноги и села на пятки, из-за чего, даже при ее маленьком росте, получалось, что сидела она повыше прочих и хоть ширину пальца, но у Фикс выиграла за счет ее более низкой скамейки. Только Гэндальф, расположившийся напротив, находился на одном с ней уровне. Торин с трудом удержался от неожиданного желания улыбнуться и поймал себя на интересе — сколько она может с важностью просидеть в неудобной позе? Он не знал, что Филеас могла так сидеть долго. Ноги у нее не затекали, а вот положение чуть выше остальных она назначила сейчас самым для себя удачным. На того, кто смотрит свысока, нападут с меньшей вероятностью. И если с Фикс было понятно, что ее защищает Двалин даже тогда, когда мир этого не требует, то Филеас, особенно после того, как отказалась от сделанного ей предложения, подумала, что ей никакой защиты не будет, а нападений может и прибавиться. Про тяжелые характеры она знала и помнила. И про их непредсказуемость тоже. На помощь и раньше рассчитывать не приходилось — всегда она была приятным, но сюрпризом. Однако в какой-то момент полное одиночество Филеас отметилось ее же сознанием и закрепилось в нем, а значит, стало преследовать в мелочах и домыслах. Беорна ее высокомерный вид не удивил, а только подтвердил его собственные выводы. Он движением головы показал, что все, находящееся на столе — в распоряжении девушек, и вернулся к рассказу о Диком Крае. Местные опасности для него были делом вполне обыденным, для пришедших — неизвестностью. Ни Фикс, ни Филеас его не слушали. В уже известной им информации они не нуждались, а вот гномы и хоббит внимали каждому слову: и о спускающихся по ночам со склонов орках, и о хищных тварях, наводняющих долины между горами и лесом. Гномы хоть и отдохнули под чужой крышей, и день их начинался с вкусного завтрака, прекрасно понимали, что расслабляться не стоит. Серьезно относясь к каждому предупреждению, они кивали хозяину, про себя прикидывая, что надо сделать, чтобы опасности снизить. Неторопливый рассказ не было нужды прерывать или на него чем-то отвечать, пока Беорн не начал задавать вопросы: — Значит, ваш путь лежит на восток? — Да! — быстро отозвалась Филеас, и своим ответом она опередила Торина, намеревающегося сказать что-то свое. — Отсюда нам надо добраться до Озерного Города. — А потом? — А потом — дальше, — сказал Торин с недовольством. — Но это потом, — продолжила Филеас. — Да и вряд ли вам будет интересен наш дальнейший путь, господин Беорн, если только вы не хотите оказать нам содействие еще и в нем. Хозяин глянул на нее изумленно. Морщины легли на его лоб, когда он поднял густые черные брови. Ни о каком содействии с его стороны никто пока разговора не заводил. И сейчас Беорн был слегка растерян. Женщина, просящая помощи, может получить ее с большей гарантией, чем оказавшийся в похожей ситуации мужчина, и уж тем более чем дюжина потрепанных и хмурых гномов. Женщина, на помощь искренне рассчитывающая и считающая, что все уже решено в ее пользу — оружие весьма сильное само по себе. И даже если у другой стороны желания помочь не имеется, то оно, скорее всего, возникнет на одной только женской уверенности, будто бы желание такое есть и оно само собой разумеющееся. У другой стороны может включиться ответное стремление не разочаровать в ожиданиях, особенно, если эти ожидания позволяют проявиться хорошим, благородным качествам. Главное при таком положении, чтобы вера в помощь не переросла в наглое ее требование. Свою веру во вторую помощь Беорна, о которой он еще не имел понятия, потому что всего лишь оказал первую и то неявно, Филеас закрепила в нем своим дальнейшем молчанием, легкой улыбкой и самым прелестным взглядом, на какой только была способна. Способна она была на немногое и в результате не выглядела даже кокетливо. Однако Беорн кашлянул и повел широкими плечами: — И какое же содействие я могу оказать вам здесь? Филеас, вместо ответа, перевела взгляд на Гэндальфа, предполагая в нем гораздо большее искусство дипломатии, чем в каждом из обычно требовательно настроенных гномов. Только Балин еще мог бы вести себя осторожно, проницательно и ловко. Но она уже понимала, кто в отряде на каком месте — если молчит его лидер, то говорит маг, если молчит маг, то, скорее всего, мага нет. Призывать же говорить об их положении Торина, сейчас выглядящего как сердце грозового облака, решила и вовсе делом крайне опасным. Словно подслушав все ее мысли, Балин, коротко улыбнувшись в белую бороду, глянул на нее, как бы говоря: «Да. Пусть начинает он, а я подхвачу». Гэндальф начал. Он рассказал все, что посчитал нужным, а нужным он посчитал рассказывать (как и было ранее оговорено) только о гномах, хоббите и себе самом. Поведал, что отряд идет из-за Мглистых Гор, что задача — попасть на восточную границу Лихого Леса. Потом заговорил про то, что нынче подземный народ живет далеко клан от клана, и про то, как серьезно гномы относятся к родственным связям. Про то, что дороги сейчас опасны для всех и просто так не пройти даже небольшому вооруженному отряду, куда уж караванам, например, торговым. Про то, как трудно путешествовать любознательному народу, живущему на самом западе и вынужденному в силу разных обстоятельств почти безвылазно сидеть на своих землях, хорошо еще пока благополучных и мирных, но все равно… И про то, что он, Серый Маг, сопровождает в нелегком путешествии представителя западного народа и, как может, помогает гномам, идущим к родственникам на восток. Про Одинокую Гору упоминать не стал. О том, что их всех связывает с девушками, сидящими тут же, не произнес ни слова. Умолчания немного смягчили короля гномов, но Беорну не все понравилось. — Куда вы все идете, в конце концов? — нахмурился он. — На восток, господин Беорн, — вдруг подал голос Балин. Он поймал сердитый взгляд хозяина, с самым многозначительным видом поднял брови и зыркнул в сторону девушек, а потом сказал с нажимом: — Мы все идем на восток. Беорн расценил его слова, его почти уже подмигивания и общее молчание единственным образом: он решил, что гномы не хотят говорить ему о целях своего путешествия при человеческих женщинах, которые в свою очередь открылись ему тоже не в присутствии гномов и разговаривали с ним тогда по-другому, словно без оглядки. — Хорошо, — вздохнул он. — Отложим ваши цели. Размещайтесь, у меня есть где. Пока устроитесь в дальней комнате. Она большая. На чем спать — сами соберете. Из чего — дам. Он поднялся во весь рост. Голова его почти уперлась в потолочную балку, с нее на крюках свисали веревки и тряпки. Цель их вывешивания именно в гостиной над столом была понятна только хозяину дома. С балки на присутствующих, с любопытством невидимых свидетелей, смотрели две серые мыши. Филеас приметила их, но ничего не стала говорить, а только покосилась на рыжую кошку, дремлющую на сундуке неподалеку от камина. Никто ни за кем не охотился, никто ни от кого не убегал. Все говорило о том, что дом вполне мирный, и никто никого не съест. Хозяин выдал гномам немногословные, но понятные указания — где и что они могут найти в его жилище. Сам вышел вместе с Гэндальфом наружу. Сначала их голоса доносились до тех, кто остался в доме, потом совсем стихли: оборотень и волшебник ушли со двора. Довольно быстро гномы сориентировались в делах и рассеялись по территории. Кто-то собирался мастерить матрасы для всего отряда, готовясь к следующей ночи, потому что спать на земляном полу, как в эту, не хотелось. Кто-то устроился у колодца, чтобы натаскать воду в бочки, восторженно ожидая, когда же растопится баня, любезно предоставленная пострадавшим гостям. Не пахни от гномов гоблинским подземельем, вряд ли Беорн расщедрился бы на баню. Но он четко объяснил присутствующим, что гномов он, хоть и не любит, но терпеть еще готов, а вот гоблинского духа чтобы в его доме не было. Мистер Бэггинс полностью разделял общую радость от наведения порядка хотя бы на себе и потому вознамерился устроить стирку. Ему в этом вызвались помогать трое из гномов — Дори и Фили с Кили, которые позже, вопреки опасениям хоббита, вместо того, чтобы устроить из простой стирки развлечение, представление и безобразие, довольно серьезно и слаженно отнеслись к делу. Шуток и подзатыльников друг другу почти не отвешивали, пока в рубахах, с закатанными рукавами, отмывали куртки, кафтаны и наручи от грязи, сажи и черной крови. В большой гостиной, быстро растерявшей почти всех своих посетителей, остались только четверо, и они не спешили ни уходить, ни разговаривать друг с другом. Торин так и стоял, прислонившись спиной к широкой балке, словно бы приклеился к ней. Спина у него болела, голова тоже, но садиться он не захотел, потому что с этого места — как он сразу просчитал, когда вошел — хорошо просматривались все собравшиеся и одновременно дверь и окна. Он был изрядно рассержен, что притупляло боль в спине, но прибавляло в голове. Двалин привык быть рядом с королем, находился с ним и сейчас. А с ним рядом сидела большая белая женщина, неторопливо, со вкусом заканчивала завтрак — творог, смешанный с медом. Гном с удовольствием следил за ее даже самыми незначительными движениями, ее аппетит ему тоже нравился. А краем глаза он смотрел на короля, по привычке. Филеас хотелось выпить. Потому, что она давно не выпивала. Потому что последнее время много думала, много волновалась, боялась и принимала смелые решения. Потому что кружка молока, придвинутая ей вежливым хоббитом, вызвала острое желание получить кружку не-молока. Она сосредоточилась на желании исследовать хозяйскую кладовую и узнать — как у Беорна с медовухой, какого она вида и крепости, так ли сказочна, как местная луна. Она привстала, чтобы слезть с табуретки. Но вдруг Торин именно в этот момент решил заговорить. — Я мог бы обратиться к вам обеим, но уже знаю, кто из вас решает, а кто не вправе, — начал он негромко, но с опасным натяжением в голосе. — Было сказано, что мы пока идем вместе. Поэтому я должен заметить, что разбегаться в разные стороны, по поводу и без него, значит ставить под угрозу мой отряд и всех в нем. — Разбегаться? — переспросила Филеас, опускаясь обратно. Она подумала, что Торин имеет в виду потерявшегося в Мглистых Горах мистера Бэггинса, но это было давно и вряд ли имело смысл обсуждать здесь и сейчас. Тем более, хоббит наверняка уже выслушал что-нибудь нелестное за любое свое поведение. Но она тут же догадалась, что говорит он с ней, стало быть, о них с Фикс, хоть и не сообразила — о чем конкретно. Это заинтересовало ее. Непонимание часто бывает началом любопытства. Торин довольно быстро прошелся насчет необходимости держаться всем вместе, а потом также быстро перешел на личности: — Что бы ты ни говорила о людской обучаемости, порой ваших коротких жизней недостаточно, чтобы усвоить простые истины. — М-м? Попреки? Приветствую… — проговорила Филеас, не сообразив еще, как вести беспредметный разговор, а потом добавила громче: — Какие истины, например? — Например, что не всегда стоит безрассудно рисковать собой и лезть на рожон тому, от кого слишком во многом зависят другие. Она не выдержала: — Ты сейчас вообще о ком и о чем, ваше величество? — О тебе и о твоем поведении вчера, перед медведем. — А что я сделала с медведем? — Ты допустила ситуацию, когда он мог бы что-нибудь сделать с тобой. И не просто допустила, а вызвала. И втянула еще и ту, за которую отвечаешь. — Мне казалось, я защищаю обеих. — Могу еще понять, когда человек со страха творит что угодно, сам не знает что. — Я не была напугана, — тихо заметила она. — Не сильно. — Я бы посоветовал тебе проявлять показательное отсутствие страха в других местах. Нет смысла делать вид, будто не боишься, и лезть навстречу опасности, когда есть возможность уберечься. Этой возможности надо чаще следовать, чем ею пренебрегать. Особенно тогда, когда сгинуть можешь не только ты… Филеас показалось, что он говорит сейчас то, что знает и очень хорошо знает, но внутри себя сам же не верит. И уж точно не поступает так, как говорит. Когда-то, очевидно, кто-то о нем заботящийся, пытался объяснить ему что-то похожее, и вот сейчас настал его черед объяснять. — Может быть, ты путаешь риск с решительностью? — осторожно спросила она, но поняла, что ее не слушают. Разговор набирал обороты. — Допускаю, что люди рискуют, не думая о последствиях, и уж тем более, не считаясь с мнением тех… — Ну конечно, куда я тут с каким-то людским мнением, когда там своего-то выше гномьего роста, — прошептала себе под нос Филеас, и было большой удачей, что ее не услышали. — …и таким, даже если привести сотни доводов… Ей показалось, что гном переключился на что-то совсем свое и тем увлекся. Она молчала, не зная, как будет правильным поступить: дать ему выпустить пар, проворчаться или же попробовать остановить то, что в ее современности называлось емким словом «наезд». Выбор был нелегким, а рано или поздно отвечать требовалось. Отсутствие ее реакции гном мог бы принять за невнимательность, неуважение или же за худшее — за слабость. Это она тоже понимала… Двалин, почувствовав, что становится свидетелем столкновения двух лидеров, и догадываясь, во что это может вылиться, предпочел переместиться со скамьи за столом к одной из стен и встал там, скрестив руки на груди. Он изрядно переживал по поводу начинающегося скандала. Его жизненного опыта хватало, чтобы знать — разговор недружественно настроенных правящих особ никогда ничем хорошим не заканчивается. И если один из них начинает нападать, то второму честь не позволит не защищаться. Обещалась маленькая битва, могущая перерасти в большую войну. Обычно начинающиеся конфликты при переговорах гасили или королевская выдержка, которая не была чем-то легендарно-сказочным, или Балин, когда выдержки у Торина не хватало. Но сейчас Балин отсутствовал, а будь он, публичных замечаний делать бы не стал. Поэтому Двалин побаивался последствий нынешнего королевского гнева. Нельзя было предсказать, кто первым откажется иметь со вторым дело в любом проявлении. Он очень удивился, когда через минуту к нему подошла Фикс и молча присела рядом, на большой захламленный чем-то сундук. От ее прихода стало так хорошо на душе, что гном даже перестал следить за разговором, вернее, уже выговором, который Торин устраивал Филеас. Причину выговора Двалин не понимал, ведь на его взгляд она сделала то, что помогло избежать опасности не только ей, значит, она сделала все верно. По лицу Филеас Фогг не читалось, насколько глубоко ее цепляют бросаемые слова. Терпение и выдержка у нее были прекрасны. Ее сдержанность заставляла проникаться к ней невольным уважением. Двалин перевел взгляд на Фикс. Она сидела с точно таким же почти бесстрастным видом. Замеченную устойчивость перед трудностями — будь то несущийся на тебя медведь или ругающийся гном — он принял за семейную черту двух внешне разных женщин, отметил это и порадовался. Торин тем временем грохотал: — …у тебя нет даже оружия, я уже не говорю об умении им пользоваться. Твое безрассудство непростительно. — Я понимаю, что ты ругаешь меня за неосторожность, — сумела вставить Филеас, — но скажу, что ты не можешь ругать меня ни за что. После этих слов стало очевидно, что он готов прибить ее на месте чем угодно, но выбрал слова: — А за то, что ты без разведки и опыта пошла в горы и там свалилась, или за то, что, увидев разозленного медведя, даже не попыталась сбежать, я должен тебя хвалить? Ты вообще хотя бы иногда соображаешь, что делаешь и куда лезешь?!. Придется сказать тебе, что наперед лучше будет, если ты начнешь не рисковать, а слушать и смотреть и еще делать что скажут. Иначе сам Создатель не пообещает, что вы дойдете туда, куда собираетесь. При иных обстоятельствах Филеас подчинилась бы этому проявлению его власти, как подчинялась предыдущим. Но сейчас разговор шел не столько о каком-то кратком ее состоянии, сколько о том, чем она живет. Торин нарочно или невольно поставил под угрозу правильность ее выбора и решений и попытался убедить ее в том, быть в чем убежденной противоречило самой ее натуре. В своей собственной правоте и в истинности своих суждений Филеас никогда не желала сомневаться и защищать их стремилась яростней, чем прочие ценности. И то, что они в какой-то момент стали поддаваться ее же над ними размышлениям, тоже могло найти место в ее жизненных позициях… Могло, если бы у нее было время и немного покоя, возможности просто понаблюдать и принять новые обстоятельства — и свои, и окружающие. Могло, если бы никто не совершал нападок со стороны, а Торин совершил и потому выговором он сейчас ничего не добился из того, чего мог бы. Готовая подумать и вывести новые утверждения по своей правоте в одном вопросе, Филеас просто не сумела принять озвученную неправоту в другом и потому мгновенно и несознательно укрепилась во всей правоте, которая была ранее и по всем вопросам. Вместе со вспыхнувшим в ней рьяным упрямством она понимала, что доказать противоположное — то, что неправ он — она не сможет, не задев его честь. Она приняла быстрое решение действовать эффективно, но аккуратно. Спустившись с табуретки, подошла и тихонько прошептала Торину на ухо: «Будешь меня ругать, как собственность, вышедшую из-под контроля, я тебя… возьму, как собственность, вышедшую из-под контроля». Взгляд Торина в ответ полыхнул злостью такой, какая сильнее могла бы быть, только если эти слова услышал бы кто-то еще, кроме него. Он весь напрягся, словно приготовился ударить, но замер, сдерживаясь, и ничего больше не говорил… Двалин наблюдал сотни разных разговоров. Он присутствовал рядом с королем почти постоянно, видел и слышал множество бесед, споров и скандалов. Вмешиваться в словесные драки ему не было нужды или желания. Защита королевской жизни и целостности включала в себя пригляд за тем, с кем охраняемый ругается, но не вмешательство ни по какому поводу, кроме явной угрозы. В тот момент, когда Филеас шепнула Торину что-то, со стороны неслышное, Двалин подумал, что перестал видеть столкновение двух лидеров, а наоборот, стал свидетелем сцены очень личной, можно было сказать — семейной. Возникло это ощущение неожиданно, потому что раньше он не сосредотачивался на своем взгляде на кого-то. Он всегда просто наблюдал, подмечая не больше, чем требовалось от его внешних обязанностей и внутреннего чувства долга. Но вот так, осознанно, не приходилось ловить себя на мыслях о сути. Раньше они если достигались им, то не так остро и быстро, порой приходилось усиленно и долго размышлять. Он прикинул сразу, из-за каких перемен в жизни могло возникнуть это странное чувство почти озарения, и подумал на Фикс — понимание исходит от нее, а он невольно им проникается, хотя они ничего не обсуждают. Очевидно, чтобы понимать что-то не про себя, обсуждать не себя и не требуется. Достаточно вот так, как они оба сейчас, смотреть и слушать. И быть при этом вместе. Им обоим доверяли и те, кто сейчас разговаривал при них, не просили их уйти, хотя присутствие близких, но все-таки посторонних, могло остановить слова, требующие быть произнесенными. Спорящие скорее промолчали бы, как молчал сейчас разозленный Торин. Видя это, Двалин понял еще кое-что, а именно — лучше будет допустить, чтобы гнев все сделал сам, а слова все-таки прозвучали. Не желая своему королю зла, он очень надеялся, что вот-вот уже вскоре Торин взорвется с новой силой, потом они с Филеас переругаются — и тогда все намерения одного насчет другой останутся как были, то есть, перестанут быть. Решив этому не мешать, Двалин отстранился от стены и, молча подхватив Фикс под локоть, вышел с ней через темную прихожую в солнечный летний день, наполненный шумом деревьев, вскриками птиц и гудением пчел, и из-за этих звуков умиротворяющий.