Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Двалин понял верно — разговор действительно продолжился в другом тоне и в других настроениях, когда пошел между оставшимися наедине; им для искренности друг перед другом было нужно всего лишь несколько минут и отсутствие свидетелей. Но с выплеском гнева Двалин не угадал. — Вижу, ты успокоился, ваше величество, — заметила Филеас. Длинно выдохнув, Торин, вместо согласия, опустил взгляд и скрестил руки на груди: — Достаточно, чтобы не хотеть выбросить в окно камин. — Достаточно, чтобы смог слушать не только себя? Он хмыкнул и дернул левым краем рта: — Придется все-таки признать — ты умеешь добиваться того, что считаешь нужным. — Не всегда это происходит с удовольствием, и сейчас ты не дал мне выбора. Мне не нравится, когда на меня орут и когда меня игнорируют. Сначала ты делал второе, потом первое, — Филеас вздохнула и не стала в этом вздохе скрывать своей грусти, — а я предпочитаю нормальный конструктивный диалог. В смысле, предпочитаю договариваться. — Что у нас пока не получается, — метнул в нее Торин. Она пожала плечами: — Ничего не поделаешь, к тому же мы уже говорили о разнице. Когда сталкиваются интересы двух непримиримых сторон, у нас говорят — нашла коса на камень. — А у нас — наскочила подкова на булыжник… — он опустил руки. — Чтобы сейчас эта разница стала немного меньше, объясни мне, почему ты осталась за воротами? Почему остановилась почти под носом у оборотня? Что задумала? — Не задумала, а подумала, что нас не съедят ни в каком случае. Беорн — оборотень, значит, человек. И если принять за вводное условие то, что он не каннибал, получится, он просто не может съесть другого человека. Покалечить сможет, но только если я буду представлять для него угрозу. При этом он медведь, а никто так отчаянно, как медведица, не защищает медвежат. Вот я и изобразила возможное понятное ему положение. Нашу группу он принял за не угрожающих ему своих. Торин какое-то время молчал и смотрел, как она гладит медленным движением свою длинную косу, несознательно хваля себя за ответ и за поступок, а потом покачал головой: — И мы могли бы догадаться о подобном. — Это ничего бы не изменило. Ты забываешь про то, что медведи слеповаты. Беорн ориентировался большей частью на звук и на запах. Когда он вылетел из леса, то услышал вскрик кого-то из вас и побежал на него. А развернулся к нам… Ну, развернулся. У меня тут начался такой период… Короче, он правильно распознал во мне самку, а Фикс истошно и испуганно скулила, считай, приравнялась к ребенку. У вас же не было никаких шансов сойти даже за живых существ. Вернее, Гэндальф еще мог сойти за охотника, а вы… вы приземистые и пахнете железом. Ничего не напоминает? — Капканы, — сказал он. Затем прищурился и уже другими глазами, горящими, но не злостью, посмотрел на Филеас: — Ты заговорила о собственности. — Я заговорила? — Значит, ты согласна принять мое предложение и подтвердить права на тебя, если я их заявлю? Она устало поморщилась, подняла руку в закрывающемся жесте, чуть потерла висок, словно бы он болел: — Как у вас, гномов, все сложно. Предложения, права, подтверждения… — Не сложно. Подумай еще раз. — «Подумай»… Ты говоришь это человеку, которого десять минут назад обвинял в том, что он ничего не соображает. На что ты надеешься, доверяя мне важный вопрос? Торин помолчал немного, потом добавил тихо и медленно, как говорил с ней недавно на поляне: — На правильное решение, подобное тем, которые ты принимаешь, — и, увидев, что Филеас вопросительно изогнула бровь, пояснил привычным серьезным тоном: — Что бы ты ни делала, тебе каждый раз удается продвинуться на шаг вперед к цели. Хотя, причины твоих действий мне непонятны… Она улыбнулась так, что, если бы могла себя видеть со стороны, то в себя же такую, незнакомо мягкую, не поверила бы: — Ты всегда можешь меня просто спросить. Как уже делал и сделал. Как я уже отвечала и ответила. — Но не на каждый вопрос ты можешь ответить. — А ты задавай правильные вопросы. — А ты будь готова отвечать. Филеас огорчилась, увидев, что разговор снова зашел в тупик. Плечи ее поникли. — Мы никогда не договоримся… — Договоримся, — с вернувшейся сердитостью сказал Торин. И двинулся вперед, к выходу из комнаты, желая показать, что разговор закончен. Прошел слишком близко к Филеас, на ее взгляд. Она приняла этот шаг за нападение, за последнее проявление власти и непроизвольно захотела отстраниться. Но он ничего угрожающего не сделал, когда поравнялся с ней. Только горячая жесткая ладонь коротко скользнула по ее руке, будто бы случайно коснулась в простом движении. Приблизился… мимолетно погладил, чуть сжал кончики пальцев. Словно начальник поставил карандашом быструю роспись под черновиком договора. Легкое прикосновение не значило ничего, кроме очень многого, и от него у Филеас перехватило дыхание. Торин покинул дом, не обернувшись. Несколько раз его голос, отдающий короткие четкие указания, доносился до Филеас снаружи. Сама она долго стояла посреди пустой комнаты и бездумно смотрела на яркие солнечные лучи, проникающие в помещение через широкие, но давно не мытые окна. Ей все еще казалось, что он держит ее за руку. С потолочной балки со стуком упала на стол мышь и пронзительно запищала. Отряхнулась от испуга и подцепленных крошек, а потом принялась деловито сновать между оставленными после завтрака кружками и тарелками. Кошка со своего сундука издала томное тихое «мяу-у», зевнула, но даже на лапы не встала, чтобы избавиться от грызуна. Лишь потянулась и зацепила какую-то тряпку, видимо, нужную, чтобы держать кочергу. Тряпка упала на остатки сваленных у камина поленьев. Весь дом символизировал хозяйственность, но небрежность… Первым к Филеас вернулось желание выпить. Поиск кладовой, медовухи и прочего она решила отложить до вечера, когда все найдется само, а вот в ее рюкзаке было заветное, эльфийское, вкусное, способное мгновенно успокоить и привести в порядок все пошатнувшееся. Или другое, любимое, принесенное из далекого, умеющее сумбур мыслей превратить в привычный поток, разметавшиеся чувства собрать и выдвинуть вперед самое родное — уверенность. Успокоить дрожащие руки наконец. Не дожидаясь, что еще может прийти на находящийся в сложном состоянии ум и ворваться в разрозненные эмоции, Филеас поставила перед собой эту спасительную цель — взять и выпить! — и, стараясь не думать больше ни о чем, направилась к выходу. Всего-то ей надо было пройти через темное пыльное помещение, открыть дверь, — и через несколько шагов направо в длинной стене находился вход в амбар. Но очень быстро у нее появилось ощущение, что эти метры она идет по оживленному рынку. Бесшумно возникший хоббит, стоило ей только ступить на порог дома, поинтересовался, что девушки думают насчет стирки — у него там как раз все готово. Филеас ответила, что они сами разберутся. Через два шага на нее налетел спешащий внутрь дома чем-то озабоченный Бофур, но тут же отпрянул так, словно обжегся. Она еще дернулась вперед, чтобы успеть ухватить его за рукав, потому что он чуть не упал, но гном, хоть и сильно выгнулся, все-таки устоял. Пробормотав что-то невнятное, обогнул Филеас кругом и исчез в дверях. Из амбара ей навстречу вышел Ори с охапкой сена. — Это нам для матрасов, — неожиданно смущаясь, сказал он. — Да хоть для подушек, — буркнула Филеас. — Да, и для подушек! — воскликнул Ори, свалил охапку, где стоял, и метнулся в амбар за второй. Потом наконец ушел с целым ворохом. Под крышей пахло разворошенным сеном, в воздухе висели клубы сухой пыли. Филеас хотелось чихнуть, но выпить хотелось сильнее. Она уже нащупала в рюкзаке и потянула наружу округлую флягу, когда вдруг заметила, что в широком дверном проеме сидит и внимательно смотрит на нее лохматая собака. Бросаться или лаять не собирается, но ее любопытный взгляд напрягал. — Передай своему хозяину, — сказала Филеас недовольно, — что женщины расположились там, где они уже расположились. В амбаре. Пусть поспособствует хоть какому-то их покою. Серый пес почесал задней лапой за ухом, сделав вид, что ничего не понимает. Но, как только Филеас отвернулась, поднялся и потрусил прочь со двора. Она попыталась открыть флягу, но оказалось, что заело крышку. Очередная заминка рассердила Филеас невероятно, как всегда злит мелкое препятствие на последнем до цели шаге. Вся растерянность исчезла, сменилась раздражением. Выпить хотелось уже не из надобности, но из принципа. Пришла Фикс. Она остановилась на пороге амбара, обернулась и долго глядела на того, кто находился у ворот — с места Филеас этот кто-то был невидим. Потом зашла под крышу и заговорщицким тоном спросила: — Лорик, меня терзает один вопрос… — Только один? Мне бы твой вопрос. Один не терзает, а просто тащит и волочет. Фикс пропустила это замечание мимо ушей: — Как думаешь, почему Беорн узнал распятие? — Думаю я головой, — отозвалась Филеас, продолжая бороться с неподдающейся пробкой и про себя ругая коварство эльфийских вещей. — И скажу, что ты неправильно истолковала его поведение и слова. Распятие он вряд ли узнал, он просто описал вслух то, что увидел. — И все-таки… — А раз все-таки, — Филеас опустила руки, почти сдавшись в сражении с фляжкой, — то мало ли что у второстепенных персонажей могло насквозить от автора и создателя. Писатель у нас кто? Католик. Визуализатор кто? Не знаем, но все равно, христианин, наверное. Вряд ли вудуист. А создатель? Православная. Ну вот, могло и прошмыгнуть где-то что-то, простое и символическое. — Лорик, ты уверена? — В том, что прошмыгнуло — нет. В том, что могло — да. А что на самом деле — ну как узнаешь? У тебя вот только разве спросить. Так ты сама у меня спрашиваешь. Фикс пальцем указала на ее руки: — А ты что, опять с поллитрой разбираешься? — Я не знаю, с чем я разбираюсь, — тихо ответила Филеас и, окончательно упав духом, убрала фляжку в рюкзак. — Лорик, что-то случилось?.. В этот миг сумрак амбара стал полутьмой, и девушки, испугавшись, резко повернулись к двери. На пороге стоял Беорн — его массивная фигура заслонила дневной свет. — Вам ничего не угрожает в доме, — угрюмо сказал он. — Почему не хотите спать в нем? — Слишком много мужчин, — ответила Филеас. — Близкое соседство с ними для нас неприлично, неудобно и неприемлемо. Беорн выдержал паузу, потом издал короткое хмыканье, означающее «О как, ну ладно», и сказал: — Всем гномам у меня кроватей нет. Одну отдам старику. Вам же — вот. Он немного посторонился, в помещении стало посветлее. В дверном проеме показались два гнома — Нори и Двалин. Они тащили большой, длинный и, по всей видимости, тяжелый сундук. Второй такой же внесли и поставили у общей с домом стены еще двое — Бифур и Бофур. У сундуков были широкие плоские крышки. На один подошедший Ори положил два свалянных из шерсти одеяла. Когда все гномы молча и деловито скрылись за порогом, Беорн кивнул девушкам и сказал: — Если что будет надо — сообщите. Филеас вместо ответа с силой толкнула ногой один из сундуков. Тот даже не дрогнул. — Тяжелый. — Ну да, — отозвался Беорн. — В нем лежит много полезного? Оно вам понадобится? — Нет, не понадобится. — Тогда зачем оно там лежит? Хозяин непонимающе пожал плечами. — Оно там хранится, — ответил он с недоумением. Когда он ушел, Фикс уселась на сундук, стоящий подальше от двери и, соответственно, в более безопасном месте. — Можно, это будет мой? — спросила она, поглаживая обшарпанный край крышки. — Люблю старые вещи. Есть в них что-то… — Сейчас посмотрим, что в них есть, — сказала Филеас и открыла свой сундук. Она вытащила наружу первое попавшееся под руку — большой комок чего-то заскорузлого и непонятного, пахнущего сыро и кисло. Кое-как разогнув, разобрав, выдернув и расправив, она смогла определить, что держит древнейшую рыболовную сеть, застывшую в том виде, в котором ее оставили после использования в последний раз лет эдак… она не смогла предположить, сколько назад. Веревки у сети торчали порванные, распутать ее не представлялось возможным. Выглядел комок ужасно и безнадежно. Пах и того хуже. Дальше Филеас решила не исследовать содержимое сундука, а положила сеть обратно. Скривившись, она еще раз бросила взгляд на кубометр сваленного в кучу старья и проворчала: — Косматый Плюшкин. Потомок Собакевича. — Он вовсе не так жаден и груб, — заметила Фикс из угла. — Ну да, добрейшей души оборотень, — поправилась Филеас. Закрыв крышку, она пожалела, что нет возможности проклеить щель по периметру скотчем или изолентой, но уже вскоре затхлый запах, вырвавшийся из многолетнего плена, растаял. Сундук закрывался плотно, хоть не имел замка, и беспокоиться о том, чтобы спать на чем-то воняющем, поводов не было. Теперь только мысль о содержимом напоминала Филеас о неприятном. Она потерла ладонями о плотную ткань брюк. — Испачкалась? — участливо спросила Фикс. — Принести тебе полотенце? Я могу его намочить. Может, нам что-нибудь надо? — продолжала она, озадаченно оглядывая амбар; в ее интонации напрямую считывалась просьба поручить ей какое-нибудь дело. — Или кому-нибудь… Филеас немного удивилась внезапно проснувшейся в ее приятельнице жажде деятельности, тем более, деятельности хозяйственной. Насколько ей было известно, в их семье заботу по бытовой части брал на себя Валька — человек мягкий, тихий, приятный до скучности и вежливый до пресности. Тем не менее, Фикс вышла замуж именно за него, мужа своего любила, что, впрочем, не мешало ей иногда компенсировать недостаток внимания и эмоций, которые подчас нужны женщинам гораздо больше, чем постоянная забота и улыбчивый взгляд. Приятно, когда тебе приносят чай в постель, а потом рядом ложатся с книжкой или пультом от телевизора, который еще и приглушают, чтобы он не побеспокоил никого. Но иногда хочется другого. Не накала страстей и слез под дождем, не звонков среди ночи и букетов цветов под ноги. Иногда хочется чего-нибудь не знать в следующей минуте. В ней будут те же участники, что и в предыдущей, но хочется просто не представлять, как поведет себя или что сделает тот, кто рядом с тобой. Эта, казалось бы, мелочь, если возникает, то означает, что другой живет своей жизнью, он полон сюрпризов, он — личность и обладает судьбой и взглядами, и можно устать, черпая из его колодца… Мысль о колодце подсказала и помогла. Филеас внутренне улыбнулась, но с самым серьезным выражением лица сказала: — Юленька, мне недавно мистер Бэггинс говорил про стирку и про то, что у них там что-то готово. Наверное, он имел в виду горячую воду. Фикс заметно приободрилась и слезла со своего сундука. — Поэтому, — деловито продолжала Филеас, — если ты согласишься, я бы хотела поручить тебе разведку по этому вопросу. Где какие емкости, как тут с водой, скорость и объемы ее подогрева, куда сливать грязную… — Но у нас нет порошка, — приуныла Фикс. — У меня в рюкзаке есть два куска мыла. Одним мы умывались, второе из спецначинки, хозяйственное. Вот им и постираемся. А то… У тебя на пальто, побоюсь спросить, чьи… кх-м… высказывания. Фикс подошла к пальто, висевшему на крюке у двери, и пальцем поскребла засохшее черное пятно на рукаве. — Нам и самим бы не мешало, — заикнулась она. — Верю, понимаю, уважаю. Вот и узнай ко всему прочему — где какие веревки можно натянуть, где какую шторку можно повесить, где какие тазики и ведра достать. В этом доме я не удивлюсь, если где-нибудь ванна окажется занычена. — Слушаюсь, ваше высочество, преосвященство и маршальство! — Фикс в шутливом жесте приложила руку к голове, проигнорировала скривившееся в ответ лицо приятельницы, потом нарочито старательно копируя солдатскую выправку, дошла до порога, где с не меньшей наигранностью тряхнула светлыми волосами. — Как дети, — почти неслышно вздохнула Филеас, глядя на нее. — Скоро тридцать лет, а мы лишь играем. Все время и во что-то. — Ой, собачка! — воскликнула Фикс, увидев за стеной амбара большого серого пса. Тот поднялся на лапы, выгнулся, подставляясь под гладящую его ладонь, а потом, махнув хвостом, поспешил разыскать хозяина. Он вычислил его быстро, по свежему следу. Беорн наливал воды овцам в длинное деревянное корыто. Пес дождался, когда хозяин закончит и пойдет к колодцу, и затрусил рядом. — Хм… — помрачнел Беорн, когда они дошли почти до дома. — Выходит, что маленькая все-таки высокая… А что вторая? Пес несколько раз мотнул головой, словно бы начинал отряхиваться от воды, но останавливался. — Это уже хорошее известие, — Беорн заметно подобрел. — Еще и хозяйственная… Компания из шестнадцати душ обслуживала себя сама. Уже к полудню нежданные гости рассредоточились по обширному двору, сменяя одно занятие другим, согласно всем нуждам. Воды в колодце хватало, а вот для того, чтобы греть ее в требуемом всем количестве, дров было мало. Хозяин подумал и, запрягши лошадь в телегу, направился в лес, откуда вскоре привез две небольшие сосны. Он долго пилил одну на короткие поленья, но причина его неторопливости крылась в желании быть замеченным за нелегким трудом. Каждый раз, когда мимо него, расположившегося позади дома, проходила Фикс, Беорн старался пилить дерево интенсивней и сосредоточенно выдвигал вперед подбородок, отчего его черная борода топорщилась очень внушительно. Он рассчитывал, что его оценят согласно тому, каким он себя показывает — сильным, заботливым и серьезным человеком. Фикс была первой, кто этих его знаков не замечал. Сосредоточенная на своих делах и задачах, она почти не смотрела по сторонам. Зато Двалин понял намерения Беорна с первой же минуты, и стоило только Фикс войти в дом, чтобы вынести из кладовой несколько старых покрывал, как гном, поймав на ней уже второй долгий и внимательный взгляд со стороны оборотня, больше ни на шаг от нее не отходил. Девушки выбрали себе самый дальний угол большого двора и под раскидистым деревом устроили и душ, и стирку. Для них гномы вкопали в землю несколько жердей, натянули поверху веревки, помогли укрепить занавески из покрывал, принесенных Фикс. Беорн притащил лестницу и приставил ее к дереву в месте, которое ему указала Филеас. Гномы приволокли две бочки и довольно быстро наполнили их водой — холодной и горячей. Им было объявлено, что вожделенную баню все они дождутся только после того, как предоставят необходимое женщинам. Организовав удобный уголок, не просматриваемый ни с какой стороны, девушки готовы были начать раздеваться, но тут вдруг Двалин, который и так последний час маячил под деревом, тщательно изображая непонятно что — не то памятник скуке, не то воплощение слежки, — уселся в выемку у корней дерева и уставился куда-то в сторону длинного дома. Он не двигался и сидел так достаточно долго, чтобы девушкам стало понятно — он будет сидеть так долго и не двигаться. Они переглянулись. — Двалин, а разве ты не пойдешь к своим товарищам? — спросила Филеас, подойдя к нему. — У них там все хорошо: тепло, чисто, весело, отдых. — Я тут… посижу, — огрызнулся гном. — Двалин! — Я посижу. Филеас поймала смущенный взгляд приятельницы, быстрым жестом сделала «уши» и изобразила гримасу недовольства. В ответ Фикс покраснела и, отведя глаза, пожала плечами, мол, «Я ничего не понимаю». Подумав с полминуты, тишину которой один раз прервала крупная пчела, прогудевшая над их головами, Филеас решила действовать аккуратно, но эффективно. И наклонилась к самому уху упрямого гнома. — Двалин, ты настаиваешь на неприличном, — шепнула она. — Раздеваться и мыться под твоей молчаливой охраной будет не только Фикс… но и я. Он дернул головой и напряженно глянул на нее снизу вверх. — Ты будешь об этом знать. Наверняка думать. После этих моих слов — обязательно. Для тебя это воображение в порядке вещей? Ты его переживешь? И сейчас, и… — она подмигнула. — И потом? Двалин посидел еще немного, собираясь с мыслями. — Пойду хозяину нашему помогу, — поднялся и направился прочь. Убедившись, что гном ушел и никто больше не собирается приближаться к их углу, Филеас велела Фикс раздеваться первой. — Давай, Юльчик, возьми во-он те доски, брось под ноги. Все не по щиколотку в черноземе стоять… А я заберусь на лестницу и полью тебе, как один, но сильный душ. — Ведро-то удержишь? — Куда я денусь?.. И когда помоемся, постираемся, переоденемся… Ладно, это все бытовое. А вот потом, на свежее тело. Вернее, в свежее тело… Филеас блаженно вздохнула, представляя себе приятный вкус медовухи и уже этим представлением даря себе половину удовольствия от нее, той, которую еще даже не видела и точно не знала, что она существует. — Юля, как я хочу выпить! Это уже что-то навязчивое… Тут обещается та самая, описанная в книге, медовуха… — А вдруг ее может не быть? — Ну почему это «может не быть»? С чего ей не быть? — возмутила Филеас и затем пустилась в неторопливый разговор: — Будет, никуда не денется… Если же ее еще ненадолго поместить в погреб или в колодец… холо-одная… но это если она крепости, как пиво. А если, как водка… тогда сложнее, но ничего. И вот легкая, прохладная, да после мытья… после бани она совсем хорошо бы пошла, но я как-то бани… а еще после гномов. Мужики. После них чисто не бывает. До?.. — Филеас нахмурилась, задумавшись. — Не, задерживать их тоже неправильно. Как бы ты стала относиться к тому, из-за кого тебе приходится чего-то ждать, а ждать тебе не хочется и вроде бы как ты не должен? Не восторг уж точно. А так — все довольны, всё в порядке… Девушки в тот день еще много говорили, о разном, но старательно о пустяковом и о бытовом. Плескались на свежем воздухе и с улыбками вспоминали каждая свою ванную. Как-то пошутили по поводу стиральной машины с режимом сушки, но решили, что и тут неплохо все получается. День стоял жаркий, и почти вся постиранная одежда обещала высохнуть еще до вечера. Смена белья нашлась обеим, а вот с брюками и свитерами пришлось сложнее, но по счастью среди вещей в рюкзаке мужской сборки нашлось две большие футболки — черные, одинакового покроя и размера. — Мы с тобой теперь хоть немного похожи на сестер, — усмехнулась Фикс. — А то нас за них принимают, непонятно почему. — Отчасти потому, что мы не отрицаем… Хоть разница и налицо. А сейчас еще и на грудь. У меня какая-то палка, наверное, это цифра один. А вот у тебя… — Филеас глянула и помрачнела. — Юль, ты лучше футболку надень наизнанку, а то рисунок как-то на летучую мышь немножко смахивает, но недостаточно, чтобы ею являться. Фикс изучила принт и переодела футболку безропотно. Понять, что гномы почти наверняка в линиях полинявшего рисунка увидят изображение дракона, она сумела и без пояснений. В какой-то момент со стороны длинного дома под дерево пришел большой лохматый пес и принес в зубах плетеную корзину. Там лежал кувшин молока и по несколько кусков хлеба и козьего сыра. У девушек, таким образом, не стало нужды появляться в доме, где хозяйничали мужчины, и где сверкать голыми бедрами они обе посчитали нежелательным. На той стороне большого двора тоже, скорее всего, никто не заморачивался. Фикс очень обрадовалась корзине и с радостью проявила ответную заботу. Пес ушел обратно расчесанный и необычайно довольный. Она потратила на него целый час и едва не загубила расческу, но все обошлось. Вернее сказать, обошлось для собаки, для расчески, но могло не обойтись для Фикс, потому что Беорн, когда увидел пса в новом состоянии и узнал о том, кто на его всегда спутанную шерсть потратил время и силы, лишь утвердился в своем желании определить одну из случайно возникших в его краях женщин в качестве хозяйки этих же краев. Почти до самого заката девушки провели время под большим деревом на краю… они даже полтора часа спорили, как назвать дом Беорна, и в итоге победу одержала Филеас, настояв со всеми возможными аргументами, что жилой дом с хозяйственными пристройками и прочей территорией, стоит называть усадьбой. Деревья и траву отнесли к парковым элементам. Несколько сараев назначили конюшней, хлевом, овином, амбаром, птичником. Последний они не назначили, а определили точно, потому что его было невозможно не угадать по звукам и запахам. Дальше у Филеас закончились названия, которые она могла бы сходу вспомнить, и еще два строения договорились считать просто сараями. Когда пролетающие с приятным гудением пчелы сменились на назойливо пищащих комаров, девушки проверили одежду, порадовались, что обе пары их брюк высохли, и решили, что в доме женское общество уже никому не помешает. Фикс попыталась пошутить: «Не повредит», но ее хорошее настроение осталось при ней же. Филеас ее оптимизм не разделяла, наоборот, при мысли, что обе они сейчас сделают то, что она про себя назвала «возвращаться в сказку», у нее появилась смутно объяснимая тревога. И вернулось ненадолго отступившее желание выпить. Бочки, ведра и лестницу с самодельной ширмой из покрывал они так и оставили на месте. Недосохшие свитера и пальто с курткой сняли вместе с веревками, чтобы повесить все на ночь в амбаре. Обратно шли медленно. Филеас нарочно не спешила, объяснив это тем, что хотела бы еще немного побыть без сторонних взглядов с распущенными волосами и потом не ходить с сырой косой. Фикс подумала немного и спросила, проведя рукой по волнистым волосам: — Может, и мне лучше будет заплестись? Как думаешь — для гномов с их символизмом неуложенные женские волосы могут что-то обозначать? — Я думаю, что больше для них будут обозначать волосы переуложенные. Смену прически они скорее отметят и смогут принять этот факт за что угодно, — ответила Филеас, и ее голос стал глуше и сбивчивей: — Мы их не поймем. Если не скажут. А гномы — народ скрытный, не скажут… до последнего. Фикс остановилась: — Лорик… Ты сегодня сама не своя. Что случилось? Филеас внимательно и долго смотрела на подругу, потом отвела взгляд. — Ничего, — ответила она и в тот же момент подумала, что нелепый, скомканный день, начавшийся с рыжей кошки и намеревающийся, судя по цвету неба над далекими горами, закончиться рыжим закатом, что этот день, прошедший в рваных, ломающихся разговорах уже ничем не удивит ее, а может быть, даже оставит наконец в покое; что уйдут из головы толкающиеся и неуловимые мысли, все смещенное станет обратно простым, понятным и поддающимся объяснению — что всё окажется в порядке… Они достали из рюкзаков запасное (хоть и мужское) термобелье, развесили его рядом с остальными вещами. Филеас, не торопясь, заплетала длинную косу и равнодушно наблюдала за тем, как ее приятельница суетится и вытряхивает пыль из выданных им шерстяных одеял. Фикс выходила наружу и трясла их там, потом возвращалась с одним, брала другое, уходила снова. Ей все казалось недостаточно чистым. — Юля, прекрати маньячить, — не выдержала Филеас. — Не то ты запылишься сама, и тебя снова придется мыть, а уже не солнечно. — Последний раз, — и Фикс снова вышла из амбара, волоча свое одеяло по земле. Филеас на это могла только улыбнуться, вспомнить шутку о том, кто засыпает одну яму, выкапывая рядом еще одну, но тут в тишине летнего вечера, которую не прерывали даже шумные гномы, видимо, занятые чем-то в других местах, заслышались голоса. Слов было не разобрать, но Филеас узнала Гэндальфа и короля гномов. Она четко расслышала только одно «…не сегодня…», а потом разговор совсем прервался. — Милая Фикс, — заговорил Гэндальф с приветливостью. — Как хорошо, что и вы закончили свои дела. Теперь мы все можем собраться за ужином, который устроил для нас гостеприимный хозяин. — Неужели вы ждали нас? Не стоило, право, — по голосу чувствовалось, что Фикс смущена. — Но мы конечно… Уже идем, я только Л… Филеас позову. И вот, положу. Она быстро возникла на пороге, бросила одеяло на колоду рядом с дверями. — Ты готова? Нас уже зовут. — Иди, — ответила Филеас. — Я пока резиночку найду. Куда-то я ее засунула… Фикс кивнула и ушла. Филеас еще какое-то время пыталась порыться в карманах штанов в поисках резинки для волос, но было неудобно держать косу одной рукой и искать второй. Тогда она причислила потерю к мелким расходам и полезла в карман куртки, чтобы взять еще одну из запаса. — Вижу, не торопишься, — раздался низкий сердитый голос. — Что? Никуда не ходишь без личного приглашения? Она вздрогнула больше от неожиданности, чем от страха перед личностью того, кто к ней обратился. Но в ней быстро взяло верх желание съязвить в ответ что-нибудь не менее колкое. — А ты пришел, чтобы вручить мне официальное королевское приглашение на торжество? — Опять что-то не так? — вспыхнул Торин. — Ты желаешь посла со свитой и письмо в сундуке или еще какой-то своей учтивости? Мгновенно сообразив, что где-то перегнула и разозлила и без нее разозленного, Филеас тут же подняла руку в примиряющем жесте: — Нет, не желаю. Меня все устраивает. Просто я удивлена. Немного… Торин тяжело двинулся с порога и с очень выразительным недовольством принялся обходить помещение. — Удивлена? Чем? — мимоходом спрашивал он, осматривая щели в стенах и просветы в крыше. Филеас прищурилась, быстро подвязывая косу: — Ваше величество, ты с ревизией, что ли? Ответом ее не удостоили. Он обошел амбар по периметру, придирчиво изучая все, что считал нужным. Особое внимание уделил дверям — петли и балку даже потрогал. Остался доволен, но уходить не торопился и саму Филеас тоже не торопил, а у нее появилась возможность рассмотреть короля гномов без многослойной и объемной одежды. Торин выглядел гораздо лучше, чище и свежее, чем когда они все пришли в этот дом. На гноме не было ставшего привычным кожаного плаща с большим воротником и пластинчатого доспеха; он остался в длинном, по колено, стеганом кафтане. Вместо широкого ремня, застегивающегося поверх кафтана, темную нижнюю рубаху подпоясывал витой шнур с парой увесистых кистей на концах. По общим линиям Торин сейчас из почти квадратного весь стал более узким, отчего казался немного выше себя прежнего, но остался очень внушительным. В каждом движении еще очевидней стала сквозить его сила, раньше словно спрятанная. «Если когда-то прежде я могла его назвать „кубик из меха и неприятностей”, то сейчас мех он снял», — невесело подумала Филеас. — Мистер Бэггинс обещал рассказать сегодня за ужином об особенностях ширского пива, — сказал вдруг Торин, внимательно разглядывая верхнюю часть дверного проема. Полагалось ответить, но Филеас глубоко задумалась о неприятностях и не сообразила — чем. Потому спросила прямо: — Означают ли эти твои слова, что ты больше не расположен со мной молчать или ругаться? — Все означает то, что ты ему приписываешь. И эти слова тоже, — бросил он в ответ. Она погрустнела и опустила взгляд: — Однако ты сердишься. Неужели все еще на меня? Или мне стоит радоваться, что на тебя свалились другие заботы и ты сердишься уже на них и из-за них? — На тебя я уже не сержусь, — ответил он погодя и более миролюбиво. — Заботы на меня не свалились, они у меня есть и будут всегда… Но наше с тобой непонимание не придает моей жизни легкости. Он сделал несколько неторопливых шагов от дверей к Филеас, которая с самого его прихода не двинулась с места и продолжала стоять возле стены, общей с домом. — Я в своей жизни тоже на порхающую бабочку не похожа, — сказала она, подумав немного и пытаясь подобрать слова, чтобы ему сейчас объяснить то, что себе-то толком объяснить не получалось: — Могу сказать тебе, ваше величество, что если мой отказ тебя обидел, то и твой не остался безответным. Искренность, натыкающаяся на острые копья предубеждений и чужих ограничений, довольно быстро меняется в самой своей сути. Светлое чувство превращается в злость. Эта злость нашептывает мне название моего положения — отвергнутая женщина. — Не надо видеть во мне только короля так же, как не надо пытаться, чтобы я видел в тебе только женщину. И не нужно пытаться меня убедить, будто эти положения одинаковые. Ты знаешь, кто я. Мое предложение не стоит считать безрассудным порывом, потому что для меня не может быть поступков по воле сердца или позыву тела. Ни в чем я не могу нарушить традиции связи судьбы и как ее воплощение — вступление в брак, потому что я во всем подчиняюсь только закону. — И ты знаешь, кто я, — отрезала Филеас, — я живу без твоего закона. Считай, что он сам и его исполнение для меня не важно. Тем более, если ты говоришь, что это исполнение тебя унижает. — Ты отказала мне в предложении быть рядом, я отказал тебе в предложении быть рядом… — сказал он негромко. — Хорошо, что ты понимаешь разницу наших «рядом». И разницу наших обид друг на друга тоже, надеюсь, осознаешь. — Я достаточно хорошо понимаю любую разницу и знаю, что мы смотрим по-разному и видим не одинаковое. Филеас тяжело вздохнула. Торин глянул на нее, цепко и со злой обидой: — Чего ты хочешь? Чтобы я отказался от своих слов? Я уже обещал тебе больше не говорить о неравенстве. Или часть тебя не устраивает? Тебе нужно, чтобы я забрал обратно все слова? Настал ее черед не отвечать. По его случайной подсказке в ней сейчас вспыхнуло быстрое желание сказать — да! да! я хочу, чтобы ничего не было, чтобы перестало быть, чтобы вернулось, чтобы ты ничего не говорил, чтобы не делал никаких предложений принять в жизнь, чтобы ни разу нигде не подразумевалось, что нужно разделить судьбу, потому что… Филеас прикрыла глаза, враз лишившись возможности смотреть на воплотившуюся сказку, полную героизма, символов и разной правды. Но тут же ей не захотелось показаться перед королем гномов слабой, а ни за что иное, кроме как за минуту слабости, свой страх и желание отказаться от всего, что вообще привело ее в этот мир, она принять не смогла. Соображала быстро, как только могла, но не понимала, что мысли ее мечутся беспорядочно и бесцельно. Ей приходили на ум разные слова — отшатнуться, отступить, отказаться. Пусть оно все само, без нее, без них. Само… Но страх слабости победил слабость. Филеас открыла глаза. И тут же встретилась взглядом с Торином, который, оказалось, приблизился еще на шаг. Он смотрел на нее долго. Очень долго и оставалось совершенно непонятным значение сейчас этого взгляда, а в том, что гном смотрит не просто так, Филеас не сомневалась. Ей начало казаться, будто мир бледнеет и расплывается, оставаясь четким только вокруг крепкой фигуры, и она, темная сама по себя, начинает наливаться темнотой еще больше. Одежда, волосы, борода — все словно чернело, подчеркивая, акцентируя мир только на нем самом, на его широком лице, на остром взгляде и на том, что нужно было выдержать этот взгляд, важный и дорогой для обоих, и понять момент, понять его правильно… — Ты смотришь на меня так, словно ждешь от меня какого-то знака, — выдохнула Филеас, удивившись и слетевшим с языка словам, и собственной догадке. Торин коротко сквозь сжатые зубы бросил что-то, словно отшвырнул. Что-то тихое, грубое, неразборчивое, посчитавшееся Филеас гномьим ругательством. Широко и быстро шагнул к ней. Неожиданно осторожно его горячая ладонь погладила Филеас по щеке, он скользнул рукой по волосам к ее затылку. И замер, не отводя меняющегося, теплеющего взгляда. Лицо его просветлело и смягчилось. — …а сейчас, словно ты получил его и… — Да, я получил. Так много и так мало, — шепотом перебил ее Торин. — Ты не отшатываешься. Не отказываешься. Не боишься того, что я мог бы потребовать от тебя ответить за твое предложение быть рядом. Теперь я точно вижу: ты приняла бы и мое… Он прикрыл глаза и прижался своим лбом к ее, жесткой подушечкой большого пальца провел по ее скуле и со вздохом облегчения сказал: — Соглашайся, и у меня будет право на все, что я способен тебе дать. — Я и так дам тебе это право, — ее руки скользнули под распахнутый кафтан, ладонями легли на крепкую горячую спину поверх рубахи. — Иди за меня. — Отдайся. Филеас напрягла пальцы и потянула гнома на себя, совершенно и напрочь позабыв обо всем своем бытовом; ей сейчас казались неизбежными и поцелуй, и близость. Он стоял, как тумба из гранита, не шелохнувшись: — Нет. Не так. Соглашайся. — Нет, — ответила она, пытаясь притянуть сильнее, чувствуя, как под ее ладонями каменеют мышцы. — Так не надо. Соглашайся. — Перестань спорить. — Я не могу. Положение было бы смешным, но его участники оба были серьезными и оба по-своему правыми… Первой шевельнулась Филеас, медленно и осторожно убрав руки. — Мне снова придется сказать, что я подожду, — произнес Торин. — Твое ожидание может проиграть твоему будущему. — Не думай, будто я позволю себе быть недальновидным. Я знаю, что меня может ждать. Но я бы ничего не делал в жизни, если бы ни на что не надеялся. — Мне тоже не стоит приписывать близорукость… Она глубоко вздохнула, споткнулась о надежду в его словах, мгновенно провернула в голове все возможные варианты развития, следующие из ее ответов, из ее поступков, из ее природы, и выдала окончательное очень строгим тоном: — Ты не увидишь меня своей женой. Вопреки ее ожиданию, этот напряженный и стоящий ей немалых сил ответ Торин словно бы не услышал, не принял или не оценил. — Тогда и тебе меня не видать, как собственной… — он неожиданно улыбнулся. — Спины без зеркала. Легкий поцелуй коснулся ее лба, мягкий, целомудренный. Усы и борода, будто насмехаясь, пощекотали кожу. Торин отстранился и, сохраняя на лице ненавязчивую улыбку, вышел, оставив Филеас одну в таком удивлении и состоянии, что если бы он о нем знал, вряд ли оставил бы. Скорее, воспользовался бы ее замешательством, со свойственной гномам практичностью. За ним уже бухнула входная дверь в большой дом, когда Филеас пришла в себя. Вперед других вернулось желание выпить. Ей на лопатки давила стена, по которой очень хотелось сползти, сесть, закрыть голову руками и попробовать найти силы или отказаться от воплотившейся сказки, или вернуться в нее. Филеас постояла немного, рассеянным взглядом скользя по темным стенам амбара, потом все-таки сделала шаг вперед. Медленно направляясь к дому, она тихо заговорила сама с собой: — Так, ладно. Что-то было, примирительное или спасительное, про пиво… М-м, нет, это на словах про пиво, а на столе должна быть медовуха… Так, нужно не забыть, наш народ называется пандарены… Откуда только вылезло? Ух, Антоша, похоже, мне еще и твои игрушки непонятно где насквозили… И нужно держаться подальше от короля, потому что… потому что иначе я с ума сойду. Потому что непонятно, что хуже — мочь и не хотеть или хотеть, но не мочь… Потому что не знаю — хочу я или могу. И что — тоже не знаю. Ко всему неясному ее голову посетила внезапная четкая мысль, и Филеас обрадовалась ей — ее форме и содержанию, словно спасительному чему угодно: — Да, точно! Все просто. Когда накатывает, надо накатить. Она улыбнулась этой мысли и, предвкушая обещанную легкость, которую пришлось ждать целый день, потянула на себя тяжелую дверь. Та поддалась больше упрямству, чем силе.