Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Людям нравится быть уверенными в чем-нибудь; в этом состоянии они лучше живут, и если им что-то мешает, то это уже не они сами. Уверенность укрепляет ими созданную их личную картину мира, придает вес и значение полученным знаниям, пробуждает желание судить и оценивать — что людям нравится делать еще больше. Не важно, откуда в человеке возьмется уверенность — возникнет ли она изнутри, путем самовнушения, или появится со стороны, помимо воли, — в любом случае убежденность в каком-то знании упадет зерном на благодатную почву и там прорастет, потому что человек сам будет хотеть чувствовать себя в чем-то уверенным. Уверенность в правильности своих мыслей и поступков будет тем сильнее, чем больше мнение человека на какой-то счет совпадет с его желанием на этот же счет. В случае крайнего мнения и неудержимого желания уверенность может превратиться в фанатизм, ужасные последствия которого известны не только в отдельно взятой стране, но и в любом другом месте мира в любую эпоху его развития. Контролировать уверенность может только ум. Он выступает естественным врагом фанатизма и может сдерживать в людях уровень веры в их правоту, сдерживать ради их же блага, не давать их вере ослепнуть, потому что в простой уверенности человека ждет спасение, а в излишней — погибель. Чем умнее человек, тем над большим он способен размышлять и тем с большей критичностью он умеет воспринимать свою картину мира, состоящую из набора личных или общественных убеждений, суждений и толкований. Но и с критическими размышлениями надо быть осторожным. Критиковать все подряд не менее опасно, чем не критиковать ничего. В первом случае человек перестает воспринимать что-либо, кроме себя, во втором — он не способен видеть себя самого, потому что его ум перестает замечать его жизнь. Уверенность — это очень сложное состояние. Его нельзя терять, ведь разуверившийся человек перестает чувствовать себя частичкой некоего всеобщего движения к истине. Но и твердо полагаться на него тоже не стоит, потому что рано или поздно может выясниться, что уверенный человек ошибался, а это для человека один из самых неприятных сюрпризов, попадающихся на жизненном пути. Как говорилось в известных всем с детства задачах про таинственные пункты А и Б: кто выходит из одной точки, приходит в другую. Кто стартовал с уверенностью, финиширует в сомнениях; кто поначалу был сомневающимся, тот закончит уверенным. Часто ходят по кругу, но, как и на любом пути, на этом тоже можно сбиться и прийти не туда, куда хотел. Заблудиться и потом заблуждаться несложно, иногда даже удобно. Главное, вовремя успеть понять с помощью ума — истинно ли то, во что человек верит, и как далеко он зашел в своих убеждениях. Уверенность в чем-то и истинность этого — две точки, разнесенные между собой очень далеко, хоть их и легко спутать. В пространстве между ними, как на широком плато, дуют сильные ветра и, блуждая там, можно подхватить целый ряд болезней духа, в частности простуду, называемую сомнением. Эта простуда может оказать совершенно непредвиденное воздействие на человеческий ум: заставить сомневаться в очевидном, подвести к святой вере в бессмыслицу, сформировать в чем-то новую уверенность, начать менять ее или уничтожать. Здесь тоже всё выбирает и контролирует ум, который стремится не только прийти к истине, но еще и по пути не поддаться на разного рода провокации. А они непременно будут, потому что пока человек живет и критически определяет для себя, где он прав, а где просто уверен, пока под воздействием работы по решению бесконечных задач его ум превращается в мудрость, — весь окружающий мир норовит сообщить, через знаки, символы или напрямую, что человек ошибается. Ошибка есть не что иное, как неверное называние пунктов в задачах или, иначе говоря, подмена правды верой. Истинное положение дел и вещей может оказаться вовсе не таким, в какое человек верит. А правду он просто может быть не готов принять, сколько бы ни ходил между двумя точками. По результатам пройденного пути, к выводу о собственных ошибках может прийти не только человек, но любое живое существо, у которого есть ум, разум или миропонимание. В Диком Краю, в доме оборотня, такое обитало уже несколько лет. У существа имелись свои уверенности. Одна из них была в том, что жить оборотню одному до самых его последних вздохов. Одному человеку во всем огромном, населенном разными животными доме. Здесь не было женщин. Рыжая кошка, сколько здесь жила, не видела ни одной. Но она женщин помнила. По жизни, оставшейся в далекой человеческой деревне, где жили ее предки и она сама. Где жили бы и ее дети, и их дети, если бы люди не забрали ее первых котят. Вернувшись однажды из курятника, где иногда удавалось полакомиться разбившимся яйцом, и не обнаружив на своей подстилке ни одного теплого родного комочка, она долго ходила, искала, звала. Попадалась под ноги тем, про кого уже подозревала недоброе дело. В том углу, где она родила, запах ее детей оставался дольше всего, но и он с каждым днем истончался. Потом остался только ее запах. Позже хозяин поставил в угол на хранение свои сапоги. Тогда рыжая кошка поняла, что жить в доме, где жили все ее предки, лично она не будет… Сама судьба привела в деревню высокого могучего человека. Кошка видела его впервые, но, заметив, как его принимали, быстро поняла: человека в деревне знают. Не любят и побаиваются — это было слишком хорошо видно по тому, как в его присутствии люди ходили, как смотрели, дышали и начинали пахнуть. Побаиваются, однако это не мешает им человека признавать и меняться с ним своими вещами, ценность которых кошка не понимала, на мед, который она не любила. Он провел в деревне всего один день, посетил несколько домов, в том числе дом старосты, где на дворе жил совершенно невыносимо для ушей тявкающий пес. Человек ушел так же, как пришел: неоседланная лошадь тихо и послушно вышагивала рядом с ним, а он даже не собирался садиться верхом. Рыжая кошка увязалась за этим косматым и хмурым человеком, не спрашивая разрешения ни у кого. Только напоследок пролезла в дыру в плетне у дома старосты и издалека мяукнула псу, что покидает деревню. Тот залился приступом очередного полувизга-полувоя, и кошка уверилась, что поступает правильно, оставляя здесь и этот невыносимый шум тоже. Стремясь не сильно отстать от уходящего на север человека, который если и приметил ее, мелькающую рядом с тропинкой, то не подал вида, она, никогда не оставлявшая дом надолго, быстро начала уставать в дороге. Солнце успело сесть, тропинка почти растворилась в лесу: сюда деревенские не заходили, даже охотники промышляли южнее. Деревья начали казаться выше и опаснее, кусты все чаще вырастали на пути, кто-то пугающе кричал из густых ветвей. Особенно трудно стало перепрыгивать через ямки, и, миновав очередную, кошка, очутившаяся впервые в лесу ночью, поняла, что сил на возвращение у нее больше нет, но и вперед она тоже идти не может. Она совсем выбилась из сил и в мягкой мшистой ложбинке возле какого-то дерева улеглась, обняв себя хвостом. Ей стала безразлична собственная судьба, но она не горевала, потому что верила — она сделала то, что едва ли осмелилась сделать бы домашняя кошка, привыкшая к миске молока, теплой печи и пинкам хозяина. Она ушла от всего в никуда. И потому с ней не может случиться ничего… Он вернулся быстро, кошка даже не успела окончательно или напугаться, или уснуть. Вернулся медведем, но она его узнала, хоть он и пах по-другому. Долго стоял над ней у дерева, шумно принюхивался, а потом его тяжелая лапа тронула ее в приглашающем жесте. Он позволил забраться к нему на широкую спину, и с рассветом они не спеша дошли до его дома, где она осталась в качестве, которое никто не оговаривал, но все принимали. Тут не водилось котов, от которых можно было родить еще детей. Но тут не жили те, кто мог бы этих детей забрать. Здесь не требовалось ловить мышей, нашедших себе приют под этой же крышей, не надо было ненавидеть себя за тот писк, какой они издавали, умирая в ее когтях — миску молока здесь можно было получить, никого не убивая. Какое-то прошлое осталось с кошкой. Иногда она поддавалась странному тяжелому чувству, и тогда домовые мыши из соседей превращались в еду. Но ей не нравилось их такими видеть, потому что она считала их своими, как думали здесь все друг про друга. Она принимала правила нового дома и хозяина и потому уходила в окрестный лес, охотилась там на мелких грызунов. Обычно, от первой же сожранной полевки, безумное чувство отступало, и кошка, успокоившись и присмирив в себе охотника, возвращалась в дом, к теплому очагу и мягкой подстилке. В очередную вылазку за ограду большого дома, в одну из холодных зимних ночей, когда все грызуны попрятались, и кошке пришлось ради успокоения себя долго блуждать в поисках хоть чего-то, подходящего на звание добычи, она столкнулась с хозяином, бродившим в этом же лесу. Хозяин тоже ее заметил. Он был не в коже, а в шкуре и, крепко вцепившись огромными зубами в шею оленя, тащил это уже мертвое тело куда-то вглубь леса. С убитого оленя капала кровь. Снег, серый при слабом свете луны, становился черным. Кошка наелась тогда этого снега, холодного, невкусного, но потушившего в ней тяжелое желание. Потом вернулась в дом, проскользнув через амбар, заваленный сеном до самой крыши. Внизу, в общей с домом стене, имелась щель, в которую можно было пройти, только если ты маленький и гибкий. Через эту щель кошка любила лазать в дом, а в большие оббитые железом двери входила только при хозяине, если и он заходил. Тем летним вечером ее вновь поманил дурманящий зов — встать и пойти, напиться чьей-нибудь крови, немного разбавить в еде бесконечное молоко… Кошка привычно перед уходом обошла весь дом и, осторожно миновав все, что когда-то цепляла, а оно с грохотом падало с бесчисленных полок и сундуков, просочилась в щель на сеновал. А когда возвращалась той же дорогой, насытившаяся неосторожной мышкой, неожиданно наткнулась на двух спящих женщин. Поначалу она изрядно напугалась, решив, будто за ней пришли те, кого она оставила в деревне, ее прошлые хозяева. Но быстро убедилась, что это не только не те, но и вообще совершенно другие. Эти даже дышали иначе — словно бы не боялись никого потревожить своим присутствием, словно бы им не грозило быть ушибленными тяжелой рукой за то, что раздражительно себя ведут. По этим двум сразу было понятно — они дышат, спят и живут так, как хотят, а не так, как следует бояться. Этим они чувствовались слишком чужими, и, прежде чем привыкнуть к ним самим и к их манерам, которые они проявляли даже во сне, кошка провела возле них полночи, наблюдая. С рассветом, она уверилась, что, если женщины, непонятно откуда взявшиеся в пустующем до сенокоса амбаре, и представляют угрозу, то лишь кому-то вроде тех же мелких грызунов. Они проснулись, и у кошки появилась возможность изучить их в бодрствовании. Держались они хорошо, хоть и волновались. Не угрожали никому, даже себе. Вежливо здоровались, не навязывались, не разводили грязь, не норовили наступить на хвост и вообще понимали независимость другого живого существа. Их можно было впустить. За один день рыжая кошка успела полежать на коленях у каждой из пришедших женщин, напроситься, чтобы ее погладили обе, — и сравнить ощущения. На одной женщине было мягко, от второй веяло приятным теплом. Потому кошка так и стала их называть про себя — мягкая и теплая. Ей понравились обе, но особым вниманием она все-таки отметила теплую. Та гладила не назойливо, хоть и уверенно. Однако за этой ее уверенностью, которой она наполняла каждый свой вздох и движение, пряталось что-то, за что ее хотелось пригреть и утешить. Во второй прослеживалась какая-то… только к вечеру первого дня кошке удалось выйти хотя бы на ощущение слова, в животном языке не имеющегося, а у людей называемого «превратность». Гномы, возникшие еще более неожиданно и расположившиеся аж в доме, вызвали у кошки совсем другие чувства. Они были неудобными, как только может быть неудобной мебель, вдруг удвоившаяся в количестве, а потом ожившая. Тумбы, сундуки, комоды и ящики будто бы встали на крепкие ноги и принялись сновать по дому, где кошка уже привыкла, что большие вещи неподвижно стоят на своих местах. Был среди них один не столь громоздкий, он больше напоминал табурет. Возле его босых ног можно было хотя бы пройти и не рисковать хвостом или лапами. Он даже уступал дорогу. По итогам всех наблюдений за всеми незваными гостями, после всех раздумий и сравнений, в кошке по отношению к теплой возникло почти материнское чувство, и она решила, что будет держаться к этой женщине поближе, по крайней мере, пока хозяин разрешает им всем у него оставаться. Поэтому, когда веселый и пьяный первый вечер отшумел свое, когда стих гул гномьих песен, от которых шерсть поднималась на затылке, когда наступила тишина и покой, а все разбрелись по своим подстилкам и одеялам, кошка пошла именно к теплой женщине, чтобы посмотреть и послушать внимательней — какая та, когда спит, себя отпуская. Теплая, сжавшись на крышке длинного сундука и обняв моток шерстяного одеяла, в тревожном сне с кем-то разговаривала. Возможно, с собой. Не все слова были кошке знакомы, да и не все произносились. Теплая бормотала что-то насчет собственной правоты, потом, сжав зубы в приступе сонной злости, твердила про истинность какого-то канона. И уже к рассвету, немного успокоившись, она чуть слышно у кого-то спрашивала насчет спора, который никем не ведется… иногда повторяла бессмысленное и, кажется, уже совсем в бреду: «На том стою и не могу иначе… не могу иначе… не могу… не могу». Кошка решила, что она все услышала, хоть ничего и не поняла, потом впрыгнула на сундук и подлезла теплой под бок. Та почти сразу успокоилась. Руки ее, легкие, ленивые, обняли кошку, прижали к животу. «Наверное, у нее тоже кого-нибудь отобрали», — подумала кошка, а потом уснула сама, убаюканная непривычно смелым дыханием чужой, но теплой… Если прошлым утром рыжая кошка разбудила этих женщин своим взглядом, то сегодня они буквально растолкали ее саму. Оказалось, что вторая трясла эту нервную за плечо. Вместе с кошкой трясла, между прочим… И делала это до тех пор, пока та, все еще крепко спящая, не проговорила спросонья: — Юля, ты мне ответишь… — голос ее был глухим и словно чужим. — Юля… Стоит ли хранить все первоначальные цели или все их заменить: идти не туда, спорить не о том, защищать не тех, приговорить других? Но произнесла она это так невнятно, что расслышать и разобрать могла только чуткая кошка, притиснутая к теплой груди. В результате же не понял никто. — Лорик. Лорик, что ты бормочешь? Что случилось? Ты разговаривала во сне. — Что? — ответила теплая, чуть погодя и уже четче. — Я разговаривала? — Да. — А с кем? И о чем? — Не знаю. Не разобрать. — Тогда какого…? У людей для перехода из мира грез в настоящий иногда проходит непростительно много времени, и кошке в какой-то момент надоел бессодержательный разговор этих женщин: они долго ходили по кругу, пытаясь выяснить — кто кого и зачем разбудил, кто где спал, кто когда куда вчера лег и кто почему вечером себя как-то вел? Кошка и без людских выяснений все знала, потому что видела. И фыркала, пока умывалась, слушая их беседу, по ее мнению, глупую. Вчера в доме хозяина было бы интересно, если бы гномы не пели свои ужасные песни. Но их слушали все, в первую очередь сами гномы, и на время, пока пели, хотя бы не бегали никуда, грохоча своими тяжеленными сапогами и сотрясая весь дом и все в нем предметы. Сладкий напиток, который хозяин делал сам, не нравился кошке ни на запах, ни на вкус, но люди его любили. Он расслабил гостей, показался улыбками на их лицах. Она лежала у камина и смотрела на то, как пришлые меняются. Старик в сером усмехался в седую бороду, и постепенно его смешки становились все продолжительнее и громче, а сам он — словно бы серее и седее. Странное босоногое, но по всем проявлениям очень домовитое существо кошке и нравилось, и одновременно настораживало. От существа несло какой-то плохо различимой тенью, неуловимым сквозняком, впрочем, с ним самим не связанным. Но потом босоногий совсем подобрел и повеселел, и тогда она даже нашла его в чем-то приятным; особенно ей понравился его голос, в нем никакого сквозняка не слышалось. Кошка долго думала над этой приятностью, а затем поняла — ей было бы любопытно посмотреть, живут ли ее сородичи у таких, как этот босоногий. Потому что если живут, тогда не стоит ей сейчас уверяться, будто весь его неведомый народ таит в себе опасность. Мягкая растворилась в окружении. Она была частью всего и всех — улыбчивая, предупредительная и гордая, отражающая и располагающая. Там, где ей было надо. Кошка уловила в ней эту черту лучше прочих, потому что разглядела в ней саму себя. Она могла бы огорчиться от сходства с человеком, наверняка нахлынула бы неприязнь к себе, и послышался бы снова зов в лес, но тут, словно угадав, опередив и оградив, теплая подошла к сундуку, стоящему возле камина, взяла кошку на руки и уселась на этот сундук с ней в обнимку. И погладила, как может погладить только женщина. Неприятные ощущения ушли, не успев приблизиться. Легкие руки, с удивительно чуткими пальцами, перебирали шерсть на затылке, пробегали за ушами, скользили по шее так, что хотелось развернуться и подставить живот. Но развернуться кошка не могла. Даже поднять головы не могла. Потому что каждый раз, когда поворачивалась и открывала глаза, то видела, как один из гномов, вставший у балки, подпирающей потолочную, буквально прожигает невыносимым взглядом их обеих. Потом, присмотревшись осторожно, кошка догадалась, что глядит он только на теплую, а той вообще непонятно как удается выдержать его взгляд, похожий на пожар. Этот гном пил и смотрел в их сторону все чаще. В кошке от его сначала взгляда, а потом и присутствия проснулся необъяснимый страх, напряглась шея, захотелось вытянуть лапы, показать когти. Но она тут же уловила, что теплая ее страха не разделила, а наоборот, плавным движением пригладила поднявшуюся шерсть, призывая успокоиться. Тогда кошка решила, что рядом с теплой не стоит бояться ничего, что исходит от этого гнома — без нее жуткого, как бросающийся на добычу варг, от которого только на дереве и можно уберечься. Теплая пила и не менялась — сидела молча, дышала спокойно, гладила неторопливо. Хозяин пил и дважды пытался завести разговор с мягкой, но каждый раз перед ним вставал еще один гном, единственный обладатель лысой головы. Он тоже пил и с каждой кружкой все ближе подсаживался к мягкой и все грознее смотрел на хозяина. Остальные просто пили. Веселились, шумели, пели, смеялись и снова пили. Старик пристально следил за общим весельем, и это поначалу насторожило также наблюдающую кошку, но она была привыкшая к дому, где за происходящим следит не одна пара глаз и ушей, а несколько и одновременно, и потому внимание бородатого старика ей не показалось опасным. Пригревшись и разомлев на коленях у теплой, кошка даже перестала злиться на шум, наполнивший обычно спокойный дом… Когда, поднявшись утром, женщины умывались у колодца, часть из вечерних событий они обсудили между собой. Кошка, попив немного холодной воды из ведра, внимательно их слушала. Оказалось, они не заметили и половины того, что видела она, пока сидела в одном углу, принудительно прикрывала глаза и даже дремала. — …а когда мистер Бэггинс предложил тебе что-нибудь спеть, ты заявила, что не собираешься ничего ломать, мол, и без твоего творчества тут все перекошено, — закончила свой рассказ мягкая. — Странно, я вроде и пила мало, а как-то вот этого не помню… Ох, натестились, еще один коварный напиток… Хотя, если вспомнить Ривенделл и Линдира… Петь-то тут, похоже, можно. Простые слова без музыки безопасны, но… надеюсь, никто не захотел выяснить, что я имела в виду, когда отказывала хоббиту? — Ты выразилась так, что каждый что-то понял. А кто не понял — тот не вспомнит, чего он не понял. Медовухи вчера было много. — Да уж, Юль. Занятно вышло — я так хотела забыться, что полвечера забыла. — А что ты помнишь? По тому, как теплая длинно вздохнула, кошке сразу стало понятно — она помнит только гнома, который на нее смотрел. — Просто ужин. Все пили и разговаривали. Ничего особенного, — ответила она и ушла, оставив мягкую в легкой обиде, потому что ей, по всей видимости, хотелось продолжить разговор. Потом был завтрак, который по большей части собрал босоногий — его называли двойным именем, Бильбо Бэггинс. На завтраке кошке удалось поживиться и вкусной едой, и всеобщей лаской. Хозяин вышел к столу одним из последних, он выглядел расстроенным, но спокойно разговаривал с каждым. Даже обмолвился парой слов с лысым, хоть еще вчера чуть с ним не подрался. Но вчера же они сумели объясниться. «Понимаю. Так тому и быть», — сказал тогда хозяин. Сегодня лысый гном выразил ему дань уважения, кивнув чуть ниже, чем он обычно дергал головой. Потеряв из вида теплую, опять куда-то ушедшую, кошке пришлось разыскивать ее по всему дому и двору и даже подойти к отвратительно пахнущему загону с овцами. Но потом она обнаружила, что мягкая тоже ее ищет, и они принялись бродить вместе. Теплая женщина нашлась на скамейке позади дома. Она ничего не делала, просто сидела и смотрела на мелькающих то тут, то там гномов. Двое из них, более проворные и с самыми короткими бородами, шустро кололи на дрова то, что вчера напилил хозяин. В отдалении, между большими деревьями, неторопливо и тяжело прохаживались трое — вчерашний гном, смотрящий пожаром, еще один, с восхитительной белой бородой, только увидев которую кошке сразу захотелось отделить ее от гнома и заполучить себе в подстилку, и высокий старик в сером. Сквозь шум летнего дня, шелест листвы, гул пчел и удары топора до чутких кошачьих ушей из их разговора долетали только отдельные звуки. Нужно было выбирать, идти к этим троим или нет. Рыжая кошка недолго думала, чтобы решить — лучшим будет, если она станет прислушиваться к той беседе, за которой будет приятнее следить. И она забралась на колени к теплой. Та вежливо расставила руки, позволив улечься. Мягкая присела рядом на скамью. Послышался скрип деревянных досок. — Вот ты где, Лорик! Обыскалась. Думала — ты где-нибудь пьешь и разглагольствуешь, а ты сидишь и молчишь. — Я думаю. — О чем? — Просто думаю. Смотрю и думаю. Вот о них. Теплая дернула головой в сторону молодых гномов, вздохнула. Кошка почувствовала, как пальцы вдруг из чутких стали цепкими и сжали ее загривок. Интерес заставил остаться в прежнем положении, чтобы дотянуть до важного. Потом теплая повернула голову и все-таки посмотрела на трудящихся у колоды гномов. Они уже сменились — теперь черноволосый подавал и собирал, второй размахивал топором. Посмеивались над чем-то. — Молодые… дурни. — Ты словно бы их жалеешь, — тут же отозвалась мягкая. Ей не ответили, и когда кошка, устав ждать, посмотрела наверх, то увидела, что теплая женщина сидит с закрытыми глазами, ее лицо спокойно и ничего не выражает, полно отчужденности, словно бы она сама куда-то ушла, а тело оставила здесь, на этой скамье. Только мерное дыхание выдавало в ней живое существо. Они все просидели так долго — в молчании и неподвижности. Солнце уже висело высоко, и кошка с удовольствием переползла с колен на скамью, где растянулась. Но не уходила. Ей было нужно и важно понять, о чем говорят эти женщины, и, следовательно, понять их самих. Трудолюбивые гномы закончили колоть дрова и ушли куда-то за деловитым Бильбо Бэггинсом. Два гнома и старик, от еле слышного разговора дойдя до громче прорывающегося спора, вернулись в дом. Наверняка продолжили ругаться там. Кошка была уверена, что за ними с потолочной балки есть кому наблюдать. И тут вдруг заговорила теплая: — Юля, я бы хотела немного отвлечься, отойти, отстраниться от всего, что можно принимать бесконтрольно и близко, и сказать, вернее… спросить… Если пытаться рассуждать об авторстве, о создании героев и прочем таком… творческом… как думаешь, насколько сильно персонаж может быть далек от авторского о нем представления? — Настолько, насколько он может быть далек от любого другого представления, — ответила мягкая, называющаяся Юлей. — Но ты сама меня в этом когда-то убеждала, почему сейчас спрашиваешь то, что знаешь? — Потому что я наблюдаю «он-не-такой» в воплощении и в действии. — Кто и какой? Лорик долго молчала, задумчиво глядя перед собой, прежде чем произнесла: — Ладно, оставим это. Извини, я сейчас сама не понимаю, что думаю и говорю… Он есть такой, какой он есть. — Лорик, ты о чем? Говори, пожалуйста, конкретнее. — Конкретнее… — теплая устало потерла переносицу. — Надо определиться с базой, а потом наращивать на нее наблюдения. То, что мы видим изнутри, всего лишь разница между аксиомой и теорией, а надо определить эти две точки, разграничить. Первую нельзя опровергнуть, и на ней строится вся теория. Во второй нельзя быть уверенным, потому что она состоит не только из аксиомы, но и из выводов… — она вдруг дернула рукой, положила ладонь себе на лоб. — Этот звук… Зудение какое-то… Комарье, наверное. — Ничего не слышу, — отозвалась Юля. — Какие комары? Полдень же. Лорик махнула рукой и зацепила кошку по правому уху, но тут же, опомнившись и придя в себя, погладила. — Извини, что-то давно звенит в ушах. Может, вообще давление или нервы. Но иногда на ровном месте. Такие интонации кошка уже слышала, когда люди жаловались на здоровье. И потом слышала такие же решительные и четкие, как и сейчас прозвучали в ответ: — Лорик, ты стала задавать слишком много вопросов. И почти перестала давать ответы. — Если тебя это не пугает, то этого не стоит бояться. — Я говорю не о страхах. Мягкая придвинулась по скамейке ближе, отчего сиденье содрогнулось: — Лорик, милая. Я прошу тебя, в ближайшее время… Я волнуюсь, очень. Вижу, чувствую, не понимаю, но волнуюсь. Я говорю не о страхах, но при взгляде на тебя сейчас начинаю бояться. Тебя словно подменил кто, я не узнаю тебя. И умоляю, как и это тоже сказала бы ты сама — умоляю собраться и разобраться. — Я бы так сказала? А что бы я имела в виду? — отозвалась теплая. — То, что надо собраться с мыслями и разобраться в положении. Иначе мы не пройдем дальше. Вот бы осталась одна, подумала кошка… а еще лучше — обе. Хозяину в подмогу. Ей в удовольствие. Хорошо бы ей эту, с чуткими пальцами. А мягкую поближе к хозяину, ему она нравится. — Да, ты права, — сказала наконец теплая. — Нам надо идти дальше… Хорошо, что ты сказала мне то, что сказала бы я. — Ты… — Спасибо, Юля. Я в порядке. — Может, принести тебе выпить? Посидишь, подумаешь. — Пока не вижу смысла. От медовухи, как оказалось, я совсем теряюсь и тупею. Гномий самогон на меня плохо влияет. Правда у нас есть немножко эльфийской наливостойки… И даже чуть-чуть вискарика. — Лорик, ты что? — воскликнула мягкая от удивления. — Ты до сих не допила еще свой собственный виски?! — она положила руку ей на плечо и попыталась заглянуть в глаза. — Лорик, ты ли это? Что случилось? — Это я и я в порядке! — ответила та, потом резко поднялась и ушла за дом. Мягкая посидела немного одна и, с грустью вздохнув о чем-то, тоже отправилась по своим делам, вряд ли интересным больше, чем разговоры. Кошка полежала на скамье еще чуть-чуть, но когда под полуденным солнцем лежать неподвижно стало совсем жарко, решила пройтись и разузнать, что творится на ее территории. Она рассчитывала кое-что изучить сама, наметить то, о чем надо будет узнать у мышей и у горделиво расхаживающего по двору впервые расчесанного пса. Он имел настолько ухоженный и тем довольный вид, что кошка, оценив его показанную любовь к чистоплотности, стала даже теплее к нему относиться. Раньше это патлатое и часто чешущееся существо вызывало одно желание — держаться подальше, но кошка была псу благодарна за его молчаливость. Она прошлась вдоль длинной изгороди, летом разрастающейся в сплошную стену, покрытую цепким вьюном, проверила, что нет новых дыр, а в старые можно пролезть без труда и неприятностей. Проскользнула в одну дыру, вернулась через другую — и едва не попала под ноги двум гномам. Кошка их уже знала — лысый и белый. Они брели вдоль изгороди, иногда разворачивались без команды и шагали обратно. Трава была изрядно вытоптана их тяжелыми сапогами. Кошка поняла, что они здесь и так ходят уже долго. Желая послушать, о чем они говорят, она села вплотную к изгороди и принялась умываться. Они ее видели — рыжую на зеленом — потому наступить не могли. Заподозрить тоже — разве же можно думать, будто тот, кто умывается, кто показательно сосредоточен на себе и только, разве есть повод решить, будто он наблюдает? Разговор их находился в той стадии, когда его предмет могут понять только те, кто разговор ведет. — …не призываю тебя, брат, менять отношение к людям. И к одной человеческой женщине тоже бы не призывал, если бы оно не портило тебе жизнь, — говорил белый, с красивой бородой. — Не говори мне, что мне видеть, когда я спрашивал тебя, что мне делать! — бросил лысый очень раздраженно. — Я принял ее и собираюсь сказать об этом. Но не знаю, когда. — Да уж, не вовремя ты… — И не знаю… Оставить здесь нельзя. Зыркает этот, — лысый встопорщил усы, показывая ими в сторону дома. — С собой вести, так сами идем… знаешь, куда. — Я повторю, Двалин, единственный выход — это оставить все как есть. Пусть ее ведет та, которая вела ее до сих пор. Лысый развернулся и пошел вдоль изгороди обратно: — Не нравится она мне. Из-за нее могут начаться большие неприятности. — У кого? — мгновенно насторожился белый. — Могут… Хорошо бы, чтобы она шла подальше от нас. — Тогда точно Фикс пусть идет вместе с ней. У них одна дорога на двоих, пусть они идут, как идут. — Плохо. Не хочу, потому что далеко. А это неизвестность, хуже которой что может быть? Белый остановился и положил руку брату на плечо: — Доверься тому, что уже видел и что уже есть. Тому, кто заботится о твоей женщине и кто заботился о ней всегда, до тебя и во время тебя. Ты можешь доверять Филеас хотя бы потому, что она рядом с Фикс не по принуждению и будет с ней рядом вовсе не потому, что ты ее бы попросил. Она — единственная, кто будет защищать ее не менее рьяно, чем ты. Не думай, будто у людей кровные связи слабее, чем у нас. Эта их связь убережет Фикс, как уберегала раньше. Ведь как-то же она жила без тебя… Лысый вздохнул и снова пошевелил усами. — Доверься тому, что уже есть, Двалин. И только в случае, если ты уверен… — Уверен. И в себе, и в ней, а больше никто и не нужен. — А что Филеас? — Дала понять, что не откажет. — Тогда тем более, тебе придется доверять ей больше, чем хотел бы из-за неприятностей, о которых ты мне почему-то не сказал. Чего я не знаю, Двалин? И почему я этого не знаю? — Еще обидься, что тебе свитком не доложили! — вспыхнул лысый. — Могут быть дела, чтобы не твои? — Тогда зачем ты говоришь мне о неприятностях от этих дел? — белый пожал широкими плечами. — Или эти дела станут моими вскоре? Что ты утаиваешь от меня, братец? — Ничего я не утаиваю, — лысый насупился, и кошка поняла, что он хочет ответить, но ему что-то мешает. — Я просто не говорю тебе того, чего тебе не сказали. О причинах спрашивай того, чьи это дела. — Ну, тогда и думать не о чем. О малых неприятностях ты бы не стал говорить, а большими нам могут грозить дела только одного. Где сейчас Торин? — Опять с Гэндальфом. Но приближаться не советую. Особенно если ты пойдешь любопытным носом вперед. Белый надолго остановился, опустив голову. — Пожалуй, ты прав… Скажи мне, Двалин, очень ли большие неприятности нам грозят? — Они не больше, чем те, что у нас уже есть, — хмыкнул лысый, а потом, обернувшись и убедившись, что их никто не слышит, тихо добавил: — Но… если мы вернем наше королевство, то в нем могут начаться распри. — Я не буду давить на тебя, брат, но скажи еще — Торин уже все решил? — Да. — Тогда почему он ничем не показывает нам свое решение? Лысый гном усмехнулся бодрее: — А вот ты иди и прямо сейчас у него самого и спроси. Если не боишься сразу получить, — он кашлянул, пряча смешок, — объяснение в его духе. — Получать его объяснения может быть приятней, чем узнавать о твоих намерениях, — в тон ему ответил белый. — Я уже жалею, что ты не сказал мне обо всем заранее, иначе бы я помог твою красивую отбить тому, кто ей по природе ближе. Посмотрели бы еще, как ты в ней уверен. Лысый вспыхнул, словно огонь в камине, куда щедро плеснули самогона. Бросив камнем «Оставим, Балин!», он зашагал в сторону дома так, что кошка лапами почувствовала дрожь от его шагов. Казалось, он сапогами ставил землю на место за то, что она распустилась и на ней произошло сейчас что-то, его совершенно не устраивающее. Кошке стало все ужасно интересно. Она еще не видела никогда столько разных чувств одновременно и в одном месте, даже когда жила в людской деревне. «Вот бы остались не только женщины, — подумала она, торопливо ступая по траве между деревьями. — Некоторым гномам тоже здесь нашлось бы и место, и прок бы от них был. И веселее с ними. Когда не поют». Она не успела совсем немножко, потому что решила заскочить в курятник и узнать — нет ли там случайно разбившегося яйца? Такое нашлось, одно, и именно из-за него кошка пропустила все, для чего лысый гном уходил к дому. Она увидела только, как он удаляется от мягкой женщины, слегка поклонившись — зачем, ведь его голова и так ниже ее головы? Но потом мягкая, странно улыбаясь, почти так же растворенно, как вчера за пьяным ужином, вернулась к скамье за домом. Там снова сидела теплая. Кошка понимала ее — место было приятное, уютное, спокойное. Солнце уже ушло за крышу, с этой стороны больше не падало его жарких лучей. Гномов никого не было видно, пчелы все разлетелись, комарам еще не настало время зудеть. В этой тишине женщины уселись рядом. Кошка, больше не желающая опаздывать, впрыгнула на скамью и забралась на колени к теплой, чтобы ее погладили. — Ну, Юльчик, и что у него случилось? — спросила та с усталостью в голосе. — У кого? У Двалина? — Ну да. С чего это он примчался к тебе посреди спокойного летнего дня, толкая впереди себя свою свирепость? — Мы просто поговорили, — мягкая изрядно смутилась. — И до чего вы договорились? — Ну-у… По возвращению Эребора Двалин объявит меня женой, а я подтвержу его слова. Приятные, уже ставшие милыми руки с чуткими пальцами вдруг дернулись, сжались, сгребая в кулак шкуру на загривке. Кошка недовольно зашипела и даже выпустила когти в бедро этой нервной. Но никакого послабления не почувствовала, а только раздался вскрик: — Ты сдурела совсем?! Глупость какая! — Почему? — спокойно ответила мягкая. — Я не вижу в своем согласии никакой глупости. — По возвращению Эребора нас тут не будет! — Это всего лишь предположение и вероятность. Ничего наверняка, хоть ты и уверенно утверждаешь. Мы очень можем тут быть и никуда не деться… Лорик! Эй, Лорик! Что с тобой? Кулак на загривке стал расслабляться, потом теплая ладонь в извиняющемся жесте погладила кошку промеж ушей, и та втянула когти обратно. — Я… Я задумалась. Я пытаюсь понять… — Ты меня напугала, знаешь ли. Помнишь, я тебе рассказывала, что мой дедушка был таксидермистом?.. Так вот он был бы неплохим чучельником, но у него всегда плохо получались глаза. Ужас один! Неживым выглядело любое животное, хотя шерсть, поза, набивка — все нормально. Но вот глаза… — Да, я просто задумалась, Юль. Вернее, удивилась. — У тебя сейчас были такие же… Не пугай меня больше. — Да перестань ты о страхах! — теплая вернулась в себя, но судя по тону, рассердилась изрядно, и теперь чувствовалось, как она разгорается. «Еще один с пожаром внутри», — подумала кошка и перебралась на колени к мягкой. — Юля! Ты фактически раскрутила этого гнома на внимание к себе, но сама-то понимаешь, как далеко зашла в своем кокетстве и подстилании соломки? — Понимаю! Потому что сама понимаю, это уже не кокетство. И мне понадобилось немало в себе осознать, неприятно осознать. Но все-таки… Да, я думала плохо, мне стыдно за это. Но сейчас… Мягкая скользнула ладонями по кошачьей спине, это было неприятно и пришлось привстать на лапы. — Лорик, я все осознаю и отношусь к Двалину совершенно иначе. Так, как не стыдно относиться ни к кому. Он мне нравится, очень нравится. Теплая взмахнула рукой: — Так, ладно. Я поняла, ты хочешь сказать, что влюбилась. Ничего страшного, со всяким бывает. Но зачем же что-то подтверждать? — Затем, что это для него важно. Я отношусь к нему с тем чувством, с каким важное для него становится важным и для меня. И я оберегаю его чувства больше, чем кажется. — Каким же образом? — Если я сейчас ему откажу, то обижу его больше, чем когда… чем если мы исчезнем, что вряд ли произойдет у него на глазах. И когда произойдет, то он тогда сможет подумать что угодно — что мы все-таки ушли домой, и я на Востоке, где меня надо только разыскать. Или что нас опять похитили, как ты уже рассказывала. Или что нас увезли наши же родные, не желающие родства с гномами. Что мы умерли, наконец — почему бы нам не умереть? Что угодно, понимаешь? Мой уход воспримется им как трагедия, как потеря, может, как временное препятствие. Но у него не будет в мыслях, будто он мне не дорог и никогда не был дорог, будто я отказываюсь от него самого. Он не будет так думать, потому что точно будет знать — он дорог, я уже на него согласилась. И поэтому я сейчас соглашаюсь. Теплая глубоко вздохнула: — Прекрасное оправдание для того, кто собирается обманывать чьи-то ожидания. Юленька, ты меня постоянно упрекаешь во вранье, но свое непостоянство не считаешь имеющим отношения к неправде. Ты подмену и ложь пытаешься выдать за заботу… Изначально твоя ложь унижала его, потому что ты рассчитывала его использовать. Потом ты, как ветерок, сменила направление мыслей и чувств, и твоя ложь зародила в нем надежду еще большую, но в основу этой надежды легла уже твоя симпатия. Теперь симпатия перешла во влюбленность, и ты соглашаешься разделить с ним судьбу, зная, что с очень-очень большой вероятностью оставишь его в этой судьбе одного. Это ложь уже не поддается моему пониманию! Она, пылая снова, поднялась на ноги. Но и другая перестала быть собой. Кошке показалось, что она сидит на камне, настолько жесткой стала мягкая. — У него была нелегкая жизнь, — твердым, но по-прежнему спокойным голосом сказала Юля. — Поход тоже не радостное мероприятие. Финал похода тебе известен не меньше моего, ты даже настаиваешь на жутком его варианте. Разве плохо, если моя симпатия сделает его жизнь хотя бы на малую толику светлей и счастливей? — Ты хочешь одарить его, чтобы было потом, что отобрать?! — Так ты можешь мне твердо обещать или гарантировать, что мы вернемся и тем самым я себя у него отберу? Лорик открыла рот, желая ответить, но, по всей видимости, не нашла — что. — А ты уже не хочешь вернуться? — спросила она наконец. — Я почти уверена, что все произойдет так, как ты предполагаешь, — сказала Юля, видя ее замешательство. — Но какая-то часть меня сомневается и твердит, что нас ждут сюрпризы, которые мы не только не предвидим, а еще можем с ними не справиться. Мысль об этих сюрпризах должна вселять в меня страх, однако дает надежду. Я не только надеюсь на светлый день, но и могу получить шанс сделать его таким. Не только для себя. А даже если и для себя тоже, то что плохого? Именно из-за этой надежды я соглашусь на Двалина, и если ты не понимаешь, как надежда на неизвестное будущее связана с желанием двоих быть рядом, то я не смогу тебе этого объяснить. — Сюрприз, с которым мы можем не справиться… — повторила Лорик, остывая. — Ты права. Одна лишь уверенность никогда ничего не гарантирует, — затем в ее голос вернулись прежние жесткие и поучительные нотки: — Только не дави на меня жалостью и надеждами на светлые дни. Будут, какие будут. И такие, какие должны. С сюрпризами или без — это уже по обстоятельствам. Она походила немного от скамейки к массивной колоде, откуда торчал большой топор. Потом вернулась обратно к мягкой и подсела к ней близко-близко. — Юля, — шепотом спросила она, секретничая, — скажи, а когда он придет ко мне разговаривать о тебе, тебе самой будет нужней и удобней, чтобы я согласилась или чтобы за тебя отказала? — Никогда не думала, что скажу это, — отозвалась мягкая, вздохнув, — и не хочу больше никогда этого говорить, но… Глупая ты, Лора. Ничего не поняла. Встала и ушла, оставив теплую в немалом смятении.