Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Лорик посидела немного, а потом снова принялась ходить кругами и петлями около скамьи. Она шагала неровно, словно бы не могла ни в одном шаге понять, куда хочет поставить ногу. Кошка, посматривая на нее, начала вылизываться и приглаживать растрепавшуюся от прикосновений шерсть. Добравшись странной разболтанной походкой до колоды, теплая подняла с земли несколько свежих щепок, собрала особо крупные из них и сложила кучкой на колоде. Кошке это понравилось. Она любила порядок и хорошо относилась к тем, кто мог его навести. Когда теплая села обратно на скамью, когда взяла только что пригладившую себя кошку на руки, когда обняла ее и зарылась лицом ей в загривок, кошка не стала сопротивляться — чувство, будто бы ей сейчас очень доверяют, было приятным. — Киса, киса, что же надо делать? — едва слышно, но для кошачьего уха разборчиво, прошептала Лорик. Кошка захотела вывернуться, чтобы изменить положение, оказаться лицом к лицу с этой в чем-то отчаявшейся женщиной, утешить ее, ткнувшись ей в щеку носом. Она повела передними лапами, сползая, но тут уже знакомо несколько раз бухнуло по земле, отдаваясь в уши. — Очень удачно, что мне не пришлось искать тебя долго, — сказал белый гном, встав рядом, но на скамейку не садился. — Да, меня сегодня здесь все находят, — ответила теплая так спокойно, словно бы не она сейчас шептала, огорченная. — Что понадобилось многоуважаемому Балину от моей скромной особы? — Допускаю: то же, что и всем — поговорить. Он осмотрел скамейку, сделанную явно не в расчете на его рост и, похоже, решил, что сидеть с болтающимися над землей ногами, пусть даже в больших и солидных сапогах, ниже его гномьего достоинства. — Если ты устала от разговоров в этом месте, предлагаю тебе прогуляться немного. Можно под деревьями, там свежо в тени. Пройдемся до ограды и обратно. — А потом снова до ограды, если разговор не закончится тем, чем ты хотел бы его закончить, Балин, — сказала теплая и, опустив кошку на скамью, встала. — Не думай, что я читаю мысли. Гэндальф меня за это давно бы уже стукнул посохом до потери сознания и жизни. Но на твоем лице тень напряжения, она свидетельствует об очень серьезном намерении. О чем ты хочешь со мной поговорить? — Ни о чем, просто так, — миролюбиво ответил белый. — Хочу немного познакомиться поближе. Мы ведь идем вместе. Наши отряды уже почти один. Мне бы хотелось получше понимать, кто со мной рядом. На последнее слово теплая резко дернула головой, но голос удержала неизменно спокойным: — У нас говорят «Глупец делает что-то просто так. Умный делает что-то зачем-то». Я знаю, что ты — королевский советник, значит, более чем просто не глуп… Хорошо, Балин. Давай пройдемся до ограды и обратно. Она неторопливо тронулась с места и направилась к большим деревьям, под которыми ближе к закату стало прохладнее. Гном быстро пристроился в шаг. Кошка решила досмотреть и дослушать все до конца и, спрыгнув на землю, принялась деловито рыскать в траве, создавая таким образом вид, будто то, что растет, интересует ее больше, чем то, что звучит. Двое хмурых двуногих созданий не обращали внимания на ползущую по траве четвероногую. — Не стану скрывать — я немного удивлен твоей прозорливостью, — заговорил белый. — Но удивлен приятно, потому что я рассчитываю на разговор с благоразумным человеком. Еще я полагаю, ты догадываешься не только, что я просто хочу с тобой поговорить, но еще и точно — о чем? — Мне бы не хотелось догадываться. Боюсь угадать, — без радости ответила теплая. — Я бы хотел поговорить с тобой о тебе, Филеас Фогг. Лорик едва не запнулась. Взгляд ее растерянно скользнул по деревьям и видневшейся между ними зеленой изгороди, словно бы она искала поддержки или подсказки у кого-нибудь. Кошка даже села на траву. Ей захотелось что-нибудь сделать или кого-нибудь привести, только не оставлять теплую женщину наедине с гномом, удовольствия от общения с которым она явно не получала. А получала только еще большую усталость — это было видно по ней слишком красноречиво. — Обычно людям нравится, когда с ними говорят о них, но полагаю, не в том случае, когда с людьми говорят гномы, — сказала теплая погодя. — Мы не столь высокомерны, как вы думаете. — А может быть, это мы не столь низменны, как думаете вы? Белый быстрым сердитым жестом провел по пышной бороде: — Как бы ты ни думала и ни обижалась, у нашего народа есть взгляды, с которыми тебе вскоре придется считаться. Если уже не пришлось. — Расскажи мне об этих взглядах немного, Балин, и об их счетах. Иначе я не смогу поддерживать с тобой разговор. Он кивнул уже добродушнее, и они снова двинулись медленными шагами прочь от дома. — Многие из тех, кто живет под небом, думают о гномах разное, порой совсем смешное, — начал белый. — Например, говорят, будто мы рождаемся из камня и после смерти превращаемся в камень. Но говорят так потому, что не видят наших женщин, от которых рождаются наши дети. Уже давно времена для гномов неспокойные, нам часто приходится искать новые жилища в горах или… Ты не слушаешь меня? — Слушаю. Но слышу пока то, что и сама знаю. Балин кивнул и снова пригладил бороду: — Тогда ты наверняка знаешь, что женщины у нас есть, но их мало. Не каждому гному выпадает счастье создать семью с гномкой. — М-гм… И те, кому точно не повезло создать семью со своей, могут создать семью с чужой. — Полсемьи, — тут же уточнил Балин, и теплая глянула на него с удивлением, — потому что детей в таком браке никто не имеет. Однако же, если людская женщина окажется достойной особой из хорошей семьи, то она вполне может гному, про которого будет понятно, что другого брака, полного, он не заключит, составить личное счастье. — Личное счастье, с которым будет понятно… — глухо повторила за ним теплая и добавила: — Замечательно. — Ты чем-то недовольна? — Нет-нет, я очень внимательно тебя слушаю, Балин. Продолжай, пожалуйста. Мы говорили о личном счастье гномов. — Но как, надеюсь, ты понимаешь, такие браки не все могут совершать. Потому что не каждый гном может обречь себя на семью без детей, отрекшись от возможности завести их, если вдруг таковая представится. — Да, ты верно надеешься, и я понимаю, что особенно бездетными не могут позволить себе оставаться члены королевских семей, — на эти ее слова белобородый гном важно кивнул и даже с показным облегчением улыбнулся. — Ты хочешь сказать мне, что решение о женитьбе твоего младшего брата будет приниматься не им и не тобой, а на совете ваших старейшин, и что мне нужно подготовить к этому Фикс, чтобы она смертельно не огорчалась, если им откажут? — Нет, с Фикс как раз несложно и мы обойдемся без старейшин именно потому, что Двалин — мой младший брат. Я сразу сказал, что хотел бы поговорить с тобой о тебе. В теплой словно бы что-то похолодело. Ее лицо стало бледным и злым, когда она повернулась к важному гному: — Я сразу знала, что мне этот разговор не будет приятен в любой его основе. Если тебе кто-то что-то сказал, то мне не нравится его болтливость, а если тебе кто-то что-то не сказал, то мне не нравится твоя осведомленность. Голос у белого гнома пронзился похожим железом: — Неужели ты думаешь, что я на своем месте нуждаюсь в каких-то рассказах? Мне не должен никто ничего говорить, а я буду осведомлен. — Хорошо, — Лорик чуть прищурилась. — Но, по всей видимости, твоя осведомленность не всеобъемлющая. Ведь зачем-то же ты со мной заговорил. Чего ты хочешь знать такого, чего не знаешь сейчас? — Я рад, что мы понимаем друг друга. Мне не нужно знать что произошло, если произошло. Но я хочу быть уверен, что ничего не произойдет. Ведь, как ты понимаешь, тогда произойдет слишком многое… — сказал белый спокойнее, словно бы призывал свою собеседницу тоже уменьшить злость. — Я говорю сейчас не как Балин, сын Фундина. Посмотри на меня, как на представителя клана Длиннобородов. Послушай меня и, если тебе сделают предложение, откажи в нем. Пойми, мы не примем тебя в положении, которое, безусловно, было бы тебе выгодно. Из-за твоего согласия покоя нашему народу не видать никогда. На нашу долю уже выпадали беды и гонения. Огненное Лихо Мории, опустошенные драконами Серые горы, захваченный Эребор… И если сейчас благополучие гномов зависит от сказанного слова одной человеческой женщины, пусть это ее слово будет сказано правильно. Тогда оно не разрушит нас и не послужит никакой розни. Но как он ни старался говорить мягко, уважительно и проникновенно, с бледного лица женщины, стоящей перед ним, не сходило выражение злой обиды. Кошка помнила такие по людям в той деревне, которую давно покинула. Она медленно села на землю, подобрала под себя лапы и уставилась во все глаза, навострила все уши, поэтому, когда первые слова нарушили повисшую тишину, она была готова услышать каждое. Лорик заговорила, голос ее дрожал от возмущения: — И ты, Балин, сын Фундина, пришел меня, человеческую женщину, ради спокойствия гномьего народа просить отказаться от личной выгоды, которую сам же мне приписал? То есть, вы рассчитываете на заботу о себе и даже изрядную жертвенность с моей стороны, но меня же не хотите признавать?.. Интересная точка зрения на того, кто может вершить вашу судьбу. Удивительная в своей противоречивости… Я не смогу ее понять, и тогда, может быть, ты, многомудрый советник, предложишь мне обратиться к моему разуму, подумать? Но при этом про себя будешь относить человеческий разум к низким, а людей продолжать считать глупцами? О, призывать кого-то верить в ценность, которую сам считаешь не ценностью — это ли не лицемерие?! — Я пришел не чтобы выслушивать твои речи и упреки, — в тон ей и даже с угрозой сказал гном, — а чтобы предупредить: связав свою судьбу с тем, кто тебе это может предложить, ты получишь не то, что ожидаешь. Вовсе не то. Ты слишком плохо представляешь, с кем имеешь дело. Тебе о гномах известно гораздо меньше, чем нам о людях. Мы пережили многое, но только потому, что наш народ един. Если к короне, которой преданы все мы, приблизятся чужие, то начнется вражда… Но если ты не хочешь думать обо всех гномах, подумай об одном — о нем. Для него твое согласие потом будет стоить гораздо дороже, чем сейчас его ранит отказ. За тебя он заплатит не только отсутствием детей, а обретет вовсе не личное счастье. Распри в народе короля счастливым не сделают, неродившиеся наследники не принесут покоя и радости. Вражда начнется даже не ради них. Да, если он что-то решил, то не увидит нерешаемого. Наверняка убеждал тебя, что разберется… — Насколько же мы с ним разные! — воскликнула теплая, перебивая. — У меня на праве свободной воли не висят доброжелатели, действующие за спиной. На меня давит всего лишь небо и пара-тройка жизненных принципов, но никто не висит… Иди к нему. Скажи ему то, о чем не побоялся просить меня. Пусть он сейчас от меня откажется. Он — ваш король. Ты защищаешь его, его интересы и порядок его народа. Он ведь тоже будет защищать все это. — И все же ответь мне, — надавил белый сквозь зубы. — Пусть твой правитель тебе отвечает на вопрос, который ты ему не можешь задать, не так ли? — она усмехнулась, вышло криво. — Он ведь не в курсе, что о его планах знает тот, кого он лично не поставил в известность. Хорошая у вас, гномов, вроде бы скрытных, скорость передачи информации… Один только подумал, а третий уже выстраивает кордоны и спешит в стан к врагу с посольством. — Не приписывай мне то, как я тебя не называю. — Но считаешь. Если сейчас личное сделать публичным, я же для Длиннобородых гномов стану воплощением зла, или нет? Примете с радостью ту, что, по мнению вашего короля, может составить его счастье?.. Не примете ведь, сам сказал. Лорик отступила на полшага, ладонью провела по длинной косе, а затем сказала тихо и успокоено: — Знаешь, Балин, только из-за одного выражения твоего растерянного лица мне хочется согласиться на его предложение, причем прямо здесь, в лесу, перед всей вашей дюжиной, — она посмотрела вверх, на толстые ветки дерева. — Но не волнуйся, я не сделаю этого. Хоть и не по тем причинам, которые ты мне предлагал. Потом перевела блестящий взгляд на гнома — крепкого, сильного, важного: — Живите как живете. Но если вы будете идти против его воли в его же личном, то в чем вы оставите счастье вашему королю? Кошка поняла, что их разговор окончен, когда ставшая обратно теплой женщина не дождавшись ответа, кивнула Балину и развернулась в сторону дома. — Я ошибся в тебе, Филеас Фогг, дочь Востока, — сказал он ей в спину и вздохнул по-стариковски. — Мне неприятно сейчас это говорить. — Ничего страшного, Балин, сын Фундина. Ты ничего не говорил, я ничего не слышала… Кошка без раздумий и колебаний последовала за теплой, но не бегом, чтобы не заподозрили. Они поравнялись у самого входа в амбар. — …уже не чтобы расслабиться, а хоть бы не перенапрячься. Условности и ограничения. Условности и ограничения… Если я сейчас не выпью, я же с ума сойду, — приговаривала Лорик, направляясь быстрыми шагами к сваленным у стены двум заплечным сумкам. — Где же, где? — бормотала она и рылась уже во второй сумке. — Киса, скажи мне, ты все знаешь. Где эта проклятая фляжка?.. Нет, эльфийский бензин мне не нужен, трепаться велеречиво тут незачем… надо было раньше заправляться, чтобы ехать… Она копалась долго, но постоянно отыскивала только круглую флягу, оставалась ею недовольной, вталкивала обратно в большую сумку, и потом снова ей попадалась та же фляга. — Так, ладно. Пес с ним, не при кошке будет помянуто, хотя у вас тут все вместе, — теплая выдохнула и встала. — Ты права, моя дорогая рыжая. У твоего хозяина еще была медовуха… С нее я хоть отупею. Устав от бессмысленных поисков, она вышла в пустой передний двор и огляделась: — Киса, а куда все успели разбежаться? Ни звука, ни шага, ни голоса. Кошка потерлась об ее ноги, обутые в мягкие сапоги, и приглашающе последовала к входной двери. Через один большой порог, через темный проход, где всегда надо быть осторожной — вдруг хозяин приволок или переставил что-нибудь, что нужно обходить — они обе добрались до большой комнаты с камином. Когда перед ними открылось светлое помещение, собравшее в себе за длинным столом шестнадцать живых существ, кошке стало как-то неловко. Она поняла, что на теплую Лорик все шестнадцать пар разных глаз смотрят так внимательно, что она точно не выпьет хозяйской медовухи — не до того ей под таким надзором. А ведь кошка ее сюда затем подвела, чтобы она села, выдохнула, а то у нее даже пальцы на руках подрагивали. Но в остальном Лорик выглядела спокойно и со стороны, особенно двуногим, сложно было уловить ее подлинное состояние. Его надо мехом чуять, кончиками шерстинок, которые улавливают, как напряглись под кожаными голенищами ноги, считающие все вокруг опасностью и потому готовые сорваться с места прямо сейчас. Кошка потерлась о ноги теплой еще раз, пытаясь взять часть их напряжения на себя, но не получилось, а тут еще в тишине большой комнаты прозвучал низкий голос: — А мы уже готовились отряд на поиски высылать. — То, что вы не могли меня найти, говорит о том, что вы плохо искали, а не о том, что я хорошо потерялась, — ответила теплая гному с прожигающим взглядом. — Кто хорошо искал, тот меня прекрасно нашел. За столом между рассевшимися по двум скамьям гномами было довольно много свободного места. Кошка заметила, что легла бы спокойно, даже не свернувшись, между каждым из гостей. Но для теплой босоногий заботливо приготовил табуретку во главе стола. Вернее, он отодвинул табуретку так, чтобы Лорику было где встать, но сесть за стол рядом с мягкой она не смогла бы. Лорик молча приблизилась, уперлась кончиками всех пальцев в деревянные доски стола и внимательно осмотрела собравшихся, словно бы без слов обращалась к ним «Ну, что тут у вас?». Кошка впрыгнула на соседнюю скамью, около мягкой, вытянулась вперед, тоже положив передние лапы на стол (чего обычно себе не позволяла), но ей сейчас очень хотелось понять, что важного происходит среди странных гостей и как можно стать частью этого важного. Ей на миг, когда теплая шагнула к столу, представилось, что они все уйдут так же, как пришли, и опять в этом доме заживут все, как жили — один хозяин, одна кошка, один пес, мыши, куры, овцы и лошади (три высокие и несколько пониже). Будет очень жалко, если кошка упустит все происходящее с теми, кто потревожил их лесной и домашний покой… Она глянула на гномов, отметила, что лысый с самым сердитым и серьезным видом стоит прямо напротив теплой, но в отличие от нее с кошкой, его передние лапы опущены и ничего не трогают. — Филеас Фогг, — начал он, — я хочу сказать тебе слово. Согласна ли ты выслушать его? Теплая с мягкой переглянулись. Острый взгляд Юли напомнил кошке, как однажды она посадила на дворе занозу в переднюю лапу. Было больно, пока хозяин не достал. — Согласна, — тихо ответила Лорик, помедлив. — Я хочу сказать слово о твоей сестре, Фикс. Согласна ли ты на слово о ней? — Согласна. — Я хочу сказать слово, в котором клянусь: я выполню все, что обещал, обещаю и буду обещать твоей сестре, и пусть мои искренние намерения и честные дела составят ее счастье. А она — мое. Я хочу сказать, что согласен на нее. В повисшей тишине было слышно, как на потолочной балке перепискиваются мыши — бессменные смотрители этого помещения. — Я приму твое согласие, не противопоставив ему отказа, — медленно произнесла Лорик и выпрямилась, убирая руки со стола. На ее слова лысый засветился, как полная луна, но удержал серьезность. — Я прошу всех присутствующих стать свидетелями моих слов и прозвучавшему подтверждению, — сказал он. По его кивку каждый из гномов поднялся и назвал свое имя, начиная с того, кто сидел справа — гном, цветом шерсти схожий с ее, кошкиной, и с такими занятными бусинами в волосах, что их все время хотелось тронуть лапой и посмотреть, как они будут качаться. На мечты об этих бусинах, которые, если сорвутся с его рыжеватых волос, можно будет перекатывать по полу, кошка отвлеклась и, когда отвела от них взгляд, сел уже последний гном, белобородый. Он находился слева от лысого, гордого собой так, что даже мыши наверняка это узнали, хотя сверху им никогда не видно лиц, и потому они вполовину меньше понимают из того, что могли бы, мелкие… Гном, смотрящий пожаром, отстранился от высокой балки. — Я услышал твое слово, Двалин, сын Фундина. И твое, Филеас Фогг, — сказал он. Ему никуда не понадобилось класть руки. Кошка сразу поняла, что таким голосом может говорить только самый главный. Она посмотрела на тех, кто сидел за столом, и поняла, что они идут за этим гномом точно так же, как она когда-то пошла за своим хозяином. И еще поняла, что никто не останется в этом доме, кроме тех, кто уже здесь был, пусть ей в эти дни хотелось верить в другое. Одним усом она уловила, что белый гном сидит напряженно и среди общей загудевшей радости чего-то ждет. Он переводил быстрый взгляд с того, у балки, хмурого, черноволосого, на теплую женщину и обратно. Но потом, не дождавшись ничьего действия, видимо успокоился и даже как-то подобрел. Кошке он продолжал не нравиться. Она, огорченная и его нынешним довольством, и своим пониманием грядущего одиночества — а как бы ей хотелось женских рук, гладящих по затылку вечерами у камина! — спрыгнула на холодный пол, скользнула вдоль стены к выходу и уже у самой двери, где надо было протиснуться за сундук и дальше, к щели в амбар, наткнулась на точно так же выскользнувшую теплую Лорик. Та как раз навалилась на тяжелую дверь, и кошка решила, что не бросит ее, потому что от нее сейчас веяло огорчением, похожим на ее собственное. Они вместе добрели в темноте двора до входа в амбар, где теплая присела на краешек толстой колоды. Поначалу она сидела ровно и прямо, словно бы ее прибили к невидимой стене, но потом расслабила и опустила плечи, голова ее поникла, спина согнулась. Одна, без наблюдения, только с кошкой, вставшей возле правого сапога, она уткнулась лбом в колени и просидела так долго. Кошка подумала, что она сидит неудобно для всех — для себя, потому что, так согнувшись люди не сидят, и для нее, потому что на колени не вспрыгнуть. Поэтому тронула плечом сначала один сапог, потом прошла обратно, потерлась о другой. На это теплая хоть как-то ответила. Она медленно и неохотно разогнулась и потерла лицо руками, но оно так и осталось бледным — в сумерках позднего вечера это было хорошо видно. Из приоткрытой двери вышла мягкая Юльчик и, высмотрев их, приблизилась. — Ваша помолвка доконала этот день, — прошептала ей теплая. Юля присела рядом, тоже на краешек колоды. — А мне она понравилась, — сказала она и улыбнулась. — Двалин был очень гордый, а ты — такая важная. — Скорее, ошалевшая. Как-то до последнего… Я и до сих пор не верю, что ты согласилась обручиться со сказочным персонажем. Притом, что ты, как бы, не совсем холостая, разреши напомнить. — Ой, ну ладно тебе, это же вообще в другом мире! — отмахнулась мягкая. — Ты так вылетела… я уж решила, будто что-то серьезное, а ты про далекое и про сказочность… — Очень близкую опасную сказочность. — Разве стало хуже нам или персонажу? — Как бы не стало… — Лорик, ты имеешь в виду что-то конкретное или опять пугаешь меня общими картинами? Теплая провела руками по лицу еще раз: — Я тебе уже когда-то говорила «Одно дело, как себя вести. И совсем другое — расхлебывать последствия своего поведения». — Ну что мы можем расхлебать? — почти возмутилась мягкая. — Это ведь не свадьба, только помолвка, а о надежде я тебе уже говорила. Или ты забываешь все, что не понимаешь? — Ты знаешь, у меня хорошая память. Ровно настолько, чтобы напомнить — я когда-то просила тебя не строить планов, как тут задержаться. Но ты все-таки решила проверить равновесную систему на прочность… И остаться, как и хотела. Хотя тут и не сахар, и не цивилизация. — Ну и пусть не сахар! — мягкая решительно развернула плечи. — Я готова жить в мире, сплошь состоящем из опасностей, только ради одного того, чтобы меня защищали. Это удивительное чувство, поверь! Я никогда его не знала, а теперь знаю. Думаешь, я откажусь от него и от того, кто мне это чувство подарил? — Это нормально, пытаться спрятаться за спиной, которая шире, чем твоя, — уныло отозвалась Лорик на ее пылкие слова. — Тебя когда-нибудь защищали? — спросила Юля с оттенком злой улыбки. — Ты можешь представить себе, что за тебя кто-то готов убить? Лишить другого жизни ради твоей безопасности? Тебе когда-нибудь давали понять, что ценят тебя так высоко, что не остается ни у кого места никакому равнодушию? После этих слов теплая снова уткнулась лбом в колени, но вскоре поднялась. — Юля, это, конечно, все очень красиво и романтично — влюбленность, защищают, выносят на руках из-под замахнувшегося врага… Но я ведь не об этом, — она говорила с грустью и усталостью. — Твоя романтика будет стоить дорого вовсе не в плане твоей от кого-то защиты. Забудь про чужую спину. Выйди из-за нее и подумай — ты не можешь не понимать того, сколько всего нам придется расхлебывать из-за этой твоей надежды, влюбленности и помолвки. Возьмем самое простое — они думают, будто мы с тобой из княжон. Что ты будешь делать, когда выяснится, что это не так? Тоже встанешь за спину? — Я ничего о себе Двалину не говорила, — ответила мягкая. — Я не была неосторожна настолько, чтобы создать впечатление и не суметь за него ответить. По их представлениям, я — твоя младшая сестра и только. — Довольно удобное положение за другой спиной, — вздохнула теплая. Она очень долго молчала, а мягкая, неожиданно пристыдившись, не спешила заговаривать ни о чем другом. Они сидели тихо, где-то с поля за изгородью доносилось стрекотание ночных насекомых. Неинтересных. В доме шумела гномья компания… Кто-то опять пел. — Если каждый не соображает за себя, то одному придется соображать за всех… — проговорила наконец теплая. — Однажды твоя влюбленность пропала от испуга. Может быть, если Двалин тебя чем-то напугает, то ты и к нему охладеешь? — Нет, не охладею. И он не станет меня пугать. — А, ну понятно, — она опять наклонилась вперед, но на этот раз, поставив локоть на колено, подперла подбородок кулаком и добавила еле слышно: — Он не такой, и всё не так. И всё не то. И всё никак… Мягкая положила ей руку на плечо. Кошка бы ее скинула, но теплая даже не шелохнулась. — Лорик, ты стала воспринимать этот мир слишком уж трагично. А свое упрямство в его отношении подпускать слишком близко к сердцу. Раньше ты как-то многое держала на расстоянии, это было заметно и понятно. Сейчас я вижу и понимаю другое. — Не обо мне речь, — негромко и безлико ответила Лорик. — Но все действительно усложняется. Жаль, ты этого не видишь и не понимаешь… Наверное, ты понимаешь что-то другое, и оно, верю, ценное. Например, понимаешь, что любовь расчетливых особ не мельче, чем любовь романтиков, хотя когда-то ты со мной в этом спорила, приписывая возвышенное только возвышенным, — она покосилась на мягкую и, не дождавшись от нее ничего и удивившись ее молчанием, добавила: — И вот еще, касательно расстояний и, как следствие, близостей… Юля, у тебя с ним было или не было? — Неприлично задавать такие вопросы, — насупилась мягкая. Лорик снова отвернулась: — М-гм… Значит, не было. Все некогда? — Он не так воспитан. — Да-а, с воспитанием у них тут проблемы. В смысле, у нас проблемы с их воспитанием… — в ее голосе сквозила все большая отчужденность, словно бы она засыпала. — Или у нас проблемы с нашим воспитанием? Да, наверное, так… У них-то проблем с их воспитанием нет. Она печально хмыкнула, и кошка поднялась на задние лапы, чтобы упереться ей в ноги повыше сапог и заглянуть в лицо — что в нем? что с ней? — Ну что ж, — теплая улыбалась правой стороной рта, — по крайней мере, мы выяснили, что это точно не мир, где все гномы — геи. Ее рука, в бездумном движении опустилась на кошачий затылок. Приятно, тепло… ловкие пальцы скользнули по загривку, мизинец почесал за ухом. — Если, конечно, так посмотреть, то ты в чем-то права, — добавила она тихо. — Другой мир, другое имя, другой муж. Вон, у тебя даже волосы отрастают другие … Вздох ее ласково тронул кончики шерстинок на кошачьей спине. — Юль, а давай напьемся. Я упаду. Ты заблудишься… Так ведь уже было, вдруг так и будет. Вход, выход. Выйдем. Очень домой хочется. — Ты уже как-то предлагала, — отозвалась мягкая, но в ее голосе звучало недовольство. — Результатов не было. — Так я только предлагала. Выпить-то мы тогда так и не выпили… Знаешь, Юльчик, пес с тобой, кстати, где он? — она огляделась, пытаясь найти не то собаку, не то подсказку от серой ночи. — Раз уж ты брачующаяся, то ты и суетящаяся. Нанеси, что ли, пользу и принеси мне выпить… Я не очень хочу в дом заходить и подожду тебя здесь. — Что принести? — Медовухи местной, немножко гномьего самогона — уж найдешь у кого попросить. И кружку. — Лорик, тебя же один раз с межрасового коктейля… — Вот-вот, именно этого я и добиваюсь… Как-то навалилось, но я не хочу пить из-за чего-то. Надо, как было, пить зачем-то. Сейчас я хочу выпить, чтобы или выйти, или снова начинать понимать. — А есть из-за чего? — мягкая встала и внимательно заглянула подруге в глаза сверху вниз. — Ты идешь или разглагольствуешь? — вспыхнула та и отвернула лицо. «Если Юльчик сейчас не уйдет, куда ей велят, то Лорик ее покусает», — подумала кошка и еще раз потерлась о сапоги теплой, пытаясь показать, что готова помочь снять усталость и напряжение. — И все-таки, Лора… Теплая не разозлилась, а еще больше напряглась, сжала губы и стиснула пальцы на колене: — Мне нужно понять, чего во мне больше — упрямства или правоты… И если я захочу… если надо будет выбирать, то что надо будет выбрать? Тяжелая входная дверь открылась, на землю упало желтое пятно света. Такой мог быть только от одной из ламп, что хранились хозяином в дальней комнате. Кошка порадовалась было, что хоть нашелся кто-то, кто одной из этих ламп воспользовался, но тут же во двор шагнул лысый гном. Он, сердито топорща длинные усы, всмотрелся в темноту и, когда разглядел двух женщин, сидящих у амбара, заметно подобрел. — Двалин! — позвала его теплая, словно обрадовавшись тому, что своим возникновением он остановил ее в речи; гном приблизился, выдергивая ее фигуру и бледное лицо из сумрака светом лампы. — Я знаю, что все слова сказаны и намерения произнесены, но… Он молча кивнул. — Двалин, ты хочешь соединить свою судьбу с той, о которой ничего не знаешь. — Знаю. Теплая довольно долго смотрела на него, ожидая более многословного ответа или хотя бы пояснения, и даже кошка не поняла его. — Все решено. И если я ошибусь, то буду не прав. Но даже если ошибусь, это не будет иметь значения, потому что все уже решено и я об этом сказал перед всеми, — произнес гном. На его слова мягкая тихо проворчала: — И этот с ляпо-лисами. Это моя карма. А вот теплую этот короткий разговор почему-то необычайно повеселил, и она сбросила с себя часть напряжения, беззвучно рассмеявшись: — Двалин, ты меня приятно удивил, и я вижу, что отдаю ее в надежные руки, ум и манеры, — она тронула мягкую за руку, продолжая улыбаться. — Лапалиссиадами. Неужели так сложно запомнить?.. Это слово гораздо менее опасно, чем те, которые вы двое, влюбленные и потому полоумные, заставили меня сегодня произнести. Лапалиссиадами!.. Не пущу тебя замуж, пока не выучишь. С того места, где сидела кошка, у ног теплой Лорик, хорошо было видно, как лысый с мягкой переглянулись. Кошка смогла угадать: «Это еще что такое?!», как бы восклицал гном. «Ничего серьезного, сущие пустяки», без слов успокаивала его большая мягкая женщина. Кошке они стали совсем неинтересны, как любые, с кем все в порядке и с кем ничего не происходит, кроме скуки — а разве же нужно наблюдать за скукой? Предсказуемости в этом доме хватало, и потому, когда теплая разрешила наконец забраться к себе на колени, велела лысому гному и мягкой женщине оставить лампу, принести кружку и раздобыть медовухи с самогоном, кошка даже не стала прислушиваться — о чем они шептались, когда отошли. Мягкая наклонилась к уху низкорослого гнома, тот жадно ловил каждое ее слово и не сводил маленьких глазок с ее лица. До чутких кошачьих ушей доносилось обрывистое «…вряд ли откажет…», «…не трогайте, пусть…» и неясное «…да, я видела кадку…» Этим вечером мягкая говорила мало. Смотрела и слушала, поддакивала и не спорила. Разговаривали они вяло и тихо, опять о каких-то глупостях вроде тех, что обсуждали с утра. Кошка подумала, что можно ненадолго расслабиться, и принялась вылизываться, старательно приглаживая каждую шерстинку, выкусывая каждый комочек, и очень увлеклась. Когда закончила и вытерла морду лапой, оказалось, что уже наступила ночь, что две женщины сидят рядом друг с другом на колоде все там же, что мягкая ни на шаг не отходит от теплой, а ту от принесенной кружки чего-то, странно и неприятно пахнущего, развезло так, что она на небо, усыпанное красивыми звездами, даже смотреть не могла без попытки завалиться на бок или на спину. Кошка давно не видела людей и уже успела забыть, что они пьяные бывают порой вовсе не так милы и уютны, как эти же собравшиеся здесь в прошлый вечер. «Наверное, все зависит не от того, какой напиток лакает человек, а от того, что в нем самом во время первого глотка», — подумала кошка, глядя, как теплая в очередной раз опрокидывает в себя большую деревянную кружку, а потом ладонью вытирает подбородок. Ей было откровенно плохо, и это обстоятельство заставило кошку в очередной раз попытаться приблизиться, подластиться, приласкаться. Она медленно, каждым движением показывая намерение, втянула себя на колени к теплой и там улеглась, подобрав лапы. Мягкая молча и покорно, готовая ко многому, сидела рядом, подпирала подругу плечом с одной стороны и не упрекала ее ни в чем, хотя кошке пару раз очень хотелось дать по бледной морде лапой да с когтями. Чтобы встала, чтобы прекратила, чтобы стала такой, какой кошка видела ее всем сегодняшним днем — сильной, внимательной, цепкой и ловкой в своем оружии — в речах. Она даже пару раз мяукнула «Очнись! Очнись!», но та не слышала, не понимала и только все сильнее стискивала кошку поперек живота. Это было неприятно. Не выдержав с собой такого обращения, кошка спрыгнула на землю с ее колен и хотела уже уйти под крышу дома, но потом вспомнила, что по временному ночному состоянию здесь ни о ком не судят, и вернулась, скользнув невидимой тенью вдоль стены амбара. Теплая как раз поднималась на ноги. Мягкая смотрела на нее терпеливо и спокойно. — Юля, а у тебя нет тут случайно того самого запасного выхода? Выдавить, выбить… Я бы хотела отказаться от поездки. Стоп-кран. Тут должен быть стоп-кран… Она пошарила перед собой руками и шагнула вперед, прочь из желтого круга, создаваемого подрагивающим огоньком лампы. Мягкая вздохнула, но ничего не ответила. Лорик на подкашивающихся ногах дошла до колодца, упала грудью на его край, свесившись внутрь. — Ё-ожи-и-ик, — прогудела она в колодец. — Я ёжик, я попал в реку… пускай она сама несет меня, но в ней почему-то дыры и все не такие. Они ничего не делают, но многого хотят. Уславливаются и ограничивают, — потом подняла руку и, вцепившись в ворот, потянула его на себя. — Стоп-кран. Остановите сказку, я сойду… Юльчик все-таки встала и, подойдя, оттащила теплую от колодца. Та почти падала, ноги совсем ее не слушались. Она все время норовила сползти на землю. Кошка отошла на несколько шагов от входа в амбар, чтобы ее не зацепила эта неприятная процессия. Но ее вдруг заметили. — Мне кажется, — Лорик, совсем обмякнув, зашептала на ухо мягкой, — Юля, мне кажется, эта кошка за мной следит. Она за мной сегодня целый день ходит. С ночи… Мне кажется, тут все за всеми следят. Все… а когда никого нет, то друг за другом… хозяин нюхает, остальные смотрят и слушают… Юля, надо валить из этого шпионства. Иначе… иначе нас всех раскусят и прокусят, — она уронила голову на грудь. — Нам надо на восток. Нам надо валить. — Да-да. Свалим, — приговаривала Юльчик. — Обязательно. Но никто никого не покусает, все у нас обойдется миром. Вот ты сейчас проспишься, горе мое, я тебе рассолу на утро приготовила, капустного. Очухаешься. А потом свалим. Как только ты поймешь — как и куда. Кто, если не ты, Лорик, хорошая моя… Давай, еще три шага… Надо, а потому что — кто, если не ты, Лорик? Кто? У кого еще винегрет в мозгах способен кипеть до состояния борща так, чтобы за пределы всех кастрюль?.. Вот так, сюда… Киса, брысь, пожалуйста!.. Ох, вроде и мелкая, а тяжелая, вроде и умная, а дурная… Что же ты сегодня так набралась? Я еще бы поняла, если бы ты решала вопросы государственной важности или пыталась разобраться в экономике Кубы. Но тебя всего-то попросили выступить в качестве официального лица, которого ты сама же и придерживаешься… — Нет! — вдруг произнесла теплая четко, не открывая глаз, когда мягкая накрывала ее одеялом. — Нет! Как только личное сделается публичным, я откажусь от всего, что раньше просто отрицала! И, может быть, тогда спор, который ни кем не ведется… — она повернулась на бок, обняла край одеяла и почти трезвым, хоть и очень сонным голосом, пробормотала: — Я в порядке, Юленька, я в порядке. Я разбираюсь… но собираюсь… и всё будет… как надо и как должно… всё будет… в порядке… Мягкая, потушив огонь в масляной лампе, сама улеглась на свой сундук. Кошка еще какое-то время покрутилась по амбару, но решила не уходить, хоть ей не все увиденное было приятно. Колечком она свернулась под боком у мягкой, принявшей такое соседство с неожиданной радостью и благодарностью. Это могло бы стать даже лестным и расположило бы к ней еще больше, но интересней была все-таки теплая, потому что именно из-за нее кошке впервые думалось так, как никогда ранее. Возможно, люди не могут смотреть на окружающий мир и воспринимать его, не вглядываясь пристально; возможно, они ищут и находят в нем что-то, с чем их разумам потом бывает не справиться; возможно, они по каким-то причинам не могут просто жить и ничего не делать, не менять, не ломать, и если все это так, если спокойного соседства с миром у людей нет, если они не понимают, что всё вокруг вовсе не говорит с ними о сложности, а призывает наоборот разглядеть простоту, не выстраивает вереницы и сети неясных знаков, а преподносит все прямо и четко; если они не понимают ничего, то зачем они, засыпая, надеются просыпаться? Или же они и себя тоже не понимают, хоть и смотрят пристально? И если эта их пристальность выражена в том, что они потом говорят, а те, кто умеют слушать — слушают, тогда какими взглядами, речами и верой во что эта Лорик встретит завтрашний день, если сегодняшний она заканчивает пьянством и враньем о порядке? Она зевнула и повернулась…