Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Люди на огромную долю состоят из имеющихся привычек и умения привыкать. Привычки в людях и в их жизни — это то спасительное от суеты место, какое люди сначала сами себе создают, потом стремятся в него уйти, уходят и не хотят его покидать, а насильное из него вытаскивание воспринимают весьма негативно. Привычки порождаются и внешним, и внутренним миром человека, его жизнью, опытом, склонностями, желаниями и представлениями. Свои привычки человек осознает далеко не всегда. Они довольно деятельны и охватывают жизненное пространство человека вместе с ним самим больше, чем он сам про них думает. Той среде комфорта и постоянства, которую создают привычки, постепенно подчиняются тело, мысли и чувства. Таким образом, привычки, занимающие вроде бы только часть жизни, имеют свойство постоянно расширять свои границы и укрепляться. В устойчивой форме они приобретают обратную власть над всем человеком. Одних людей устраивает эта власть во всех ее проявлениях, и они ей не сопротивляются, другие умеют ее контролировать, иногда подавлять. Более многогранного в своей сути явления, чем человеческие привычки, вряд ли можно найти. Они упрощают жизнь, но вместе с тем, под их влиянием, натура человека становится менее гибкой. Они же делают людей грустными, а их жизнь — вязкой. Если человек думает и поступает только как он привык, то отклоняться в мышлении, даже если нужно и на пользу, он не захочет сам, но в этом он и крепок. От привычек люди, бывает, тупеют. А бывает, в них находят защиту от изменчивого мира; от проблем и беспокойств человек всегда готов спрятаться в жестких созданных им же и его окружением рамках предрассудков, стереотипов, традиционных действий. Привычки сглаживают дни жизни, делают ее размеренной, превращают бурный поток в плавную реку. Они помогают по ней плыть, но нередко губят в этом плавании. Окружение человека с ранних его дней прививает ему набор привычек и внушает разделение их на разные группы, но принцип разделения не объясняет, все определяется в конкретике. Так например, беспокоиться и переживать — привычка пагубная, но не во всех обстоятельствах она признается таковой; тщательно планировать свои действия — привычка полезная, но не всегда дающая положительные результаты. Планировать и переживать — неплохая в своем наборе привычка для тех, кто не склонен к легкомыслию. Привычкой может быть все что угодно и любого качества. Бывают привычки давать советы, курить, быть вежливым, вставать с рассветом, выигрывать, не кричать, заканчивать начатое, есть трижды в день, бороться с чужими привычками, поправлять прическу, недоговаривать, откладывать все на потом, смотреть с подозрением, ходить медленно, бить справа, просыпаться при помощи кофе, выпивать и спорить — и множество прочих. В отдельно взятой стране была привычка ходить строем и считать, что так правильно. Одна из хороших привычек — быть благодарным. Одна из опасных — верить в силу надежды. Распознать качество привычки можно, это не великая загадка. Можно принять любую систему распознавания. Если привычка укрепляет человеческую жизнь и стабилизирует ее, то эта привычка назначается полезной. Если разрушает ее — вредной. Если у человека есть благая цель и его привычка к этой цели ведет, то это привычка назовется хорошей. Если мешает или вовсе заставляет свернуть — плохой. Знать и уметь оценивать собственные привычки — конструктивно, можно захотеть избавиться от отрицательных привычек, но после положительной оценки своим привычкам трудно изменить, не только потому, что это будет изменением себя самого, но еще и потому, что это будет изменение себя, положительно оцененного. И еще, потому что в человеке глубоко живет сильная тяга и привычка к привычкам. Умение привыкать — неотъемлемое и интереснейшее свойство человеческой натуры. Что бы ни случилось, как бы против этого ни восставало все существо человека, рано или поздно он может привыкнуть к чему угодно. И к измененным привычкам тоже. Просто найдутся новые, более комфортные в тех обстоятельствах, в которых человек находится. Однако стоит помнить, что обстоятельства — следствие человеческих мыслей, поступков и привычек в том числе. Вся система замкнута, стремится к постоянному равновесию. К потере равновесия относится крайне плохо. Привыкшего к самому себе и к своему образу жизни и мышления человека нельзя легко и быстро изменить, даже если человек сам себе доставляет дискомфорт — к нему он также привык. Нельзя, сказав «Гляди веселей!», сделать его радостней, если он к веселью просто через взгляд не расположен. Нельзя, повелев «Избавься от вредной привычки нервничать!», заставить человека быть спокойным и не переживать. Нельзя, заявив «Перестань прятаться за маской!», принудить человека показать свое истинное лицо. Нельзя отчасти потому, что окружение, привыкшее к грустной нервной маске, само не простит новизны. Новизна пугает, а привычное предсказуемо и чувство страха не вызывает. Новое в какой-то момент может обратиться в привычное, но и привычное имеет шанс выиграть у новизны, оставшись без изменений. Сломать привычку может только новое и только через тяжелое столкновение. Бороться со своей привычкой — всегда идти против себя. Ради каких-то целей эта борьба будет оправдана, но она же в случае отказа от привычки даст трещину в фундаменте человеческой личности, и эту трещину надо будет заполнять чем-то еще новым, не обязательно легко приживающимся. Изменения привычек редко происходят по воле самого человека. Для этого находятся неприятности, потрясения или болезни — все то новое, с чего начинаются события, о которых потом человек вспомнит, как о начале эры его новых привычек. К ним он будет относиться ровнее, когда с ними уживется так же, как с прежними. В доме Беорна не обещалось никаких потрясений, не витало никаких болезней, а привычек был полон мир, тихий и спокойный. Рассвет, как обычно в это время года, еще только окрасил небо над просторными полями и лесом в желто-розовый цвет. Пчелам еще не пришло время покидать крепкие улья. Было тихо, только со стороны большой зеленой изгороди звучала тонкая песня одинокой птицы. Под крышей амбара новый день встретили недовольным стоном, перешедшим в испуганный вскрик. Фикс проснулась оттого, что решила — кто-то пробрался к ним и теперь пытается ее задушить. Оказалось, это Филеас, вставшая раньше всех, потому что сон пьяного, вопреки расхожему мнению, довольно чуток и краток, хозяйничала и случайно положила свою куртку прямо на Фикс. Рукав сполз на шею, вот потому-то и возникло ощущение, будто душат. Фикс стянула куртку со своей груди и шеи: — Лорик, какого черта? — Не поминай нечистого, крестоносец. По одному лишь знакомому ворчливому тону чуть хрипловатого голоса, Фикс поняла, что ее дражайшая подруга, перенесшая вчера странную ломку, вернулась и все действительно в порядке, как она же обещала, когда засыпала, еще будучи словно треснутой. — И все же… Что случилось? Чего ты вскочила? — Да так, бытовое. Фикс опустилась обратно на жесткое ложе, к которому за пару последних ночей уже успела привыкнуть. И с удивлением заметила, что привыкла за время, проведенное в выдуманном мире, слишком ко многому, чтобы перестать вспоминать с тоской и слезами все то, отсутствие чего вспоминалось первые дни. Она больше не страдала от постоянной сухости губ — единственной помадой не пользовалась, та была яркой. Красивый кружевной лифчик с косточками пришлось снять после первой же попытки в нем поспать. Чудесно обнаружилось, что Филеас когда-то, в нетрезвом состоянии набивая их рюкзак «разным женским», упихала туда еще зачем-то лифчик спортивный, почему-то не ее размера, большего; Фикс же он в прямом смысле спас и с ним было удивительно удобно, хотя поначалу давило на плечах. С ухоженных ногтей канцелярского работника облез весь лак, но Фикс даже внимания не обратила. Только один раз отметила, что хорошо еще — сами ногти не поломаны, а то вон у Филеас после Мглистых Гор пальцы хотелось забинтовать, но она же не позволила: стерильных бинтов в кармане рюкзака было всего четыре штуки, стоило беречь. Подолгу ходить в сапогах и не испытывать от этого неудобства, хотя состояние ног не радовало, Фикс тоже привыкла. Чувство голода стало подчиняться не привычному графику «завтрак-обед-перекус-ужин-перекус», а простой возможности поесть и наличию пищи. Вкус еды тоже перестал быть принципиальным. Во время безумных скачек по подземельям, когда сама Фикс мало что помнила от страха, и после, до этого амбара, она долго не спала, правда, меньше, чем Филеас после выхода из Ривенделла, и галлюцинаций ей не грозило, но долгое отсутствие сна тоже ее не убило. Она привыкала. Жить без всего того, к чему еще недавно была привычной… Как относиться к этому, как определить — хорошее оно или плохое — Фикс не знала, но она поняла бы это тут же, лежа в сарае оборотня, глядя перед собой на соломенную крышу, если бы не вернулась Филеас. Появившись, она, казалось бы, ничего не делала, даже разговоров не заводила — но заставляла за собой наблюдать. Хмыкала недовольно, выглядела на чем-то сосредоточенной; в движениях прослеживалась неясная, но заметная суетливость растерянного человека. Она старалась не смотреть прямо, все скользила взглядом, ни на чем не останавливаясь. Возможно, она чего-то стыдилась, как любой, кто накануне был не таким, как обычно, но признаваться не спешила. Спрашивать же не имело смысла. Лезть в душу напрямик и по локоть Фикс никогда не считала нужным. Не каждый человек одновременно хирург, анестезиолог и терапевт для того, чтобы подобные операции проходили действенно, безболезненно и потом излечивали прооперированную душу. Но, вместе с тем, Фикс хватало понимания, что если что-то не известно, то еще не значит, что этого нет. Тогда она утвердилась в мысли, что если не лезть напролом, а может быть, просто попытаться спросить — это будет хорошо и гуманно. Она повернула голову и приоткрыла рот, но встретилась с пылающим гневным взглядом: — Юля, что это? — Филеас стояла возле своего рюкзака и трясла в руках пузатую фляжку, в которой, судя по плеску, было чему плескаться. — Ты что, виски вчера мне не налила?! — Ты не просила. — Я же просила налить мне все что было. Не только местное, но и вообще все. — Ну так, виски у нас мало, — пожала плечами Фикс и зевнула спросонья. — Чего ж его расходовать-то? Вдруг тебе именно оно понадобится и именно его не будет? — Вчера именно оно и понадобилось, и именно его в моей кружке не оказалось. А все могло бы быть… Филеас нахмурилась и опустила руки: — Юля, я хотела вернуться. Могло получиться, как тогда на входе… Вдруг мы попали сюда из-за того, что я перед выходом из квартиры тоже все смешала. Было желание и возможность проверить, я поэтому и просила тебя о вполне конкретных вещах. Четко просила — принеси все. Почему ты не слушаешь меня? Ты мне мешаешь, что ли?! — Уймись, Лорик, — Фикс встала со своего сундука. — Тебе вчера везде шпионы мерещились, а сегодня — враги? — А как ты полагаешь, я должна расценивать?!. — Филеас ткнула в ее сторону фляжкой, но, сообразив, что ее возмущение не принесет результата, утихла. — Ладно, примем за факт, что попытка не удалась, и за объяснение, что она не была обоснована или для ее удачи не хватило чего-то заранее произошедшего. Однако все-таки могло бы случиться и чудо… Выслушав, Фикс покачала головой, выражая неодобрение тем, что утро начинается не самым удачным образом — с бухтения и непоняток, хоть и привычных, но как-то неуместных. — Лорик, с тобой было гораздо легче, когда ты пила и разглагольствовала. А сейчас ты опять грузишься. — Мне тоже тогда было гораздо легче. — Тогда выпей снова, начни сразу с утра, — она не удержалась от саркастичного тона, на который Филеас ответила тут же и возмущенно: — Перестань воротить от меня нос, словно я сотворила какое-то непотребство! — Я не ворочу, но нам надо двигаться дальше, чем моя помолвка. Вчера ты замечательно собралась и ее одобрила. Сегодня нужно, чтобы ты собралась и придумала, как и куда мы уходим из этого дома. Месячные же у тебя уже почти закончились? Или что-то изменилось? Мы, вопреки начальным планам, ждем, когда мои начнутся, а потом остаемся в таком чередующемся виде под носом у Беорна? На ее слова рыжая кошка, сидящая у приоткрытой двери в амбар и умывающаяся лапой, вскинулась, круглые глаза ее блеснули любопытством. Филеас кошку не заметила: — Не будет страшно, если останемся, но только это незачем. Я тут проснулась ночью и подумала. Основательно. Нам, наверное, предположительно и вероятно, кое-что придется принимать по ходу, а не смотреть на начальные планы. Так вот — если мы останемся, нам это ничем не грозит, как и многое прочее не грозит, если мы не останемся. — Многое прочее? Что конкретно? — Почти все. Мир разбирается сам на наш счет так же, как и мы помогаем разбираться миру и с нами в том числе. Все связаны. Никто никого не позволит потерять, понимаешь? Фикс остановилась у своего сундука с зубной щеткой в руке: — Не очень… — Все очень просто, Юля, как всегда, стоит только присмотреться и понять закономерности и связи. И вот я кое-что поняла. И успокоилась во многом, так что теперь… — Лорик, ближе к теме. — Пожалуйста. Тема — существуют те, кто трогает всех, но не трогает нас. Как думаешь, почему тебя, и меня заодно, до сих пор не съели варги и не убили орки? Даже не поцарапали. — Ну, я не знаю, — протянула Фикс. — Может быть, потому что нас защищали? — Нет, не так. Меня никто не защищал. Более того, у меня был… близкий контакт с мордой одного клыкастого, но удивительно несильный, и не осталось даже синяка. Поныло немного — и все. — Тогда совсем не знаю, — насупилась Фикс, растерявшись. — Юля, ты можешь представить себе вероятность, с которой с тобой что-нибудь случилось бы, и сопоставить ее с тем, что с тобой реально случилось? Возможность с действительностью? — Лорик… Как-то сложно. — Не сложно. Ты ведь уже догадываешься, о чем я говорю, мой большой белый демиург? — Филеас усмехнулась и тоже достала из кармана куртки щетку и расческу. — Мир тебя не тронет и под удар не подставит или же тут же выведет. Иначе он сам, мир, перестанет существовать, а ему это не надо. Причем, настолько не надо, что твоя неприкосновенность распространяется и на меня, как на самого в этом мире ближнего. Короче, я тут прикинула. Вернее, я проснулась ночью с мыслью, что… только послушай, это важно… создатель мира почти всегда вынесен за границы мира. И в этом мире, в Арде, боги тоже не совсем в нем. — Валар вроде бы не имеют к нам никакого отношения. — Очень на это надеюсь, как и раньше. Но не в них дело, а в мире и в нас. Мы с тобой что-то думаем про этот мир, но ведь и он нас как-то воспринимает. Делает он это так, что опасности обходят нас стороной. Мир сам их от нас отводит. Юля, мы обе могли сто раз умереть, но не умерли ни разу. Это уже не скроешь. Теперь, приняв во внимание эти факты, я могу заявить, что мы с тобой — и ты в особенности — в этом мире бессмертны, потому что мы в нем. Фикс зажмурилась и попыталась осознать предмет непростого разговора — одного из тех, какие нельзя вести с утра, до умывания и завтрака: — Ты претендуешь на место всевышнего? — Нет. Это ты уже на его месте. То обстоятельство, что он создан твоим воображением, ставит нас — вернее, тебя — в позицию бога. Творец в творении. Разве же мир может уничтожить своего создателя изнутри себя? — Ты уверена, что мир сам считает так же? — спросила Фикс, хмурясь, и потянула из-за пазухи длинную цепочку с крестиком. — Был же случай, когда мир от создателя избавлялся, но при этом продолжал быть. — Нет, не так! — заявила Филеас, косясь на болтающееся на цепочке распятие. — Не доказано, что это был именно создатель. В той истории вообще ничего не доказано, кроме того, что надо тому, кто что-то доказывает… Фикс спрятала крестик: — Ты это все к чему, Лорик? — Я это к тому, что, кажется, я теперь знаю, как нам добраться до Эсгарота, не шатаясь по Лихолесью со всеми его пауками… Есть мысль, что нам надо идти той дорогой, от которой отказался отряд — вдоль северной границы леса. Нас там не тронут так же, как нас не тронули раньше. — Но ты говорила о нуждающихся в исправлении провалах. О требующих заполнения дырах. Они были в этом походе. Они ведь могут оказаться и в Лихолесье. — Нет. Не могут. Ты говорила, в сюжете до Тауриэль тебя все устраивает. И после — тоже. Только Тауриэль, а она ничего принципиально важного не делает. Так откуда же этим дырам взяться до Эсгарота? Лично я таких в мысленном эксперименте не нашла. Фикс долго думала, но не придумала толком ничего, хотя еще вчера ей казалось, что она способна умом понимать то, что видит глазами, и делать это довольно неплохо. — Знаешь, мне та сцена, с бочками, — начала она неуверенно. — Когда нереальный сплав… — Не притягивай за уши аргументы и зайцев, — отмахнулась Филеас. — Тебе эта сцена нравилась из-за музыки. Значит, она сохранится, никакой дыры не будет. Следовательно, нет причин сомневаться, что гномы выберутся из дворца Трандуила. И в итоге нам нет никаких причин соваться в Лихой Лес ради гномов и провалов. — И все-таки… — заикнулась Фикс. — И все-таки паста где? Ее раздраженный тон и вид не предвещали ничего хорошего ровно настолько, что Фикс предпочла заткнуться на вдохе, осторожно показать на валяющуюся у сундука куртку Филеас и сказать негромко: — Все, как всегда, у тебя. Кошка уже скрылась из вида. Когда девушки вышли наружу, набрали из колодца воды и отошли за дом, чтобы умыться и привести себя в порядок после сна, то увидели, как около курятника в зеленой траве двора мелькнуло рыжее пятно. — Все следят, когда не спят и не едят, — проворчала Филеас невнятно и принялась полоскать рот, потом дернула плечами: — Что-то мне нежарко в футболочке. — Так до полудня еще далеко, солнце воздух не прогрело. Теплая одежда в амбаре, а не на тебе. — Где именно? — Ты спала под веревкой… — Фикс улыбнулась и покачала головой. — Сейчас принесу тебе бадлон, хотя дело не в погоде, а в том, что знобит тебя с похмелья. И если раньше я говорила тебе «Меньше пей», то сейчас добавлю «И теплее одевайся». — Хорошо, когда рядом есть тот, кто контролирует твои дурные привычки, — буркнула Филеас, — можно смело ими обрастать. Фикс демонстративно закатила глаза и скрылась за углом амбара. Филеас потерла ладонями голые до плеч руки, но не различила, внутренний или внешний холод ей неприятен. Чувство у нее было такое, словно она съела много мороженого. К тому же вода из колодца была почти ледяная, никак не согревала, но хоть бодрила, и теперь Филеас бы точно не сказала про себя, что она сонная или вяло соображающая. Стащив с веревки полотенце, оставленное тут еще в первый день, она быстрыми движениями вытерла мокрое лицо, желая согреть хотя бы щеки. Когда опустила руки, то увидела перед собой высокую фигуру в сером. Аж отпрыгнула: — Гэндальф! — воскликнула она, прикладывая полотенце к груди. — Ну побоялся бы своих тысячелетних седин, чтобы девушку пугать! Волшебник был без посоха и шляпы. Рассветное солнце красило его седину в забавный золотисто-розовый оттенок, улыбка из-под усов проглядывала самая располагающая. Он медленно сложил руки: — Чего ж ты боишься седого старца? — Я пугаюсь тебя так серьезно, что еще несколько твоих внезапных появлений — и я рискую перестать воспринимать тебя всерьез, — надулась Филеас. — Тебе нужно что-то от меня или здесь? А то сейчас остальные твои… Так мне лучше убраться подальше, чтобы не заплескали. — Не убегай, дитя мое, мне нужно всего-то сказать тебе несколько слов. Надеюсь, ты услышишь их и поступишь потом правильно, — он улыбнулся. — Наш гостеприимный хозяин оказался очень любезен и еще затемно ушел разведывать дорогу до Лихого Леса. Орки Мглистых Гор могут все еще разыскивать нас. Когда он вернется, надо будет собраться и обсудить дальнейшие планы. Всех. — Каждой группы? — Всех, — волшебник глянул на Филеас свысока и с нажимом. — Я уже говорил тебе о единстве отряда. Мы показываем его в этом доме. Никаких групп не будет, потому что мы, как ты помнишь из сказанного в первый же день, идем все вместе на восток. И гномы поступают так, как заявили и как ты подтвердила — они ведут вас в Эсгарот. — А может быть, я не хочу. — Чего именно? Гномов или Эсгарота? — Я не хочу идти на совет. — Конечно, если не хочешь, можешь не идти. Она кивнула, удовлетворившись его разрешением, и сделала несколько шагов прочь. Но потом остановилась: — Могла бы не идти, не звал бы и даже бы не приходил. Волшебная привычка волшебников — предлагать выбор без выбора. Гэндальф тихо хмыкнул. Увидев краем глаза, что Фикс вышла из дверей амбара с черным бадлоном в руках, Филеас повернулась к ней и коротким жестом велела скрыться обратно. — Объясни мне, глупой женщине, зачем я там с той самой точки зрения, будто у нас всех один отряд? Если мы вместе, то и лидер у нас один — это его величество. И ты ему в помощь. А я, если и лидер, то в своей группе, которой в этом доме как бы отдельно нет. Что собой являть и представлять буду я на вашем совете? Волшебник улыбнулся еще раз, улыбкой хвалящей, какой награждают того, кто правильно ответил на заданный вопрос. — Ты будешь представлять того, кого защищают гномы, — и, увидев ее удивление, пояснил: — Ты сама когда-то сказала Беорну, что они вас защищают. — Да, именно так я сказала это Беорну, — прищурилась Филеас. — Но ты не сказала ему, по каким причинам они это делают. Беорн думает, будто ты их наняла, и они покровительствуют тебе и твоей сестре. — Это думает он. А мне что? Придется принять их покровительство по-настоящему? Или только делать вид, что оно есть? Или ты намекаешь на что-то еще? — Очень часто приходится делать что-то или быть кем-то, потому что так о тебе думают, а не потому, что ты сам хотел бы или являешься. Филеас тряхнула головой: — Не хочу понимать твои слова. Боюсь понять. — Тебе придется сделать вид, что ты полностью полагаешься на меня и Торина в выборе пути на Восток, а нам — что мы от вас ничего не скрываем… Я полагаю, ты уже имеешь кое-какие соображения, как вам идти дальше. — Кое-какие. — Так вот ваш путь — это ваше дело и дело тех, к кому вы идете. С отрядом через лес, с севера или с юга себе на погибель — это твой выбор. Но покинуть этот дом мы все должны в одном направлении, — Гэндальф многозначительно поднял седые брови. — Хозяин будет следить за нами до самых границ Дикого Края. Мы не должны ничем показать ему, что сказали неправду хоть в одном слове. Поэтому к Лесу, если он подтвердит, что дорога туда неопасна, мы подойдем все вместе. Дальше — ты можешь делать, как считаешь нужным. Она хотела спросить прямо «В чем ты нами прикрылся, Гэндальф, или в чем собираешься?», но удержалась. — При чем тут сегодняшний совет? — Не отказывайся от того, что не принесет тебе вреда, но может быть полезным. Посидишь, послушаешь Беорна и нас. Подумаешь, как тебе поступать, раньше, чем примешь скорое решение. Но я хотел бы, чтобы ты понимала — о своих намерениях лишний раз болтать не надо. Захочешь их выполнить — выполнишь, когда будет на то время. Она медленно прошлась по траве, тронула влажное полотенце, висящее на веревке. Потом обошла вокруг волшебника. Он пристально следил за ней свысока. — Я сделаю, как ты просишь, Гэндальф, а потом сделаю, как сама решила, — сказала она, погладив рукой растрепавшуюся с ночи косу, и когда он одобряюще кивнул, добавила: — Но могу ли я попросить ответить и мне на один вопрос? — Слушаю тебя. — Тебе самому было бы… эм-м… предпочтительней, чтобы мы пошли с гномами через Лихой Лес и имели бы равные с ними шансы на успех или чтобы мы пошли по северной или южной границе леса, и шансы наши были бы ничтожны, а успех невозможным, зато гибель очень вероятной? Серый Маг посмотрел на нее с удивлением и укоризной: — Я не желаю зла и смерти тем, кого не одобряю или не понимаю. Не желаю ее и тебе. Филеас приблизилась и заглянула в добродушное лицо, испещренное морщинами: — Спасибо. Я очень надеюсь, что не только ты, но и весь мир не желает нам смерти. — Да, дитя мое, — он положил цепкую руку ей на плечо. — Надежда всегда должна быть. Однако… — пальцы чуть сжались, показывая силу руки. — Если так случится, что ты пойдешь вместе с гномами, я не хотел бы полагать, будто твое присоединение их удачу отведет. Филеас поняла, чего он от нее ждет, и, прежде чем отвернуться, сумела выдержать пронзительный взгляд серых глаз, в которых разве только написано не было: «Дорогая, клянись, пока я еще думаю, что ты за свои слова отвечаешь». Когда так смотрят, не сделать ничего опаснее, чем сделать что угодно. — Хорошо, — кивнула Филеас и жестом поманила к себе приятельницу, с любопытством маячившую в дверном проеме амбара. — Фикс, подойди сюда, пожалуйста. Та медленно приблизилась. На волшебника смотрела почти вровень, но с занижающим ее опасением. — Достань крестик. Не заставляя снимать или расстегивать цепочку, Филеас положила маленькое распятие на свою ладонь и, набрав в легкие побольше воздуха, заговорила: — Гэндальф, вот на этом священном для нас предмете я тебе клянусь — ничего не было в моих замыслах иного, кроме того, чтобы помочь себе и не навредить вам, когда мы выбрались из Мглистых Гор. Ничего не было в моих планах, кроме как уберечься самим и не подставить вас, когда мы дошли до этого дома. Ничего, кроме как нам уцелеть и вернуться, а вас не погубить и не препятствовать, нет в моих мыслях о том, как нам подойти к Долгому Озеру. И не будет ничего в моих замыслах иного, кроме как помочь себе и не нанести вред вашему походу в дальнейших событиях, хоть они могут и не пересечь наши пути. Доказательством же моих слов пусть послужит наш с тобой разговор, поводом для которого стало мое намерение идти своей дорогой и мое желание и дальше держаться подальше. Ты ведь именно из-за этого уточнения пришел? Серый Маг не отводил взгляда от золотого крестика на ее ладони, смотрел так напряженно, как смотрит человек на побитую неподвижную змею, ожидая, что та вот-вот шелохнется, и тогда можно будет ударить ее палкой еще раз. Распятие поблескивало желтым. Девушки терпеливо ждали, когда волшебник наглядится и прекратит попытку проникнуть в суть предмета, чужого для этого мира. Наконец Гэндальф поднял взгляд на Фикс, потом перевел обратно на Филеас и, чуть наклонив седую голову, сказал: — Хорошо, что ты произнесла свое обещание вслух. Мир заметил его, и знай — нарушить его без последствий для себя ты уже не сможешь. Только после этого волшебник убрал руку с ее плеча. Филеас повела им, продолжая чувствовать крепкое и ни разу не дружелюбное прикосновение. Гэндальф сделал полшага в сторону, показывая, что беседа закончена. — Однако, — сказал он неожиданно, — однако теперь я бы хотел узнать, похитили ли вас самих по себе или из-за этого предмета. — Тебе все-таки не терпится подвесить меня на березе, — скривилась Филеас, и Фикс, с молчаливым любопытством слушающая их разговор, в испуге прижала руки к груди и заодно быстрыми движениями убрала крестик за пазуху. — Я не кровожаден, — заметил Гэндальф, но уходить не торопился. Филеас вздохнула и устало потерла переносицу, стараясь смотреть только на траву и землю у своих ног. Ей вспомнились давние попытки дозваться до создателей здешней земной тверди и флоры с фауной. — Нас похитили, как мы есть. Точные намерения тех, из-за кого мы оказались на Западе, нам неизвестны. Означает ли этот предмет для похитителей то же самое, что для нас или нашего народа — мы не знаем. Как хотели поступить с нами без учета смысла этого предмета или с его учетом — нам тоже не понятно. Гэндальф, я не упрямлюсь и не вру. Мы не знаем ничего. Он улыбнулся той самой располагающей и теплой улыбкой, с какой начинал разговор: — И снова верю, — и наконец-то ушел, оставив девушек в покое. Выдохнув, Филеас опустила плечи, отчего почувствовала себя словно меньше и ниже: — Ох, Юленька. Это какое-то безумие. Чего они все от меня хотят? — она повернулась и сделала то, чего никогда не делала — спряталась, уткнулась лбом в плечо подруге. — Шагу не могу ступить, умыться не могу. Водички бы мне сейчас. Ни одной мысли в порядок привести не получается, все приходится на бегу, на ходу, немедленно и быстро… Что за бардак царит в спокойном месте? Если сейчас еще хоть кто-нибудь… Филеас вцепилась в рукав ее свитера и прижала лоб к дружескому плечу. Глянув на двор перед домом поверх склоненной темной макушки, Фикс прошептала: — Мужайся, Лорик. К нам идет тот, кто точно не по мою душу… Хотя, нет. Он с Двалином. Значит, и по мою тоже. — Может, они мимо пройдут? Может, мы им сейчас неинтересны? Хорошо бы — никому. А то у меня голова, сама понимаешь… Пусть они скроются, а потом еще того рассола — и мне полегчает. — Не переживай. У них, судя по виду, хорошее настроение, — сказала Фикс, аккуратно гладя подругу по напряженной руке. — Ох, вся кожа в мурашках… Держи бадлон. Натяни хоть поверх футболки. С расстройства отказавшись, Филеас почти тут же пожалела об отказе, потому что легкий озноб, пробежавший по ее телу, когда она сама увидела двух тяжело шагающих к ним гномов, теплее ее жизнь не сделал, а бадлон бы смог. Вопреки ее опасениям, разговаривать шли не с ней. Гномы остановились в нескольких шагах, а Двалин движением головы подозвал Фикс к себе. Та незаметно для взгляда с их стороны отцепила руку Филеас от своего рукава и, слушаясь жестов все того же Двалина, который выглядел очень серьезно и показательно топорщил усы, отошла с ним к раскидистому дереву неподалеку. А Торин остался, где стоял. Они довольно долго с Филеас молча смотрели, как разговаривают двое других. Человеческое терпение самое слабое, поэтому Филеас первая нарушила тишину и неподвижность наблюдения: — Чего он хочет? — спросила она, глядя, как Двалин указывает Фикс сначала на ее голову, потом на свою. — Чтобы она сделала все правильно, — отозвался Торин с готовностью, словно только и ждал, пока она с ним заговорит. — Сегодня первый день после объявления о помолвке. Двалин не стал полагаться на то, что она может знать наши традиции. — И что это за традиции? Он сделал к ней несколько шагов, чтобы не было нужды говорить громко. Подошел и оперся спиной на темные бревна амбарной стены. — Не удивлен, что и ты их не знаешь… Прежде чем выйти к тем, кто вчера стал свидетелями прозвучавших слов, Фикс должна будет сменить прическу. Если она не подтвердит положение видом, то поставит твои слова и свое положение под сомнение. В этот миг в голове Филеас вспыхнула искоркой мысль, что ритуалы и традиции формируют немало предрассудков, и что эта связь работает и на количество. А если проследить цепочку в обратную сторону… Ей представился целый вагон предубеждений, которые она уже знала и в Торине, и в его народе. Воображение дорисовало железнодорожный состав из чередующихся грузов: обычай/предрассудок, обычай/предрассудок… — Как? Опять что-то подтверждать? Да каким образом? — воскликнула она, испугавшись, что ей никогда не понять тех, кто чужд во всем и каждую минуту, и не привыкнуть к ним и к сюрпризам в общении с ними. — Свидетели же были, имена называли. Еще что нужно-то? Да и какое кому дело до ее положения? Мы же в лесу, а все ваши знают, сами присутствовали. — Положение важно, даже если ты один, — сказал Торин. — Хотя я допускаю, что у людей позволительно терять свое положение с собой наедине. Он повернул голову в сторону сородича: — Вот он, помня об этой разнице в нас, ей про первый день сейчас и объясняет. Филеас тоже посмотрела на гнома и большую белую женщину. Двалин водил толстым пальцем по своей лысине и что-то говорил. Фикс выглядела ошарашенной, но слушала молча и не перебивала. «Прощайся, Юля, со свободной волей и свободными волосами», — хмыкнула про себя Филеас, прикинув, что теперь, в сюрпризе нового положения, ее приятельнице придется выбрать прическу, которая сначала будет некомфортной для той, что привыкла носить распущенные волосы, а потом, как и все, станет привычной. Когда она повернулась, то увидела, что Торин пристально смотрит на ее собственную голову. Судя по движению его глаз, он представлял на месте гладкой макушки и длинной косы, заплетенной с затылка, нечто грандиозное. Филеас подумала, что если бы она дала ему повод показать смену ее статуса через прическу, то не избежала бы размаха всего гордого подземного народа — его величество явно представлял нагромождение из длинных волос, должное походить, по меньшей мере, на многосемейное воронье гнездо с фасадом в стиле Фахверк. — Всё-то нам все объясняют, — вздохнула Филеас, еще раз удивившись собственному воображению. — На уроке физики в последних классах не было столько рассказов об устройстве мира, как здесь. — Гэндальф тоже приходил к тебе с объяснениями?.. Я видел, как вы расставались. «Значит, он видел, как я тут ныла и едва не ревела», — подумала она и с досады прикусила губу, да так больно, что чуть не вскрикнула. Торин же за ее лицом следил жадно, а на прикушенной губе остановил взгляд надолго. — Гэндальф склонен больше спрашивать, чем отвечать, и уж совсем несклонен объяснять. Так что он приходил не «с» объяснениями, а «за». И еще звал меня на совет, — сказала она, облизываясь. — Говорил, мое присутствие там важно, хотя болтать запретил. Я бы не пошла, но он настаивал. — Я смотрю, ты все-таки никуда без настойчивости со стороны зовущего не ходишь… — он улыбнулся и повел черной бровью так, что Филеас сразу стала понятна двусмысленность его слов. — Очень часто дело бывает не в настойчивости, но в зовущем, — ответила она. — И я предпочла бы провести этот день в тишине и покое, а не сидеть на советах, где не чувствую себя уместной. Мне надо хоть немного побыть одной, собраться со своими мыслями… — Что-то случилось? Ничего не изменилось вокруг — по-прежнему переливчато о чем-то переговаривались птицы в кронах деревьев, под одним умывалась рыжая кошка. Рядом с ней что-то неразборчиво бубнил Двалин, смотря снизу вверх на внимательно слушающую его Фикс. Над всеми висело уже успевшее стать голубым небо. Вот только король гномов, задав короткий вопрос, перестал быть похож на себя — привычно хмурого и сурового, как грозовая туча. Его словно бы опять подменили на того, каким он мог показаться только перед Филеас и каким уже показывался. Столько волнения и заботы было на его лице, так бегал его встревоженный взгляд, ловя ее малейшее движение, так подался он вперед, отстранился, но не отошел от деревянной стены… наверное, так молния ищет место, куда ей ударить и кого поразить. Филеас, приняв его вспыхнувшее намерение за желание защитить ее от ее огорчений, просто не смогла остаться равнодушной к его порыву. Она поняла, что если и стоит рассказать о своих тревогах или хотя бы попробовать, может быть, для начала издалека, то лишь ему. Ни Фикс, ни Гэндальф, ни иногда призываемые Ауле с Йаванной не помогут ей вернуть прежнюю привычную твердость мыслей и суждений и вовсе не потому, что не захотят. Просто при всем своем любопытстве они слишком заняты своими же делами, хоть говорят, спрашивают и слушают. Только вот не слышат, наверное, не сосредоточены. Иначе какая-нибудь четкость понимания сама нашла бы Филеас с их помощью. — Нет, не случилось… — сказала она и поняла, что врет, что ей это сейчас не нравится и что нужно немедленно это вранье исправить: — Или да. Наверное… Да. Для начала — последние дни творится просто что-то невыносимое. С чего-то вдруг у окружающих проснулся ко мне необъяснимый, но бурный, как ватага щенков, интерес. Все хотят со мной говорить. Причем хотят говорить о вещах, от десятой доли которых у меня голова почти взрывается. И ведь они хотят, чтобы я не просто выдержала весь разговор целиком, а чтобы еще дала ответ. В соответствии с… вот дальше я перестаю понимать вообще… Вместо ожидаемого сочувствия, Торин криво улыбнулся левым краем рта и, все-таки шагнув вперед, горячими жесткими пальцами тронул ее за руку, чуть пониже запястья. — Привыкай, — сказал он просто. — Ты же приняла мое предложение разделить судьбу. Хоть и не согласилась пока открыто, но это не имеет того значения, как то, которое ты только подтверждаешь, рассказывая мне о вспыхнувшем к тебе общем интересе. Просто привыкай. От тебя теперь, как и от меня всегда, не будут хотеть малого. Она не была готова к такому ответу и замотала головой, надеясь выкинуть из нее мысль о странной подмене этим миром ее личной готовности выбрать на выбор, как будто бы уже состоявшийся. — Что же это выходит? Я готова была… ну, что ж тут скрывать, была готова, да… согласиться на тебя, но по-своему, мое воспитание позволяло… Но это мое желание, оно — что? Оно стало расцениваться как готовность быть с тобой рядом, как готовность вместе жить и да, готовность разделить?.. Кто его так расценил? Кто увидел в нем то, чего я в него не вкладывала? Стремясь в ставшем привычным жесте найти успокоение, она погладила себя по волосам, скользнула свободной рукой по косе, перекинув ее вперед. — Я не могла согласиться на большее, чем соглашалась. И на что-то иное не могла, а ты говоришь — вот оно, теперь ты разделяешь, раз согласна, привыкай! Но все это просто немыслимо и в исполнении, и в основе! Это путает все понятия о намерениях, замещает и смещает все, причем делает это совершенно непредсказуемо. Я не хочу такой непредсказуемости. Я уже привыкла, что многое знаю и понимаю. Привыкла к своему воспитанию, к своим суждениям, к своим готовностям, но только все-таки к определенным вещам, а не всему скопом. К отсутствию к себе общего интереса, наконец, я тоже привыкла. — Теперь привыкнешь к интересу повышенному, — улыбнулся Торин. — Ко всему привыкнешь. Эту особенность я за людьми знаю и верю, что ты справишься… И мне нравится, что ты спрашиваешь моего совета и слова. — А мне нет, — разозлившись, сказала она. — Мне уже не нравится то, что я заговорила именно с тобой. Потому что когда ты меня так слушаешь, мне кажется, будто я ною. А когда так отвечаешь, кажется, что все хуже, чем я думала. — Тебе кажется, но с кем еще тебе советоваться? — он, улыбаясь, вопросительно приподнял брови. Филеас не нашлась с ответом. — У тебя снова какая-то беда, и ты снова боишься, — сказал он, погодя. — И снова боишься того, чего не знаешь. — Я боюсь? — Да. Но я уже заверил тебя — ты справишься. — А потом? — Привыкнешь. А потом привыкнешь справляться. Никуда не денешься, — он глянул на нее с пристальной заботой, копейщики в его глазах опустили оружие и словно бы приготовились ее обнять. — Ты боишься ответственности, хотя, уверен, тебя к ней готовили. Ты боишься возможности принять неправильное решение и еще сейчас смотришь на меня, как будто я всего лишь от скуки тебя слушаю и непонятно от чего тебя успокаиваю и что на самом деле ничего не понимаю и не способен увидеть. Ты думаешь, мои слова пусты, но когда я говорю тебе, что ты справишься, это не пустое. Не думай, что я сказал бы так каждому. Я не ошибаюсь в тебе и никогда не ошибался. Я хорошо вижу тебя и вижу кто ты. Поверь — ни о пустом, ни со слабым я бы не был так серьезен и так откровенен. Филеас вздохнула и отвернулась, высвобождая руку. — Вдруг ты все-таки не видишь или видишь не то? — Хорошо, давай отвлечемся, и я покажу тебе, как и на что я смотрю. Торин сделал шаг в сторону и громко обратился к Фикс, стоящей возле Двалина и что-то активно ему втолковывающей. — Фикс! — на его низкий голос дернулись одновременно хоббит, суетящийся у колодца, рыжая кошка под деревом и сама Фикс. — Как имя твоего отца? — Владимир, — мгновенно отозвалась та, ничего не подозревая. Он кивнул ей и повернулся к Филеас. Поджимая губы, попытался спрятать улыбку: — Так зовут и твоего отца — ты сама говорила. Значит, все-таки сестры… Редкое имя у вашего отца, я не встречал такого. Звучное, длинное, похоже на гондорское. Я знаю, простолюдинам таких не дают. И что же я могу здесь увидеть не то? В ответ в ней одновременно полыхнуло волнение, растерянность и еще что-то, удивленное тем, откуда взялось столько острых эмоций. Торин, всмотревшись в ее лицо, заговорил почти с жесткостью: — Перестань бояться. Иначе запутаешься сильнее и тогда, действительно, сумеешь не справиться. Ты есть то, что я вижу. Можешь больше не врать о торговце рыбой. Имя вашего отца и ваши манеры сказали мне больше, чем все твои сказки. — Но… Но я могу сочинить новые. Про пекаря, например, про разных людей с одним именем, про случайности и… Или они тоже ничего не подвергнут сомнениям, а лишь укрепят твою уверенность в своем взгляде, который небеспристрастен?.. Филеас почти уже готова была расплакаться, но знала, что последнее, чему есть место в этом разговоре и в этом мире — это ее слезы. И потому взяла себя в руки и заговорила спокойнее: — Послушай, ваше величество. Ничего из того, что ты о нас знаешь, не делает нас теми, кто мы есть. Или ты станешь спорить? Тебе мало сюрпризов, какими тебя удивил мистер Бэггинс? Ты ведь не будешь отрицать, что знал о нем в начале вашего похода вовсе не то, каким он себя показал на сегодняшний день. Вот и со мной также. Все может оказаться вовсе не так, как привычно думать. Или как хотелось бы. — Как же ты все-таки боишься того, что я хотел, и того, что я тебе предложил… и того, что ты все-таки приняла, — сказал Торин, снова улыбнувшись. — Я понимаю, почему ты врешь и пытаешься ускользнуть: хочешь уберечь дорогое, при этом опасаешься принимать что-либо новое до того, как дойдешь до своей цели. Считаешь, что защищена стеной, которую сама выстроила, оказавшись в сложном положении, но многое все равно видно, потому что в некоторых местах стена из стекла… Он опустил взгляд, на миг задумавшись, но тут же вскинул его обратно: — Я действительно тебя понимаю и именно поэтому меня тебе больше обманывать незачем. Эти же преграды я в себе преодолел и сказал тебе о победе над ними, хотя ты и назвала мои слова неучтивыми, а на признание ругалась, как на слишком полное. — Ты не можешь понимать все. Ты же не знаешь, что у меня за проблема, — с трудом произнесла Филеас. — Так ли важно мое знание? — Если бы можно было понять — важно ли оно… Если бы я точно, наверняка, стопроцентно и абсолютно была уверена, что твое знание как-то поможет мне разобраться, я бы уже задыхаясь тараторила. Но столько всего навалилось, еще и то обстоятельство, что вообще что-то навалилось… Я потерялась и не понимаю, что важнее чего и что важно вообще, — она устало провела рукой по лицу и глянула на Торина поверх пальцев. — Хотя, может быть, ты и прав… С кем мне еще советоваться? — В таком случае, я слушаю тебя. Филеас посмотрела на него, как утопающий в море смотрит на проходящий у горизонта лайнер — заметят ли с палубы беднягу или пройдут мимо? — Помнишь, ваше величество, когда-то мы говорили о решениях… и о том, как их запивать. — Не об этом, но я помню, — ответил он. — Продолжай. — Скажи, есть ли вопросы, которые ты не можешь решить и которые ты предпочел бы не решать? Как ты поступаешь с такими, если они сливаются в один вопрос? Торин нахмурился и долго молчал, размышляя, а потом его лицо снова подобрело, короткая улыбка вернулась под черные усы: — Мы встретились в дороге, по которой я иду к своему королевству. Мог бы не пойти, но не мог. Это была одна из похожих проблем. Но она, как ты видишь, решилась. Мы в дороге. — Принять первое решение, то, благодаря которому вы вышли в поход, тебе помогали? — Его я принял сам. Но в чем-то положился на судьбу. — Скажи мне, а вот когда ты принял первое решение — можешь ли ты от него отказаться? — Нет. Не могу и нельзя. Филеас осмотрелась, пытаясь найти в окружающем мире хоть что-нибудь, хоть какой-нибудь символ, знак или сигнал, но не увидела ничего. Она медленно опустила взгляд, чтобы скрыть свой страх, возникший из этого ответного от мира «ничего», и проговорила тихо-тихо: — Значит, все-таки, ставя цель и выходя к ней за порог, нельзя сворачивать с дороги… Путешествие можно только прекратить, но и то почти никогда самому. Идешь куда выбрал, пока жив. По ходу игры правила игры менять нельзя. Особенно правителям, потому что первый шаг делается с их выбора. — Да, особенно, и я говорю это, как правитель. Мое имя — гарантия моего слова. Мой выбор — гарантия поступка. Все вместе — мой долг. Я ничего не меняю и отвечаю за все, — сказал он твердо, потом выдержал паузу, глядя на опечаленную Филеас, и добавил: — Но люди, я знаю, не столь тверды в своих словах и намерениях, как гномы. Да, этим люди не заслужили в наших глазах уважения. Вашим правителям позволительно вольное обращение со своими решениями. Вы сами так считаете. — Меня недавно попрекали упрямством, похожим на гномье. А ведь речь как раз шла о том, чтобы твердо придерживаться своих первых мнения и выбора. — Кто попрекал? — Гэндальф. Опять Гэндальф… Еще по ту сторону Мглистых… дал понять, что заимствования людьми отличительных черт у других народов не сделают лучше самим людям. Точнее, он сказал, что гибкость людей может быть удачной для тех, кто имеет с людьми дело. Как я полагаю, у него есть поводы так думать. Ты же о человеческой изменчивости отзываешься нехорошо. — У меня нет поводов ее уважать, — бросил Торин. — Я слишком часто видел, как люди не держат своих обещаний, насколько они слабы в своих словах, что их намерения проигрывают обстоятельствам, а они сами… Он не успел договорить, как Филеас при последних словах вздрогнула и вскинула на него взгляд, полный волнения и недоверия. — Ты напугалась? Чего? — Не то чтобы напугалась… не знаю… ты так сказал… Когда ты говоришь, все начинает выглядеть просто. Да, я бы, наверное, не хотела… или хотела… До меня, кажется, дошло, что надо определить саму основу, начало, первую точку. И если думать, что это может оказаться важным, как надо сделать начальный выбор… первый… выбрать, проигрывать обстоятельствам или выигрывать в намерениях. Торин пожал плечами: — Если выбор важен, то в данном случае он очевиден. — Но все равно не знаю… Может, спор все-таки никем не ведется, и тогда… тогда его позволительно проиграть… я не могу, но если могу… то что и как? Лицо ее побледнело, дыхание сбилось. Он крепко, до боли сжал ее руку: — Успокойся. Закрой глаза. Вдохни и выдохни. Теперь посмотри на меня и скажи первое, что думаешь. Филеас снова подчинилась, радуясь этой вернувшейся спасительной возможности. Губы ее перестали трястись, из тела пропало судорожное напряжение, скрутившее, казалось, даже мышцы, поддерживающие позвоночник. — Ваше величество, мы с тобой говорим о разных вещах, но почему-то одинаково, — выдохнула она. — Да, поэтому мы услышали и поняли друг друга. — Что не укладывается в моей голове вместе со всем, там же неуложенным. Потому что… — она мотнула головой. — Мне нелегко принять тобой сказанное. По нему ты не станешь уважать того, кто изменил своим словам, своему выбору, своему намерению. Но все же… вопрос обстоятельств… — Конкретно разговаривать всегда удобней, чем перебрасываться общими фразами. Ты мне расскажешь, что тебя тяготит? — Да, наверное. Но не сегодня. У меня еще есть время. — Мне нравится, когда ты говоришь со мной о своих заботах и бедах. Я вижу, что ты доверяешь… Мы начинаем договариваться. Хотя ты пока и прячешься за загадками. — Загадки, загадки… га́дки без отгадки. — Да, не все легко, но все возможно. Ты найдешь свое решение, и я постараюсь тебе помочь. Она подняла руку в отстраняющем жесте, потерла висок кончиками пальцев. Он потянулся, взял эту руку — осторожно, будто боясь оцарапать мозолями — и спрятал в своих широких горячих ладонях: — Я пока не знаю, как я дойду до Горы, что меня ждет в ней и чем закончится моя дорога, но все же спрошу, потому что верю… Как далеко твоя страна от Эребора? — Неужели ты намерен торжественно встретиться со мной, когда каждый из нас разберется со своими делами по их порядку? — Да, я намерен. Филеас закрыла глаза: — Нет, не получится. Для этого нужно, чтобы пришли оба… — А тебя могут не отпустить? — Какой же ты самоуверенный! — она высвободила руки. Стремясь уйти поскорее от ставшего мучительным разговора, Филеас сделала несколько шагов прочь, но тут же захотела обернуться, договорить или извиниться за резкость. Устыдилась этой резкости и собственного бегства, отчего совершенно растерялась, но пошла дальше. Только под нос прошептала, надеясь, что ее никто не услышит: — Ох, кошки-блошки, кошмар и круговерть. И это только начало дня. Неужели придется, неужели вообще можно привыкнуть?.. Продолжение дня спокойней для Филеас не стало, хотя она уже и не надеялась на прежний покой. Завтрак, с особым тщанием устроенный все тем же хоббитом, прошел шумно, гномы с веселым одобрением встретили Фикс, светлые локоны которой были в верхней части головы, на затылке, стянуты одной из ее тонких резиночек. Двалин малое, но все-таки изменение прически одобрил, на саму желтую резиночку только покосился и проворчал: — Заколку тебе сам сделаю. Красивую и блестящую, — потом с гордостью оглядел Фикс с головы до ног и добавил: — Как ты. Филеас обреченно воздела взгляд к потолку и увидела внимательно смотрящих на всех двух крошечных серых мышек, прячущихся среди веревок и тряпок. Тряпки свисали над большим столом, подобно веткам странных и очень усталых елей. Мышки блеснули искорками глаз и затерялись мгновенно, как только поняли, что их заметили. Большую кружку молока Филеас в себя почти силком влила, потому что вчерашний коктейль вдруг пожелал напомнить о себе подступившей мутью в теле и особенно в голове. Боль стонала в висках, стекала вниз к шее, оседала неприятным осадком в горле. Поэтому, когда гномы по большей части разошлись, получив короткие указания от короля, а остались только он сам и Двалин с Балином, Филеас тоже хотела уйти, но тут ей на плечо легла уже знакомая цепкая рука. — Друзья мои, — сказал Гэндальф, усаживаясь рядом с ней на лавку. — Наш любезный хозяин готов поделиться с нами рассказом, что творится за стенами этого благополучного дома. Беорн, громко сопя, достал из сундука у стены большой сверток, по виду похожий на старую потрепанную скатерть. Его он расстелил на столе, который быстро расчистили Двалин с Балином, и оказалось, что пыльная, мятая и оборванная по краям, с дырами в нескольких местах тряпка — это карта Дикого Края. «Хорошо бы, чтобы окрестности находились в лучшем состоянии, чем их изображение», — тоскливо подумала Филеас и кончиком пальца тронула жирное пятно возле кривой линии, в которой с трудом узнала восточный берег верховья Андуина. Откуда-то из кое-как нарисованных черным Мглистых Гор серой точкой взлетела моль. Филеас, скривившись, проследила за ее сонным полетом. Менее привередливых карта заинтересовала необычайно. Беорн, с важным видом топорща черную бороду, принялся рассказывать, что дорог на восток нынче не так много, как еще десять лет назад. Старый Тракт зарос кустарником и вьюном и исчез, некогда утоптанная дорога покрыта травой и лишайником, местами заболотилась. Вход же в Лихой Лес на этот тракт и вовсе не сыскать — на карте есть, но растения стеной стоят. Словно и не было никакого торгового пути. Филеас вспомнила длину старой гномьей дороги, прикинула, что по ней можно было бы пройти строго на восток все полтысячи километров, но… идти по пути, которого как бы нет, ей не хотелось совершенно. Глянув на мятую карту, Филеас быстро выбросила из головы намерение рассматривать дорогу через Юг — она как-то подзабыла, сколь велик в эту сторону Лихой Лес. «Этак мы не к третьей трети повествования в Эсгароте окажемся, а добредем туда, когда Белое Древо зацветет, — вздохнула она про себя, — если в своем божественном бессмертии не умрем от старости». Потом Беорн завел речь об окружном пути через Север. Филеас принялась рассматривать среди зацепок в нитях черточки и кляксы, изображающие на карте пересечение границы леса и реки Лесной, затем проследила ее линию до впадения в нее реки… на карте не было названий, но Филеас знала, что эта речка называлась Зачарованной. План, возникший сейчас в ее голове, простотой своей изрядно ее успокоил, хоть немного отступал от того плана, по которому они должны были пройти вдоль всей границы леса и выйти к Эсгароту с севера. Она намерялась срезать часть пути, у места, где река Лесная втекала в лес, свернуть с земли на воду. Для этого требовалось немногое — сделать небольшой плот, благо их с Филеас было все двое, а складная цепная пила ждала своего часа в одном из карманов спасительного рюкзака. А потом предстояло спуститься по реке до дворца короля Трандуила или миновать его — это Филеас уже не относила к проблемам, требующим отказа от всего плана, а не только его части. После давней беседы с Элрондом, после многочисленных напряженных разговоров с Гэндальфом, у Филеас появилось странное чувство собственной, если не силы, то уверенности в том, что она, при необходимости, договорится с кем угодно. И с Трандуилом ей неприятности не виделись. — Мы уходим завтра! — объявила она при первой же паузе, возникшей, когда Беорн закончил говорить о древней эльфийской тропе через лес. Когда она обвела собравшихся взглядом, то увидела, что на всех удивительно разных лицах в разных выражениях она может прочитать одно и то же стороннее понимание о себе — легкую насмешку от слов новичка, которому на военных советах присутствовать не доводилось, ведь никто никогда не раскрывает своих планов сразу и целиком. Торин поглядывал на нее со сдержанной улыбкой. И когда Филеас сосредоточилась на его широком лице, сумела почувствовать его удовлетворение от того, как она себя повела. У него что-то снова совпало с его представлениями о ней. «И опять я не смогу ему объяснить, что всего лишь думаю привычно для своего народа своего мира, а не согласно чужому народу его чужого мира», — Филеас сжала губы, чтобы больше ничего не ляпнуть. — Тропа — самая безопасная дорога из прочих, — сказал Беорн, постучав по карте черным ногтем. — Но женщинам лучше не ходить никуда. Дороги со временем меняются. Двалин с Балином быстро переглянулись. Балин успел сказать первым: — Вы, любезный Беорн, как-то упоминали о деревне лесорубов. Она где-то на юге, верно? — Верно, — сказал Беорн с неохотой и принялся рассказывать о деревне, а Филеас тем временем дернула волшебника за рукав и потянулась к его уху. — Гэндальф, — прошептала она, — я не могу делать вид, что гномы нам покровительствуют и нас сопровождают, если сами гномы одновременно с этим хотят нас оставить вообще неизвестно где. — Нет-нет, Балин, — волшебник тут же выпрямился, — твоя забота о наших спутницах понятна, как и особенная забота о них твоего брата, — он наклонил голову в сторону Двалина и бросил на них обоих строгий взгляд. — Но, оставив их где-то в середине мира, мы тем самым заботы не проявим. Обещали, что доведем их до Эсгарота, и мы доведем. Не бросим, несмотря на опасности. — Да-да, — закивала Филеас, продолжая всех рассматривать, — тем более что в деревню лесорубов нам не надо. А надо в Эсгарот. У нее не водилось умения или привычки читать по лицам, да еще из собравшихся только она сама была человеком, а читать по нечеловеческим лицам ей и вовсе не приходилось. Однако же по красноречиво топорщащимся усам Двалина, Филеас поняла, что если бы он произнес сейчас свою мысль, то она прозвучала бы как «Ну, гляди у меня!». Странное, довольно неожиданное умение смотреть на ситуацию не так, как она всегда смотрела, изрядно удивило Филеас, но уже не испугало. Раньше ей было безразлично, что в ответ выказывают остальные, потому что ценным считалась ее собственная правота, а не отклик на эту правоту. Она поняла, что навык «смотреть и видеть» возник у нее не просто так и что, возможно, за ним тоже стоит то самое «разделение», о котором недавно шел разговор. Щедрый гном, неведомым образом поделившийся своими талантами наблюдать и видеть положение дел, стоял рядом со столом, сложив руки на широкой груди, и задумчивым взглядом изучал старую карту. Он не произнес ни одного звука, давая всем до единого высказаться. Постепенно разговор в комнате стих. — Да, — сказал Торин, — мы уходим завтра утром. Через Лихолесье пойдем по эльфийской тропе. Нам нужны припасы в дорогу. Он сказал это так просто и так бесспорно, что Филеас поняла — последнее слово за тем, кто первый. И опять удивилась еще одному новому пониманию, потому что раньше она считала, что последнее слово за тем, кто прав. Ей стало почти дурно от этой мысли, хотя сама мысль не казалась ей ни опасной, ни вредной. Очевидно, свою дурноту она не смогла удержать и как-то выразила, не отследив, потому что Гэндальф, всегда чуткий к состоянию тех, кто рядом с ним и кто ему любопытен, уловил ее расстройство, наклонился к ней и прошептал: — Дальше ты тут не нужна, можешь уйти, если хочешь. Он наверняка сказал бы еще что-нибудь, но заговорил хозяин, хотя в его голосе слышалась еще большая неохота, чем в начале беседы: — Женщинам трудно будет пешком. Дорога до леса небезопасна, надо идти быстро. И нести придется много. Запасетесь водой, провизией… Я дам лошадок. Но только до входа в лес. Филеас поднялась на ноги и улыбнулась Беорну со всей теплотой, на какую была способна этим трудным похмельным утром. Судя по лицу хозяина, тут же подобревшему, способна она была кое на что. — Любезный господин Беорн, — сказала она, нарочно придавая своему голосу интонации, как если бы говорила благодарная кошка, — я не покривлю душой, если поспешу выразить вам огромную признательность от себя и от лица всех ваших случайных гостей за помощь, которую вы нам оказываете. Для нас будет большой честью провести с вами и под крышей вашего славного дома этот день и будет большим огорчением покинуть вас с завтрашним рассветом, — она чуть наклонила голову в жесте признательности. — Сейчас же я позволю себе удалиться. Нам много нужно собрать. Беорн одобрительно хмыкнул и покосился на остальных с некоторым смущением. Филеас улыбнулась еще раз и покинула большую комнату, по дороге к двери споткнувшись обо что-то совсем рядом с выходом. — Ох уж эта сказочка… Ох ух эта сказочница… — проворчала она себе под нос, навалилась на дверь и, увидев злополучную приятельницу у колодца, воскликнула: — Радость моя светлокудрая! Просни свои хозяйственные таланты! Заслышав это обращение, Фикс, наполнявшая из ведра водой широкую деревянную кадку, подняла голову, но занятия своего не прервала. Рядом с ней стоял темный бочонок, из него виднелась горка пожухлых яблок. — Это что у тебя за груда говнища? — скривившись, поинтересовалась Филеас. — Груду, как ты изволила выразиться, говнища, уже убрали и закопали, — ответила Фикс. — А это съедобные яблоки. Сейчас помою, лошадям отнесу. — Кто тебя на это сподвиг? — Бэггинс. Активный хоббит оказался. Он там собирается вычистить до вечера три хозяйские кладовые. Сказал, хочет так проявить благодарность этому дому и навести в нем небольшой порядок. Хотя допускаю, что он присматривает, чем можно будет запастись в дальнейший путь. Два таких бочонка прошлогодних яблок он нашел в первой кладовой. — Н-да. Они там, наверное, хранились… Филеас взяла одно, поприличней, и покрутила в руках, вспомнив условно-хозяйственную особенность владельца дома. — Юля, ты тогда держись нашего разумного норного. Посмотри, как и что из местной кухни собирает он, отдублируй и нам пару рюкзачков. Фляжек будет мало, узнай, как тут насчет кожаных мехов для воды. Потом еще найди все наши вещи, но мы вроде их не раскидывали. Проверь обувь… Фикс, не вынимая рук из кадки, где плавали в воде яблоки, выслушала целую череду распоряжений насчет еды, воды, веревок побольше, потолще и подлиннее. — Настоящий Филеас Фогг, — прошептала она, сливая часть воды с мелким мусором в траву. — Еще будут распоряжения? — Это все, — ответила Филеас, не заметив сарказма. Из больших дверей во двор вышли Гэндальф и Торин. Загрохочи сейчас гром под чистым без единого облачка небом, Филеас дернулась бы меньше, чем при моменте, когда их с Торином взгляды пересеклись, коротко, но вместе с тем так долго, как это было позволительно, чтобы не броситься в глаза тем, кто мог увидеть это пересечение со стороны. Оба, гном и волшебник, неторопливо развернулись и, меряя землю каждый своими, но одинаково медленными и важными шагами, пошли вдоль дома. Филеас с них глаз не сводила и в какой-то момент не заметила, как нахмурилась и закусила губу. Без внимания это не осталось, и Фикс решила сейчас спросить то, что не сумела спросить еще рано утром в амбаре. — Лорик, о чем загрустила? — Я не загрустила, а задумалась. — Зачем ты пытаешься меня обмануть? Разве в этом есть нужда? Как ты сама обычно говоришь — твой вид выигрывает у твоих слов. Повторяю — о чем грустишь? Она продолжала смотреть за гномом и высоким стариком, остановившимися возле угла длинного дома. А потом тихо заговорила: — Всё-то кругом выигрывает… А мне остается только пытаться облечь в слова мысли, которых кажется, что нет. Словно что-то во мне же их то отводит, то не подпускает, то испепеляет при приближении… Для выражения иногда подходят чужие слова. Если цитировать, то я задумалась «о том, как не искусен мир, о том, как тяжела дорога, дорога в вечность из мечты…» Фикс фыркнула, но в этом звуке не было насмешки. — Ты и поэзия, пусть и чужая… — она проследила взгляд приятельницы. Та не заметила за собой наблюдения и продолжила, словно обращаясь к Торину, хоть он и не мог ее услышать: — Да и вся сказка тоже не наша. Это мы в ней чужие, со всей своей или не своей поэзией, прическами, мыслями и намерениями. Не знаю, за счет чего у тебя это получилось, Юля, но ты тут как-то осваиваешься, а я… не знаю. Филеас покрутила в руках яблоко, погладила его сморщенную кожицу: — Когда мы спорили с тобой на кухне о том, кому жить, а кому умереть, мне все виделось четким и простым. «Все должно быть как должно быть…» Оно было правильным и важным. И вот — немыслимо! — половина Средиземья у нас с тобой за спиной. Сре-ди-земь-я, — повторила она, словно леденец во рту катая. — И тут все вроде бы тоже правильно. Отчасти благодаря нашему вмешательству все складывается, как должно. Он продолжает идти, первый, все остальные за ним. Он по-прежнему не знает, что его ждет, но… раньше он шел на смерть, был готов к завершению жизненного пути в любую минуту. Сейчас он надеется выжить. Раньше я знала, что он идет на смерть, и сейчас знаю, что он не выживет. Но эта его надежда… И вера… Мне нечем их защитить и нечем их победить. Мне от них очень плохо, хотя и не должно бы, потому что мне не должно быть дела до какого-то сказочного персонажа. А вот есть… Во мне сидит что-то такое, что сумело дать ему надежду на жизнь, на счастливую личную жизнь. Хотя совсем недавно я готова была похоронить его ради принципиальной работы над ошибками… Она опустила голову и заговорила тише: — Конечно, я уже знаю, что во мне сидит. Вера с надеждой вдвоем не ходят. Да вот только смелости не хватает назвать вещи своими именами. Представляешь, это у меня-то… Или же он, щедрый, своей смелостью со мной еще поделится… Я бы поменяла ее на уже разделенный повышенный общий интерес, — и замолчала, легонько подкидывая в руке старое яблоко. Фикс, вытирая руки влажной тряпкой, не прерывала ее монолог, а только следила за яблоком внимательно — вверх-вниз, вверх-вниз… Вид у Филеас был, как у человека, которого очень огорчает то, что он говорит, но говорить его заставляют, и это принуждение его огорчает вдвойне. Потом, немного запрокинув голову, она посмотрела наверх и обратилась не то к большому дереву, не то к высокому чистому небу: — Я по-прежнему знаю канон, хоть могу не так на нем настаивать — он падает в цене. Я пришла сюда с намерениями, с которыми раньше спорила ты, Юля, а теперь спорит этот невозможный гном и еще его внезапная вера в то, что он не погибнет. Да, я знаю, ты не споришь, тебе стало все равно. Можно было бы сказать, что я выиграла спор хотя бы потому, что ты перестала его вести. Но я понимаю, что не выиграла. Сейчас мне не все равно. За двоих не все равно. И еще не по себе. Очень не по себе. Потому что когда-то прозвучавший четвертый вопрос остался прежним безответным — Если он выживет, то за счет чего? Что этому может предшествовать? Если такой момент уже был, то почему я или ты о нем не знаем? А если еще только будет, то в каком месте и виде? И надо ли мне что-то делать или надо ничего не трогать, когда что-то произойдет? И мне ли это надо делать? Зависит ли что-нибудь вообще от намерений, даже если их сменить, в доме, который уже построен?.. Болезненно скривившись, она потерла переносицу, пальцы ее стиснули яблоко. — Эти вопросы меня не тащат и волокут, а именно терзают. Я не могу найти на них ответы, или же эти ответы мне недоступны. Но я уже готова их поискать. — Мне ты говорила — важно только то, что было в начале, при создании мной этого мира. Я не ожидала, что теперь это будет заботить тебя с другой стороны, но признаюсь, что считаю это неплохим знаком, — отозвалась Фикс. — Лорик, ты меня сейчас, конечно, извини, но я все-таки скажу, потому что мне кое-что виднее. Со своей стороны… Я бы сказала это тебе и без твоего откровения, но сейчас не смогу промолчать. Спор все-таки ведется. У тебя есть шанс его выиграть, если ты его проиграешь. Просто прими его веру в то, что он не погибнет. Может, это и есть то самое чудо и ответ на твой четвертый вопрос? — Просто не всегда просто… — Филеас опустила голову, потерла кончиками пальцев висок: — Все комары поднебесной поселились у меня в голове. И зудят там самым отвратительным образом, назойливые гады. Она поморщилась так, словно бы у нее разом заболели двадцать зубов. — Ладно, оставим мои откровения и твои видения. Не до них сейчас все-таки. Пойдем, что ли, лошадям яблоки отнесем. Сделаем сегодня приятно тем, кто завтра будет тащить наши замороченные тушки. Потом опустила голову и добавила тише: — А может, ты и права, и мне надо положить саму себя на лопатки. Но только зависят ли местные связи событий от того, хочу я выиграть или проиграть и в чем? — Ты когда-то очень четко выразила намерение. Попробуй сейчас также четко выразить желание. Вряд ли миру будет наплевать на то, чего хотят его боги. — А ты думаешь, что мы с тобой боги? Два создателя? — Я думаю, что этому мнению ничего не противоречит, — многозначительно сказала Фикс. — Особенно твоя недавняя мысль о неприкосновенности. На все ее серьезные слова, какие иногда человек, не считающий ежеминутно себя умным, часто теряющийся и потому упускающий возможность проявить свое миропонимание, отваживается сказать только самому близкому, тому, кому доверяет и кого не боится, в ту минуту, когда желание помочь сильнее опаски ошибиться и неверно истолковать разгаданную картину мира, — на все эти ее слова Филеас нервно фыркнула и рассмеялась: — Опять договорились до религии, теперь уже до дуализма, а он, знаешь ли, слишком коварен, чтобы суметь с ним разобраться и точно установить последовательность и очередность. Но если ты очень настаиваешь, я приму твою версию о создании мира двумя воображениями в качестве… дополнительной. Она может многое объяснить, — она взялась за одну из веревок, опоясывающих деревянную кадку, кивнула на вторую. — Ну, берись и понесли. — Как скажешь, — Фикс обиженно надула губы. — Скажу еще раз — пора заканчивать с умственными выпендриваниями. Запущенный механизм уже запущен. Пойдем, Юля. Нам надо завтра в дорогу. Соберемся, выйдем — и ка-ак разберемся. Подбросив еще разок в руке пожухлое яблоко, Филеас резким движением швырнула его через плечо назад… Уже в падении, буквально над самой землей, яблоко, словно бы его пнул невидимый футболист, рвануло в сторону, потревожив траву. Чтобы понять этот мир гибким сознанием, привычным к созерцанию и наблюдению, этот рывок должна была увидеть та, что вымыла это яблоко. Чтобы с этим новым пониманием начать принимать решения в мире, показавшим свою физику и логику, этот рывок должна была увидеть та, что бросила это яблоко. Но никто из девушек, несущих кадку с другими яблоками, не обернулся и ничего не увидел. И потому не случилось ни понимания, ни решений.