Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Оказываясь в сложных и опасных ситуациях, люди не только боятся или беспокоятся, но и надеются на чью-либо помощь. Меж тем в половине случаев выход из сложной ситуации найдется скорее, если человек не будет ждать никакого другого человека или стороннего вмешательства, а поможет себе сам; двигать им будет его сильнейшая, как ни у кого иного, заинтересованность этот выход найти. Важно понять, что осознавая себя тем, кто оказывает помощь (себе или другим), человек приобретает привычку надеяться только на себя самого и в том становится силен перед сложностью и опасностью. Человек же, который привык помощь получать, будет склонен полагаться на окружающих и озираться в поисках их поддержки вместо того, чтобы присмотреться к самому себе и к своим возможностям, которые при нем всегда и их не нужно искать. Помощь со стороны прийти может каждому, но приходит она чаще всего к тем, кто не бежал от трудностей, кто приложил все собственные силы. Тому, кто ничего не делает и не готов делать сам, не помогут своим вмешательством ни другие люди, ни целый мир. У людей очень непростое отношение к помощи. Они хотят принимать помощь чаще, чем ее оказывать. Им нравится, когда им помогают, но ценят они больше себя, когда помогают сами. Само понятие «помощь» находится в человеке где-то между расчетом и бескорыстием, иногда полностью уходя к каждой крайности. Люди, оказывающие кому-то помощь, почти всегда заботятся еще и о себе. Отчасти человек рассчитывает на собственное настроение, чужую благодарность или гарантию ответной помощи. Отчасти это суеверие — если помог сейчас, то как бы оградил себя от будущих проблем, которые могли бы случиться, если бы в помощи отказал, а вселенная бы осудила за черствость; это словно примета, подкуп окружающего мира. Человек про себя помогающего подспудно думает что-нибудь вроде «Я помогаю, я хороший», «Я тебе сейчас — ты мне позже» или «Я кому-то, потом мне или кто-то, или само зачтется». Действия и услуги в большей степени направлены на того, кому помогают, но все равно частично — на того, кто помогает. Впечатление морального взаиморасчета неприятно, но его скрашивает то обстоятельство, что помощь может быть все-таки оказана искренней, благородной стороной человеческой натуры. Стремление помочь, при этом не ждать благодарности или оценки за свои действия — есть очень дорогое и важное в человеке, оно говорит о высоком уровне его духовности. Поддержка тех, кто нуждается в поддержке, является проявлением развитого сознания и сердечной доброты. Путем интенсивной пропаганды такая поддержка и ее общая необходимость утверждалась как в каждом гражданине отдельно взятой страны по отношению к ближнему, так и в облике страны целиком по отношению к соседним или слаборазвитым странам. И хотя в последнем примере без взаиморасчета точно не обходилось, гражданам было поручено верить, что любая помощь должна быть обязательной, бескорыстной и самоотверженной. Иногда, очутившись в сложном положении, чтобы справиться с ним, человек может начать помогать не себе, а другим. Таким образом он как решит свои проблемы, так и посодействует решению проблем соседей по положению. В трудные времена помощи желают все, и потому каждый человек примет ее в любом виде. Но то, что люди, даже в сложном положении, могут сделать сами, делать за них не стоит. Порой помощь, исполненная в жестком совете или властном слове, может быть гораздо полезней, чем любое доброе дело. И не стоит забывать, что иногда в опасности надо сначала помочь самому себе и сохранить себя для того, чтобы быть в силах помочь другим. Помощь можно оказать тем, кто просит, и тем, кто не просит. С помощью не надо только лезть. Просьба о помощи не есть признание собственной слабости. Это просто честность, с которой человек говорит — сейчас обстоятельства сильнее моих возможностей. Стыдиться этого не стоит, хотя многим и кажется временная победа обстоятельств чем-то, задевающим их гордость. Молчание или отказ от предложенной помощи — всегда проявление гордости. Люди, кто тихо пытается справиться сам или кто в тяжелой ситуации убедительно говорит «Я в порядке», — именно им гордость не позволяет ждать помощи или рассчитывать на содействие со стороны; поэтому именно гордецам помощь часто нужнее всего. Даже помня о том, что иногда помощь может быть оказана против воли, наседать к другим людям со своей помощью не стоит. Под таким давлением с одной стороны и невольной агрессией с другой, люди начнут становиться жестокими, злиться. Коварство помощи состоит в том, понимает ли человек — оказывает он ее или навязывает. Помочь один человек другому может, указывать и лезть в жизнь — нет. Очень важно не перепутать в себе желание одного с желанием другого. Если сама по себе помощь, выраженная в советах, словах, моральной поддержке, действиях или ценностях, не всегда важна и значима, то вера в то, что человек ее получить может, что он не одинок, что в критический момент весь мир его не бросит, — в этой вере человек нуждается больше, чем в любой помощи. Помогать можно не только в трудной ситуации. Традиции и правила общественного поведения предписывают оказание помощи тем, кого общество считает в себе слабыми. Женщинам, например, помощь можно оказать почти всегда и почти всегда некрупную. Женщинам принято помогать. Принято это женщинами или мужчинами, разобрать уже нельзя, ну вот принято и все тут, поэтому «Прекращай обходить меня за километр и помоги уже донести это ведро, я одна разолью половину, — говорила сердитая Лора изрядно хмурому Бофуру, когда отряд собирал припасы в дорогу. — Ты же пытался доказать мне, что мужчина, вот и настало время. Бери! И это ведро тоже. А я вот эти… как они называются? Я бы назвала бурдюками… Мехи? Мехи понесу. Сколько их у нас? На скольких этого хватит? А на сколько?». Да, она была бы очень не против, если бы ей помогли залезть на эту лошадь, ну и что, что низенькую? И еще лучше — если бы заранее объяснили, как это делается. «Нет, это делается не так» — это она уже слышала. «Нет, поеду не с тобой» — это слышали все, когда в конце концов решили, что девушки не могут ехать верхом самостоятельно и их нужно разместить на пони с кем-то в паре. Кто станет временной соседкой Двалина, сомнений не возникало. На этот счет один раз у Лоры возникла короткая шутка о жалости к бедной лошадке: бедолаге предстояло целый день везти на себе крупного представителя гномьего народа и немелкую — людского. Юля тогда тихонько шикнула на подругу и сказала: «Перестань дергаться и неудачно бравировать, еще ничего не случилось и не обещает случиться, чтобы ты уже плевалась на это ядом». Да-да, мне удобно, не стоит беспокоиться. Мне из-за вашего беспокойства еще больше неудобно, а верхом без седла, на чем-то, постоянно двигающемся и дергающемся — ну что вы, воплощенный комфорт… Ой, извините, я вас не поцарапала? Очень не хочется упасть, знаете ли, — не умолкала Лора по дороге через Дикий Край, который при свете дня выглядел очень даже домашним. Солнце грело его своим летним теплом, в высокой траве стрекотали невидимые насекомые, справа вдалеке чернела линия Лихого Леса. Воплощенная благодать… Стогов сена и эха народной песни не хватало, чтобы создалась идиллическая картинка отдельно взятой страны века эдак какого-нибудь предыдущего. Их поездка через поля с желтой травой, колокольчиками и несколькими преградами в виде куцых кустарников не представлялась Лоре чем-то, что можно было бы обозначить словом «дикий». Не встретилось никаких обозначений того, что они путешествуют по Средиземью. И хотя спина перед ней была даже не человеческой, а хоббичьей и принадлежала существу, не обитающему не только в ее стране, но и вообще в ее мире — все равно, некоторая привычка к этому миру протянула последние нити, опутала сознание, окончательно притупила восприятие, выдала хоббита и гномов рядом за что-то, уже никак не вызывающее никаких сюрпризов, а наоборот, считающееся таким же естественным, как стрекоза, которая пыталась сесть на щеку. А стрекозы в ее мире водились. И сейчас, в эти злополучные часы, они уравняли весь мир в его естественности со всем, что его населяло и делало — с хоббитом, гномами, волшебником, трусящим на высокой тонконогой лошади впереди отряда. Уравняли все, про что Лора уже точно знала — то, куда Юля сумела так же естественно вписаться, ей самой предстоит хотя бы принять… Это сделать было все-таки тяжело, как все тяжело любому упрямому человеку, и потому она сердилась на эти земли, которые не соответствовали своему дикому названию и к ним отношению, имеющемуся у нее, благодаря этому названию. Мир не нападал никакими врагами, земли были слишком миролюбивы, и Лора приготовилась мысленно столкнуться или хотя бы увидеть этих врагов ночью, которая, согласно ее расчетам, должна была застать девушек в нескольких километрах севернее того места, где они сейчас остановились — перед темно-коричневой стеной леса, сплетенной из толстых голых стволов незнакомых деревьев, и перед черной аркой над неровной каменной кладкой при входе на легендарную эльфийскую тропу. Солнце повисло над линией далеких гор. Через несколько часов обещало стемнеть, но никто не отдавал приказов о том, чтобы разбить лагерь на границе Леса. Раз светло, значит, надо идти… Вход в Лихой Лес выглядел пугающе, как только может пугать вход в железнодорожный тоннель с одной колеей: войдешь, но вдруг — поезд! — не убежишь, не скроешься, не прижмешься и не убережешься. И Лора ругалась на все с удвоенной силой, почувствовав эту близкую опасность. Нет, отдайте, это мое, — говорила она после целого дня в седле за спиной у самого безотказного и безопасного из всей компании — мистера Бэггинса. Говорила так, отбирая у того же мистера Бэггинса объемную холщовую сумку, которую они позаимствовали у Беорна, чтобы сложить в нее легкие вещи, а воду и еду упаковать в рюкзаки. Это мое, а все свое с собой ношу и всех своих с собой вожу. Фикс, иди сюда! Не уходи отсюда! Да нет же, я не знаю! Уберите эту лошадь! Сначала она меня пугала, теперь надоедает! Гэндальф, почему они не уходят? Гэндальф?.. Сам ушел, что ли? — сердилась Лора, когда сложила наконец перед собой все их вещи на земле и в сотый раз прогнала Двалина, пытающегося вызнать — а какой такой матери его невесте вдруг надо будет что-то нести, причем нелегкое? Она много ворчала и сама устала от своего скверного настроения. Истинную его причину тоже понимала, и это на самом деле был вовсе не Лес и не усталость от долгой дороги в скуке, в тишине и по жаре. Их группы собирались расстаться, а про момент расставания было неясно — его больше хотелось или боялось. Лора, примерки ради, попробовала взвалить на плечи свой рюкзак с недельным запасом воды на двоих, но неудачно наклонилась и едва позорно не завалилась на спину, увлекаемая тяжестью. Она не успела подумать о том, что такой груз надо поднимать рывком с камня, как твердая рука ухватила рюкзак за верхнюю петлю и сильным движением вверх позволила выровняться. — Опять не соизмеряешь силы с возможностями, — сердито сказал Торин и, опустив одной рукой рюкзак на землю, велел: — Перепакуй все. Часть отдай Нори и Дори, но не возись долго. Нам надо идти. — Упаковано все, как нужно, а вы идите, — ответила Лора, поведя пострадавшими от лямок плечами. — Мы вас не держим. Нам в другую сторону, на север. Торин недовольно дернул тонким ртом и помрачнел еще больше: — Да, Гэндальф недавно обмолвился, будто ты собираешься идти неразумным путем и он не стал тебя отговаривать. Я ни разу не осудил никакой твой выбор, хотя не все понимаю. Не пойму и этот. Как не пойму, почему ты мне не сказала о своих намерениях, ведь была же возможность и время. Я бы убедил тебя, что идти через север, минуя Лес — мысль отвратительная. Мы не зря от нее отказались. Но ты почему-то думаешь, что двум женщинам в тех краях безопасней, чем дюжине вооруженных гномов… Он вздохнул и отвернулся, положив широкую руку на перевязь меча, глянул в сторону остальных, занятых распределением имущества, и произнес с той холодностью, с какой обычно начальник сообщает ожидающим о своей великой занятости: — Не время сейчас ругаться, тем более при свидетелях, но… — помолчал, подбирая слова, и сказал, понизив голос: — Мне бесконечно горько осознавать наше расставание и очень тяжело подозревать, что оно может не обернуться новой встречей. — А ты бы предпочел попрощаться так, чтобы никто не слышал слов? — тихим шепотом спросила Лора, подключаясь к этой незаметной со стороны игре, но он словно не уловил ее лукавого замечания. — Я повторю, что предпочел бы с тобой не прощаться вообще, а уж если я вынужден делать это, то с надеждой на скорую встречу и уж точно не посреди поля под надзором любопытных глаз. — Какая разница между «Я не хочу, чтобы ты уходила» и «Я не хочу, чтобы ты уходила на время»? — Огромная. Странно, что этой разницы ты не понимаешь при прочих других. Объяснить я тебе все сейчас не смогу, неуместно. — Недавно ты хотел свидетелей, теперь они тебе мешают, — она покачала головой. — Нет, я никогда не разберусь. — Сейчас меня беспокоят не свидетели, а то, что я не могу приказать тебе остаться, — бросил Торин. — Могу только помочь принять новое решение — иди с нами, так лучше. — Не понимаю еще больше. Несколько дней назад ты сам говорил, что нельзя сворачивать и отказываться, если выбрал дорогу. А сейчас горюешь, что я сама пытаюсь не сворачивать. Несколько дней назад я решила, что не пойду через Лихолесье по любой тропе, а пойду в обход. Сегодня ты пытаешься меня отговорить и повернуть. — Ты опять боишься. Перестань! — он окончательно рассердился. — Из-за страха ты глупеешь быстрее, чем люди из-за выпивки, и понимаешь меньше, чем можешь. Справа и сзади до них донесся возглас: «Куда это?! Нет! Не пущу и хватит!», и следом торопливый женский голос, пытающийся объяснить что-то насчет того, что не она тут решает, а вот она, и поэтому… — Что такое еще за сюрпризы? — нахмурилась Лора. Резко шагнув мимо Торина к Юле с Двалином, она воскликнула взволнованно и возмущенно: — Какое еще «не пущу»? Ты мне погоду на ясном небе не порти! Мы пойдем, как собирались. — Не пойдет она с тобой! Не дело, — воспротивился Двалин, грозно щурясь и дергая усами. — Орки с Севера. Шага не ступить. Куда вам без охраны? И зачем? Не пойдет, не отпущу. Этот бы точно не отпустил. Этот бы наплевал на уважение к чьему-то там выбору! Лора, поддавшись вспыхнувшему испугу и отчаянию, вцепилась в руку Юле, которая безмолвно и безвольно стояла между женихом и подругой да только и делала, что растерянно хлопала голубыми глазами. Лора потянула на себя большую белую женщину. Двалин незамедлительно схватил Юльку за другую руку и тоже потянул. — Отпусти ее, Двалин, и дай нам уйти! Отпусти, кому говорю! — Не отпущу! — У тебя нет права решать что-то на ее счет! Она дернула Юльку сильнее. Та попыталась высвободиться, тихо пискнув, что ей больно. — Есть право! Ты мне его дала! Хочешь на Север — иди одна! Фикс никуда не пойдет без меня. — Пойдет! Пойдет, потому что я без нее не дойду!.. — в голову тепло, но мокро и неприятно снова ткнулись. — Да уберите вы эту проклятущую лошадь! Неизвестно, вмешался бы в эту жуткую сцену Торин и успели ли сделать ставки мгновенно сбежавшиеся в кучку гномы, уже что-то бодро и быстро обсуждавшие, но на плечо Лоры знакомо и отвратительно в своем ощущении легла цепкая рука того, кого долго не было видно среди отряда. — Прекратите ругаться, друзья мои, — сказал Гэндальф. — Пока никто не расходится. — Это правильно, — хмыкнул Двалин, но руку Юльки, по-прежнему испуганно молчащей, не отпускал, а увидев, что Лора ее уже не держит, тихонько отвел свою невесту на несколько шагов в сторону. — Почему еще? — спросила Лора. Волшебник кивнул в сторону бродивших рядом с путешественниками лошадок. — Пони не уходят, хоть их распрягли и отпустили, как договаривались. Они ждут, что мы будем делать. — И эти следят?! — охнула Лора. — И не только, — Гэндальф пожевал губами, а потом, сверкнув искорками серых глаз из-под широкополой шляпы, повел головой. Проследив, куда он указал, Лора увидела на дальних камнях черный силуэт большого медведя. — Да твою же, вашу, нашу… — выдохнула она, опешив совершенно. — И как нам теперь разойтись, если ему мы сказали, что не расходимся? — Никак, — сказал Гэндальф, — но ты рассуждаешь правильно. Нельзя показать, что наши слова не соответствуют нашим делам. И сейчас ты пойдешь тем путем, каким мы и сказали Беорну. В противном случае он увидит неправду, и я не буду нести ответственность за вас, солгавших хозяину Дикого Края. — Солгавших по твоему велению, — заметила Лора. — При любой лжи надо быть готовой поступить правдиво. К тому же эльфийская тропа ведет почти прямиком к Эсгароту. Вам же, помнится, надо туда? Сказав это, волшебник посмотрел на Лору сверху вниз, изобразил улыбку, которая как будто подмигивала сама по себе, и отошел к своей лошади. С нее он не разрешил деятельным гномам снять седло, единственное из нашедшихся в просторном доме Беорна. Нет, не так, подумала Лора, а затем покосилась на далекую черную фигуру на скале. Нет-нет, все не так. Все не так. Но почему мешает то, что хоть и не помогало, но раньше не играло никакой роли? Почему не отпускает Двалин? Почему не упускает Беорн? Почему нельзя подойти, а потом уйти, как она планировала? Будет ли еще что-нибудь не так, как она планировала?.. А может, все-таки уйти? Из потока мыслей вырвалась вперед фаворитом забега одна — о Беорне и о его помощи. Если сейчас обмануть оборотня, если развести слова с делом, если показать, что у него есть повод усомниться в тех, кому он недавно выказал гостеприимство — это будет непоправимым шагом к тому, что он изменит свое доброе отношение и не придет на подмогу в Битве Пяти Воинств… Нет, так нельзя. Нельзя сейчас ей, хоть потом не ради нее. Лора тряхнула головой и погладила косу в жесте, замеченным за собой недавно и очень ее успокаивающим. Каждый раз при движении пальцев по туго заплетенным волосам она представляла себе движение других пальцев, тех, на которые иногда ей была удача посмотреть. Когда это начало происходить, не отследили бы даже всеведущие небеса, да и не так уж они и всеведущи. Им видно многое, но не содержимое людских умов и сердец. Она не думала о своем сердце в тот короткий момент, пока ее ладонь скользила по плетению косы. Ни о чем не думала, кроме как о том, что же, черт возьми, делать… Гэндальф тем временем о чем-то тихо переругивался с Торином. Мистер Бэггинс пытался встрять в их разговор, но, по всей видимости, весьма безуспешно. Изредка долетали его восклицания «Оставляешь?.. Нет, не может быть!.. Гэндальф!..» Подошла Юля, сумевшая как-то на время освободиться от Двалина. Она наклонилась и тихо шепнула: — Лорик, успокойся. Ты на всех ворчишь, и кажется, будто всех покусаешь. Вот ведь зрящая в корень! — Когда-то ты говорила мне, что ворчание — это один из верных признаков доверия, — фыркнула Лора на эти слова. — Говорила. Вот только к тебе далеко не все частности верно относятся. В твоем случае действует более общее и известное тебе толкование: ворчание — это признак слабого протеста при очевидном принятии. — Глупости все твои общности и частности! Опять ты твердишь мне мои же прежние слова! Оставь это. Нам нужно что-то делать, а не заниматься семантикой неуместных слов… У нас — вот, а не ворчание. Лора глянула на дальнюю скалу. Черный силуэт медведя все еще находился там, только его очертания немного изменились — Беорн переменил положение, наблюдая за их копошением перед входом на тропу. — Очень пафосный момент, — тихо проворчала она, не спуская с него взгляда. — «Он стоял и смотрел, как они стояли и смотрели». — А мне нравится, — с улыбкой сказала Юля. — Прямо как в кино, хоть там такого и не было. Хорошо, что тут есть. В этой минуте что-то… — Нет в этом ничего-то! И уж точно ничего хорошего, поэтому, извини, но я не понимаю твоей безмятежности. — Это не безмятежность, — почти шепотом ответила Юля, стреляя глазами попеременно то на Беорна в отдалении, то на Двалина поблизости и наверняка думая о том, что ее снова защищают. — Вокруг меня все что-то решают, куда-то рвутся, кому-то указывают и над кем-то властвуют. Мне же остается только стоять и смотреть. И иметь на все свой взгляд и свое видение. — Ты все-таки ненастоящий Фикс. У тебя есть видение, но нет планов. А у меня есть планы, — сказала Лора и, увидев, как подруга обиделась, добавила мягче: — Не дуйся, они учитывают твое видение. Но мне не хотелось бы менять свои планы и идти не туда, куда я собиралась. — Может, я и не настоящий Фикс, но такие ли большие у нас нынче планы, чтобы так переживать из-за их изменения? Всего лишь дорога, ничего больше… Давай пойдем вместе с гномами через Лихолесье. Там нас так же никто не тронет, как ты говорила, никто не тронет на Севере. Или ты все-таки думаешь, тронет? — Ты не понимаешь, — Лора едва не топнула ногой от раздражения. — Страшна не дорога, а по ней петляние. Если мы пойдем не туда, то ошибемся! А ошибка есть не что иное, как признание предыдущих планов неверными, вернее… нет, мы ошибемся в первых планах, а потом, когда признаем их ошибочными… — дернула головой, пытаясь собраться со словами и мыслями, — нет же, не так… Вернулся Гэндальф и встрял в их разговор, показывая, что часть его он слышал, а это было весьма неприятно: — Я все же дам тебе совет, хоть ты его и не просишь, дорогая Филеас. Войди в Лес вместе со всеми, дождись, когда Беорн точно уйдет, а потом, вернувшись сюда ночью или с утра, пойдешь, как собиралась? — Да где, как и зачем я внутри леса буду блудить и наверняка заблуждаться, если еще засветло могла бы полдороги пройти по нормальному полю? — вспылила Лора и на его возникновение, и на его слова одновременно и откровенно. — Вот ведь манера давать советы так, чтобы никуда не кинуть… Гэндальф, ты вот тут ходишь, я слышала, прощаешься, так вот… — Постой! — воскликнула вдруг Юля и вцепилась в рукав его серого балахона. — Ты прощаешься? Ты уходишь? Он подтвердил это и в нескольких словах объяснил, что вынужден следовать в другую сторону — обстоятельства требуют. Рукав его Юлька не отпускала. Волшебник пару раз пытался высвободиться, не очень-то скрывая свое нарастающее раздражение. — Подожди, это важно. Я хочу… я сейчас тебя спрошу… Гэндальф, а ты вот уходишь… почему? — бормотала Юлька. Волшебник сначала сказал что-то о том, что и вовсе не собирался сопровождать гномий отряд всю дорогу и что у него есть свои дела, потом наконец вырвался из пальцев большой белой взволнованной чем-то Юльки и сделал шаг в сторону. — Гэндальф! — воскликнула она, и Лора ее почти не узнала, вдруг такую сосредоточенную. — Ты разворачиваешься и уезжаешь, потому что знал это заранее или потому что сейчас увидел что-то, что заставило тебя развернуться? В ответном сердитом взгляде чувствовалось, что Гэндальф и заклинания не пожалеет, лишь бы не отвечать сейчас излишне любопытной особе, с которой он совершенно не привык разговаривать, тем более в довольно требовательном тоне. — Да ну, глупости какие ты спрашиваешь, Фикс! — вступила Лора. — Он же уезжает, а не остается! Понятно, что для этого надо развернуться — чего тут спрашивать? Она сделала строгий вид, от которого Юлька ожидаемо утихла и больше ни к кому не бросалась. Потом шагнула к волшебнику и заговорила тише: — Но вопрос все-таки кое-какой есть и я его задам, раз уж тут столько сюрпризов собралось на квадратный метр. Несмотря на все наши неприятности, огорчения и протесты, ты действительно нас покидаешь? — Да, я вынужден так поступить, — сказал Гэндальф, сменив лицо на миролюбивое. — А тут еще эти лошади, — Лора, прогоняя, толкнула ладонью в морду одну из них, особо наглую. — И Беорн собственнолично тоже как бы к свободной воле не располагает… Но тем не менее, ты говоришь, что мне лучше идти вместе с гномами. Ты что же — прямо так и легко отправляешь меня с ними и даже не пытаешься подвесить на березе? Откуда вдруг столько доверия? — Оттуда, что стало меньше недоверия. Я вижу теперь в твоих желаниях не только прежнее упрямство, которое было весьма опасно для других. Думать о том, что весь очевидный выбор только кажущийся, не хотелось, да Лора и не считала, что на эти раздумья есть время. — Ладно, блуждать мы нигде не будем, а войдем все в лес. Но потом вернемся по этой же тропе назад, к этой арке, — объявила она Гэндальфу. Неподалеку стоял Торин и следил, как его племянники проверяют ремни на сумках и оружии. — Зачем возвращаться? — спросил он, неожиданно вмешиваясь в разговор.— Неужели тебе идти вперед вместе неприятней, чем назад и одной? — Лорик, — раздался осторожный шепот, и определить очередного говорящего не было никакого труда. — Советую прислушаться ко всем, кто говорит, что путь вместе с отрядом через Лес есть самый безопасный путь. — Не надо пытаться мне доказать, что когда говорят все — это значит, что говорит мир! Но тут в голове снова запищало, зафонило, заныло… Лора потерла висок кончиками пальцев. — Ладно, под таким массивным обстрелом и давлением трудно не признать, что некоторая доля правды в ваших словах есть. Гэндальф и Юлька, даже не переглядываясь, но улыбнувшись с одинаковым удовлетворением, кивнули Лоре и отошли каждый по своим делам — волшебник к мистеру Бэггинсу, Юлька — к валуну, присесть и поправить что-то в сапоге. Торин бросил племянникам: «Заберите у мистера Бэггинса мешок с хлебом. Разделите между собой». Поведя в повороте широким плечом, он глянул на Лору так, что именно в этот миг ей острее всего захотелось остаться с ним наедине в этом поле, лишь бы без единого свидетеля. В его взгляде была та самая светлая сила, в которой она нуждалась в минуты сомнений, посещавших ее последнее время все чаще и становившихся все суровее. Копейщики в его глазах словно бы выстроились идеальными рядами, задвинули свое оружие за спины, демонстрируя сияющие приветливые улыбки, какие могли позволить себе показать только ей. Сам Торин не улыбался, но при таком откровенном радостном взгляде это было и не нужно. — То, что наши пути не расходятся, я вижу добрым знаком, — сказал он, подходя очень близко. — Неужели ты суеверен? — буркнула Лора. — Я внимателен, как и каждый гном, и многое вижу, как оно есть… Твой рюкзак для тебя неподъемный. Выложи часть припасов, я велю разделить тяжелое, — он насмешливо повел бровью. — Если не доверяешь, сам понесу. — М-м? Содействие? Ценю. Но — нет! Не надо хоть тут ничего менять. Вещи свои я понесу, как они есть! И не пытайся убеждать меня что-то перепаковывать! И еще Двалину скажи, чтобы больше ни на чем не настаивал, а то я тоже могу, знаешь ли, на принцип пойти. — Вижу, не так уж Гэндальф был неправ насчет твоего упрямства. Торин все-таки улыбнулся и метнул быстрый взгляд на троих гномов невдалеке. Убедившись, что в его сторону никто не смотрит, добавил тише: — Я помогу тебе поднять рюкзак… Он помог. От первого же прикосновения к шее его пальцев, медленно и аккуратно поправляющих ее косу, у Лоры сбилось дыхание. Она растерялась от собственных ощущений и только на второй приказ «Руку — вот сюда!» смогла подчиниться. Торин касался ее осторожно, со стороны никто бы не усмотрел ничего, кроме основательной заботы, в том, как он сжимал ее плечи, проверяя, ровно ли лежат лямки, как проводил крепкими ладонями по рукам до запястий, смотря, не подвернулась и не утянулась ли куртка в рукавах к спине, как еще раз поправлял длинную косу, уверяясь, что ее нигде не зацепило. Под этими прикосновениями в Лоре появлялось то, чего ей так не хватало — спокойствие и уверенность, и вместе с ними то, что согрело щеки и задрожало уже знакомым смущением. Когда он встал перед ней, передавая ей металлический посох, когда поймал ее взгляд своим — блестящим, шальным, — когда поверх ее кулачка сжал большую руку, она готова была поставить на паузу жизнь в этом мире. Срок-то тому взгляду был секунда-другая, но всегда в такие моменты, необходимые и важные, время отступает от своего привычного хода, отдавая людям себя в увеличенной дозе. Они простояли бы так дольше секунды, с соединенными на ее посохе руками, глядя друг на друга, но личное в публичное превращать было нельзя. Однако и удержаться было невозможно. Лора, окинув взглядом остальных и не заметив, чтобы кто-нибудь на нее с Торином пялился, тяжело качнулась вперед — с рюкзаком сложно было остановиться вовремя и не завалиться на гнома. Быстро прошептала: — Хочу тебя. И возьму. Пусть и не сейчас. Он поджал рот, сдерживая улыбку, а хулиганистые копейщики в его глазах пустились в пляс: — Возьмешь. Никуда не денешься. Но не сейчас. А сейчас — не бойся. Резко до боли стиснув ее руку, Торин также резко отпустил ее и отошел. — Все собрались? Ничего не забыли? Гномы в ответ загудели, встряхивая свертками и мешками и выражая таким образом готовность отправляться. Торин подошел к Гэндальфу, державшему свою лошадь за поводья: — Удачной дороги. И нам, и тебе. — Удачной, — кивнул волшебник. Вскочил на коня, дернул поводья — и вскоре над полем стих даже топот копыт. Только пронзительно стрекотали кузнечики. Кузнечики ли? Или же Лора уже привыкла к постоянному зудежу, и ей начало казаться, что он принадлежит не ее воображению, а окружающему миру. Но кузнечики если жили на поле перед Лихим Лесом, на нем жить и остались, когда отряд цепочкой, с Торином впереди, вошел под кроны темных деревьев. А вот зудеж немного притих, но не покинул Лору, хоть надоел ей ужасно, как надоели мысли о его причине, как надоел поиск этой причины, потому что причина не находилась совсем и вообще, потеряшка загадочная. Она пошла замыкающей и изредка простукивала металлическим посохом кладку тропы перед собой. Слыша ответный звон невидимого под слоем старой листвы камня, немного успокаивалась и вскоре, ни разу не услышав долго глухого отклика простой земли, уже не сомневалась, что они не собьются с древней эльфийской дороги. Юльку Двалин держал поближе к себе и первое время, пока лес не загустел настолько, что небо закрылось потолком из густых ветвей, оборачивался, стараясь через сердитый взгляд показать Лоре, насколько он ей не доверяет. Лора поначалу ждала, когда Юля пойдет поближе к ней, но той нравилось расположение путешественников и свое среди них положение. По всей вероятности, в распределении каждого по своим приоритетным парам — она с Двалином, Лора с грустными мыслями — ей виделось воплощение вселенской гармонии. Ей вообще все нравилось — это заметил бы каждый, кто просто бы глянул на нее. Постепенно Лоре стало казаться, что они идут верно, что правильно она последняя и не заговаривает ни с кем, даже с шагающим впереди Нори, у которого прическа упрямо напоминала звезду на главной башне уже давно не отдельно взятой страны. Да, так. Правильно идут. Тоска одного ни к чему другим… А потом, когда отряд углубился в темный лес настолько, что исчезли те, кто иногда шуршал и шмыгал в жухлой траве и гнилом мхе между деревьями, когда перешептывания таинственных невидимок над головой стихли, когда ветвистый потолок стал казаться сплошным, и с Лорой осталось только тихое эхо ее собственного постоянного радио, — тогда она подумала, что тоска того, кто идет первым, в чем-то схожа с тоской того, кто идет последним: с ними обоими рядом идет пустота и не важно впереди она или за спиной. Она зевнула и обернулась, желая посмотреть на свой килограмм воздуха. Он показался сумрачным и пугающе застывшим. Так выглядят ожидающие… подкарауливающие… готовые вцепиться… В лесу было темно и страшно, и чем дальше и глубже они уходили, тем темнее и страшнее становилось. Пахло отвратно, какой-то кислой гнилью. Тропа все больше походила на тоннель, только прямой она бывала на отрезках, не длиннее ста метров. Вернее сказать, Лора не смогла ни разу досчитать до двухсот шагов перед тем, как отряд сворачивал под какую-то очередную арку из ветвей корявых и явно пораженных какой-то болезнью деревьев. Не по каждому живому существу бывает понятно, что оно нездорово, но на тех, кто очевидно болен, смотреть обычно неприятно. Выломанные ветки, плесень и лишайник, содранная кора здесь были на каждом растении. Переломы, язвы, раны — лес болел совсем как человек. Она смотрела только себе под ноги, потому что от взгляда по сторонам становилось еще тоскливее. Она слушала только стук своего посоха — металл о камень — потому что от попыток послушать тишину больного леса становилось дурно. Иногда она изучала покачивающийся перед ней мешок, перехваченный крест-накрест ремнями, но по тому, как сильно и рвано покачивался мешок, становилось ясно — Нори еще дурнее. Наверное, в чем-то безмолвный лес и ход, в который превратилась тропа, — узкий, с низким потолком, откуда мерзотными соплями свисали над головами путешественников какие-то не то растения, не то паразиты на растениях… Наверное… Лора дернулась и вскинула голову к гнусному потолку. Юля, укуси тебя комар за то место, до которого ты не сможешь дотянуться и почесаться! Это что же за воображение у тебя такое, если, по сравнению с наблюдаемым, даже мрачное кинематографичное Лихолесье выглядит парадной залой Эрмитажа!.. Они все шли. Она забыла думать. Темно. Уже давно темно, почти до черноты. И душно, хочется открыть окно, да только — ха-ха! — нет в лесу окон! С силой проморгалась и уставилась на ремни мешка впереди себя, собирая зрение. — Торин, нужен привал. Здесь можно, — донеслось откуда-то из темноты, но лес был еще и коварен, и даже чуткими ушами музыканта не точно определялось, откуда слышится голос. Сердитый голос, почти злой, который уравновесить можно, наверное, только мягкими, неторопливыми интонациями большой белой женщины. Видать, не зря они встретились. Захотелось Юльку обратно. Захотелось поговорить с ней, поспорить о чем-нибудь. И вообще, что первично — тоска или одиночество?.. Да вот хотя бы о Кольце! Лора опустилась на землю там, где стояла — у дугой выгнутого черного корня, покрытого неприятным, колючим лишайником. Да, именно о Кольце, потому что вот оно — ходит, спрашивает насчет костра, ему запрещают. Темно, но пока еще все видно. А она бы сказала — надо посоветоваться с Гэндальфом. А она бы сказала — нет, не так, так не надо. Нельзя быть настолько уверенным в том, кто не белый и пушистый, а серый и сложный. Устоит ли он сейчас перед Кольцом, когда через шестьдесят лет он почти не устоял? И вообще, перед Кольцом стоят только хоббиты, а он не они. А она бы сказала — не надо очернять того, кто служит светлым силам. А она бы сказала — он серый не просто так или в душе, а потому, что при светлых силах и намерениях все время темнит. А она бы сказала… — Очнись! Эй! Слышишь меня? Открой глаза! Лора подчинилась. Она ему всегда подчинялась. Было удивительно легко и через миг выяснилось, что она, оказывается, сняла рюкзак со спины и отстегнула от него плотно свернутый рулон пенки. — Что с тобой? Проморгалась еще раз, потерла переносицу, не поднимая взгляда: — Ничего. Я в одежде, в лесу и в порядке. — Это Лес, да? Он на всех давит. Но заночевать придется. Выдержишь? — Разумеется. Никуда не денусь. Кто пять часов простоял в пробке на четырехполосной трассе жарким безветренным летним днем, того Лихолесье, со всем своим дурманящим воздухом, не возьмет. Она посмотрела на Торина, стоявшего перед ней, и испугалась его лица: — А вот с тобой что-то не так… Торин выглядел ужасно, и Лора щелкнула на своем посохе кнопкой включения фонаря, желая рассмотреть пристальней. Холодный свет разлился вокруг, выдернув из темноты поляну, окруженную толстыми стволами и повисшими над головой ветвями — словно нора. — Колдуешь?! — взревел Торин, изменившись в лице еще сильнее, но возможно это игра света все исказила. Гномы тоже недовольно и опасливо зашумели. Лора испуганно дернула лопатку выключателя вниз: — Нет, что ты? Люди не могут ничего волшебного, разве ты забыл? Я человек, ничего не умею… — Человек, — глухо повторил Торин, — человек… я помню… что ты зачем-то — человек. Со стороны остальных послышались вразнобой высказанные просьбы о фонаре — в темноте никто не мог толком устроиться, а на ноги мистеру Бэггинсу наступили уже два раза. Торин повел головой, и в этом движении сквозило неприятие, словно бы свет ему мог быть противен. — Хорошо, зажги свою лампу, — проворчал он погодя и добавил громче: — Четверть часа на ужин. Потом всем спать. Бофур, Балин — вы в дозор, по тропе вперед и назад на три шага. Он отошел неторопливо. Глядя ему в широкую спину, Лора подумала — а как часто бывает неправ тот, кто не может извиниться? Если в природе такого заложена невозможность признавать ошибки, заложена ли в него способность меньше ошибаться? Подкрутив у основания сетчатой верхушки колесико регулировки до почти минимума, чтобы и видно было без особых трудностей, но и чтобы никто из ночных обитателей странного Леса не привлекся на свет, она с силой воткнула свой посох в середину поляны-норы. По дороге обратно, к выемке у дугой выгнутого корня, Юлька сунула ей в руки ломоть хлеба с куском сыра. Но есть Лоре не хотелось. Чувство голода, как и чувство тоски, вытеснила одна мысль — об ошибках. Пытаясь придать мысли форму, облечь ее в слова, Лора поняла, что это довольно трудно. Оказалось — много зная о правоте, она не имела никакого мнения или знания об ошибках, меж тем, как и в любом другом полярном понятии, надо знать и понимать не только одну сторону. Хлеб казался безвкусным, сыр — резиновым. Гномы не казались, они выглядели просто жутко. В их глазах застыл страх непонятного. Их умами владело что-то, что они пока контролировали. Иногда кто-нибудь шепотом называл имя товарища, тот также шепотом откликался. Тогда на грубых, заросших, серых лицах проступало спокойствие. Каждому было важно знать, что вокруг друзья и что они не мерещатся. Лора прикрыла глаза, как вдруг через веки заметила, что холодный свет ее посоха качнулся, потом загорелся ярче. Оказалось, это Юлька выдернула посох из земли и теперь принесла подруге ценную вещь. Все улеглись. Кто-то ворчал, кто-то звал брата, отзывающегося с той же стороны. Юля устроилась рядом с Лорой, и это было очень приятно. — Спасибо, что не бросила, — шепнула Лора. — Мне тебя теперь даже обнять захотелось. Юля поворочалась, укладываясь поудобнее на тонкой пенке: — Можешь обнять, так не замерзнем, а то нежарко. Вот только не дойти бы в этом луче-фанфике до фем-слэша. Лора беззвучно рассмеялась. Ее настроение и состояние улучшилось: — Вот она — польза от слэнга. Если тебя кто-нибудь слышал, то ничего не понял… Это непонимание почему-то приснилось ей той ночью. Во сне за Лорой постоянно ходил Балин и с озадаченным видом расспрашивал обо всем, что считал неизвестным для себя. Сначала интересовался посохом и спрашивал — отчего горит в нем лампа? Но это еще не было полноценным сном, а всего лишь воспоминанием, потому что когда-то Балин уже задавал этот вопрос; тогда Лора «включила дурочку» и ответила, что ее не готовили в инженеры и она не знает устройство вещей, которыми пользуется. Тогда он отстал, хоть и глянул недоверчиво. И сейчас отстал. На переходе от воспоминания ко сну, заползла царапающая мысль — Лес путает все! Его дурманящий воздух, наполненный испарениями гниющих грибов и пыльных лишайников, не просто сводит с ума. Он стирает границы, проводимые рассудком при возникновении в нем образов того, чего не случилось, и того, что произошло. Память мешается с воображением, случившееся — с представляемым… В этом лесу разум показывает все и сразу, — подумала Лора напоследок. — Вот уж и правда, лихо!.. Утром, как ни странно, стало легче: в голове прояснилось, перед глазами больше не плавали сероватые пятна, извивающиеся стволы деревьев больше не казались клубком, сжимающимся в центре, в котором очутился невезучий отряд. Правда, легче стало только ей одной. Гномы выглядели удручающе, словно рабочие на производстве патронов в военное время. На бледных лицах поблескивали глаза, в которых при уже знакомой разнице характеров, сейчас читалось одинаковое выражение страха перед безумием. С него-то, не иначе, Бофур с братьями подрались между собой, но дракой довольно быстро вернули себя в рассудок. Бофур потом еще пошутил, что «ежели кто бредит, то он готов хоть сейчас взбодрить и остальных товарищей, покуда у него кулак не устанет». Шутка сгинула в тишине леса. Балин как открыл глаза, так начал причитать — всех ждет ужасный, ужасный конец, причем непременно часа через три. Его отпоили водой и сказали, что утопят, если он не прекратит сеять уныние. Заботу о старшем брате проявил Двалин — ему из гномов было лучше всех, и уже не хотелось думать, чем таким этот мир заставил Юльку с ним поделиться, чтобы у гнома не имелось ни намека на страх сойти с ума, как у всех его друзей и родни. У Торина во взгляде страха безумия вроде бы тоже не было. Не желая даже невольно поделиться с ним своим страхом, любым, Лора старалась держаться как можно подальше, вообще не смотреть в его сторону и выполнять только те простые бытовые дела, на какие получены разрешения. Подняться, отойти по тропе назад на несколько десятков метров, найти гарантированно не просматривающееся никем из мужчин местечко за двумя прижавшимися друг к другу деревьями, умыться, вскинуться на подошедшую Юльку, молча дождаться, пока та закончит приводить себя в порядок, ее из вида не упускать ни за что и ни под каким предлогом и смущением, да, не все приятно делать в компании, но лучше так, чем оказаться в дерьмовой ситуации из-за дерьма, нет, я не грубая, это я просто… да-да, я боюсь, сюрприз, не так ли? справишься с таким моим сюрпризом? а у тебя что, начались? да не теряйся, не надо никуда бежать, у меня все с собой, по карманам распихано, на женский батальон хватит… все? подожди, я сниму у тебя со спины листик, нет-нет, это не гусеница никакая, откуда в этом умирающем месте что-то живое, не волнуйся, да нет же, тебе показалось, листик никуда ни на каких ножках не убежал… Они вернулись и нашли лагерь в несколько пострадавшем виде, но лица гномов уже не выглядели пугающе неживыми. Короля среди них не было, паники по этому поводу не возникало. — А что слу… — начала Юля, но Лора остановила ее, дернув за рукав. — Мы не хотим этого знать. Надо позавтракать и идти дальше, а не болтать о том, что нас не касается. Двалин по каким-то своим гномьим ли, мужским ли, лысым ли причинам услышал в ее словах что-то, отразившееся в одобрительном взгляде, которым он смерил Лору с головы до сапог. И потом даже Юльку не стал никуда показательно за собой тащить. И уж совсем удивил, предложив… нет, не так… сообщив Лоре, что мехи с водой из ее рюкзака он переложит к себе и что вещи свои они должны разделить. — Не стану ничего делать, — несмотря на все его расположение, огрызнулась Лора. — Но не стану препятствовать Фикс, если она начнет что-то делать сама, своими руками. Судя по блеснувшим глазкам и короткому хмыканью, Двалину этот ее ответ понравился больше, чем если бы она подчинилась. Нет, в чужом народе на чужой земле было определенно невозможно разобраться ни в каких подробностях, мелочах или деталях. И следующие три дня их путешествия, прошедших муторно, дурно и отвратительно, Лора шагала замыкающей по как и прежде петляющей тропе, выстукивала металлическим посохом каменную кладку перед собой и думала, что разница, чем больше пытаешься ее понять, тем больше становится. Три дня, три безумно тягучих, наполненных духотой и полумраком дня, она думала еще и о скорости. Вернее, о ее отсутствии. Шел отряд довольно быстро, но пейзаж, воплощенный в стенах из стволов и лиан, не менялся. Тропа походила на тоннель, и чем дальше они углублялись в Лес, тем сильнее Лора убеждалась в этом сравнении. Вскоре наступили перемены. Стены эльфийской тропы, вдоль которых они брели, стали представлять собой не только толстые и поросшие сухим мхом стволы деревьев с мочалками каких-то растений, свисающих порой до самой засыпанной гнилой листвой земли. В любых, даже самых маленьких промежутках, появились куски, а порой и целые полотнища бледной липкой паутины. При первой такой заплатке, коварно растянутой между тремя ветками над головами путешественников, Лора почувствовала, как в ней просыпается решимость сделать так, как она пока не придумала, Юлька молча перебралась обратно в начало их процессии, поближе к Двалину, мистер Бэггинс уныло присел на землю, а Торин приказал всем пошевеливаться. Из всего отряда показательно напугались только двое — собственно Юлька (хотя, это было странно, ведь о волшебной защите тропы от пауков она знала прекрасно), но Двалин тут же не менее показательно задвинул ее к себе за спину и посмотрел по сторонам так, словно бы их уже окружала дюжина арахнидов размером с теленка; и еще тихонько заскуливший Аннушка-Ори, но его довольно быстро отхлестал по щекам старший брат. Лора покосилась на него во время этой процедуры — вопреки известному всем образу, Дори приводил ближних в порядок вовсе не ромашковыми чаями. Нет, никто не такой, ни один. Лора обвела взглядом столпившихся на повороте тропы гномов. Они стояли и смотрели на паутину и на темный проем волшебной эльфийской тропы, которую паутина касалась по границе с лесом, ни не пересекала нигде. Она стояла и смотрела на них, смотрящих на паутину, из которой могли смотреть… — Эй! Посмотри на меня и быстро скажи первое, что думаешь! — рявкнул знакомый, невероятно знакомый голос прямо в ухо. Лора заморгала с силой и тряхнула головой. — В случаях, когда положение изрядно тяжелое, лишь знание помогает сделать его иным, обычно более легким, — ответила она не задумываясь. — При малой скорости распространения информации, нарастание кризисных ситуаций неизбежно, как одновременно неизбежно снижение угроз, могущих возникнуть при ускорении распространения… Она не договорила, а Торин стиснул ее плечи — больно! — но через миг отпустил, поймав вскинутый на него возмущенный взгляд. — Вот и думай об этом! Только больше не заваливайся. В эту минуту Лора поняла, что стоять и смотреть здесь нельзя. Еще увидишь что-нибудь. И думать тоже лучше не стоит. Единственное, что может принять застывшая среда — это действие: резкое, сильное, волевое. Да, так. Вопреки расхожему мнению, придется больше делать, чем думать, ведь это — Лихой Лес. Целый лес лиха! Интересно, а не могло ли в эту сказку как-нибудь насквозить персонажа из другой? Вдруг тут обитает не просто атмосфера, а именно оно — одноглазое?..