Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

На очередной остановке она вгляделась в чернильную темноту застывшего ночного леса. Оказывается, они дошли до нового, несчетного в своем счете, изгиба тропы, который — точно! — прятался сразу за осыпающимся оврагом. Тут, за низкой аркой, образованной одним завалившимся деревом, решили устроить ночевку. Какую по счету, Лоре не удалось вспомнить. И придумать не удалось — Лес все-таки смешал память с воображением… Плохо, очень плохо. Но остальным, по всей видимости, было еще хуже. Толстяк Бомбур — ну, хоть этот такой! — с неожиданным криком «Держи вора!» так же неожиданно попытался сбежать в лес, но застрял в перекрестье двух кустов. Как же по этим трехмерным зарослям передвигаются гигантские пауки, если не везде и гном-то пролезет? Или же пауки не гигантские? Или дальше не заросли, а просто Лес, заболевший, отгородил завалом разной дряни от себя единственную здоровую тропинку, — думала Лора, наблюдая за тем, как весь отряд, кроме короля, волочет крупногабаритного товарища из кустов. Торин же замер у поваленного дерева, словно прислушивался к только ему слышимому голосу, нашептывающему что-то важное. Лора в ставшем привычном, непонятно после скольких раз, жесте воткнула свой металлический посох в центр тропы — туда, где она не простукала каменную плитку. Дернула рычажок выключателя и отметила про себя, что батарейка в фонаре заканчивается, а новой вроде больше нет. И взять-купить-вынуть больше неоткуда… Костер они по-прежнему не разводили, поэтому и в этот привал — никто не помнил какой по счету ужин (а ведь она спросила двоих не-таких) — обошлись хлебом, медом и сыром, которые прихватили от Беорна в достатке. Вода еще была, и все тот же Дори оказался столь предусмотрителен, что размешал в одном из мехов одну из своих настоек. Лора это пить отказалась — уж слишком гном с бородкой, заплетенной на манер египетских фараонов, напоминал в момент смешивания сумасшедшего алхимика. Убедившись, что все гномы улеглись на земле, довольно плотно расположившись друг к другу, а Юлька и того замечательней — уже безмятежно дремлет на пенке, Лора на сигнал «Все, гаси!» дошла до посоха, по дороге глянув на Торина. Он сидел на тропе прямо под заваленным деревом. Выглядел он так, словно через минуту собирался раскачиваться вперед и назад, как обычно делают помешанные. Взгляд его в полумраке казался тоже не совсем нормальным. Может быть, на свету он изменился бы, перестал так пугать, но света было не прибавить — батарейка и так пыжилась из последних сил. — Следующей ночью этого света не будет, — тихо сказала Лора и выключила фонарь. Кто-то из гномов буркнул, что они разберутся, но в громком сопении, довольно быстро переходящем в храп, его дальнейшие слова или другие совсем утонули. Она подождала, когда глаза хоть немножко привыкнут к темноте. Вскоре примерные очертания поляны и тропы, с замершими на ней бугорками тел, показались настолько, чтобы не стать препятствием на пути к месту ночевки, — и Лора сделала несколько осторожных шагов. Легкими касаниями нащупала ткань эльфийского одеяла, под которым чуть дрогнула чужая нога. Мысленно сказав: «Тихо, Юля, это я», Лора уже приготовилась улечься рядом с подругой, прижаться к ее спине и согреться под одним одеялом, но вдруг услышала низкий шепот: — Иди сюда. Даже сейчас она не могла не подчиниться, потому что этот голос имел над ней власть гораздо большую, чем все Лихолесье с тоннами его ядовитых грибов. Лора выпрямилась и пошла по памяти в ту сторону, откуда ее музыкальный слух уловил манящий шепот в шуме храпа и сопения. И почти сразу ее схватили за горло. Горячая, жесткая рука легла поперек шеи и сильно надавила — вот еще чуть-чуть, еще самую малость, и к звукам, издаваемым спящими, прибавится один хрип. Но тот, кто крепко держал Лору, душить не спешил и сам, похоже, не понимал своих намерений. Он тяжело и глубоко дышал, движением сильной руки то притягивал девушку к себе, и тогда она упиралась ладонями в холодные острые пластины его доспеха, то бормотал что-то невнятное и отодвигал ее от себя, почти укладывая спиной на ствол поваленного через тропу дерева. Один раз второй рукой твердой, как клещи, обнял ее за пояс, возможно, намереваясь все-таки пристать, но тут же отдернулся, словно бы она была сделана из огня, а его лед это уничтожало. Красивое сравнение и нежелание говорить «отпусти» заставило Лору не думать, но ответить действием — это единственное, что она могла выдвинуть против морока Леса. Она напряглась и вжалась шеей в его руку — хрип с трудом сама же и удержала; и выдохнула, стараясь вместе с этим говорить тихо, но медленно и разборчиво: — Ты касаешься меня так, будто все уже решено. Так что же колеблет тебя? Торин в ответ шумно дышал, но больше не двигался и никуда ее не дергал. — Зачем ты подошла? — шепотом спросил он наконец и ослабил хватку на шее. — Ты позвал меня. Разве я могла не прийти? — Тогда, — его рука снова обхватила ее под спину, дыхание стало громче, тяжелее и опаснее, — тогда дай мне обнять тебя. Ты же не оттолкнешь. И не посмеешь сделать вид, что пришла не за этим… Не смей делать вид. Две точки его глаз сверкнули в темноте напротив ее лица. Так могли бы сверкать отблески факелов в глазах жителей дремучей деревни, когда они шли бы через лес, одержимые идеей сжечь ведьму, одиноко живущую в глуши. Лора приняла его безумие с готовностью, с какой ее тело могло бы принять его самого. Она запустила руки под тяжелый плащ, проворно нащупала большую холодную пряжку на ремне и проговорила: — Да, сейчас ты помутнел, сейчас отдашься. И в тот же миг ее отпустили. Она несильно стукнулась спиной о дерево позади себя и услышала из мрака перед собой короткий смешок, почти фырканье, в котором музыкальный опыт и умение слушать и слышать не уловили более никакого сумасшествия. — Ну уж нет, — еще раз тихонько усмехнулся Торин. — Не до такой степени еще лес замутил меня, чтобы я не понимал ничего и поддался порыву тела. Он опять подошел и встал перед ней близко-близко, потом точным движением его рука скользнула по ее голове — гном видел в темноте прекрасно. — Я снова все понимаю, как пелену сорвала… но мы в ловушке, и если опять, если я потеряю рассудок… Обещай не подходить, даже если я позову. Обещай, что бросишь меня, что убережешься. — Ваше величество! — охнула она сдавленным шепотом, испугавшись сразу всего. — Ты просишь меня уберечься? Уберечься? Меня? Ты?.. Ты?! — Тише, не бойся так, — погладил еще раз, не принимая ее страх на себя, помогая прогнать от обоих. — Да, я прошу тебя, потому что не могу тебе приказывать. И никогда не смогу. Но если ты выполнишь мою просьбу, если позаботишься о себе в миг опасности, то и для меня это будет самым лучшим. — Но ведь еще нет мига опасности. Еще нет того, с чем ты можешь не справиться. — Ты только уберегись, — шепнул он ей на ухо. — И тогда все будет хорошо. Все будет хорошо. — Я ничего не стану обещать, потому что ты твердишь то, о чем не знаешь. Он чуть отодвинулся, и Лора поняла — он внимательно глядит на нее; но сверкания его глаз она больше не видела, хотя сквозь редкие дырки в ветвях над головой с трудом пробивался слабый звездный свет. — Это уже сильнее знания. Я смотрю на тебя и просто понимаю, как по осколку безошибочно можно определить, из какой он местности — все будет хорошо и на это можно надеяться. Ты заставляешь меня верить в мою надежду. Уж не знаю, какими силами тебе это удается. — Я прошу — перестань, — выдохнула она. — Твои слова давят, когда ты говоришь со мной об этих подлых китах мироздания. Так давят, что я готова завыть. И я бы непременно завыла, если бы вой мог помочь хоть чем-нибудь, хоть что-нибудь сделать, как-нибудь избавить меня от твоей… — Почему тебе так неприятна моя вера и обещания лучшего? — Пожалуйста, перестань… Я не хочу говорить ни сейчас, ни об этом. — Хорошо, хотя и не понимаю, что и почему я должен переставать… Вижу — я напугал тебя. Иди спать. Даже в опасном месте сон успокаивает. Он осторожно коснулся сухими губами ее лба, словно молнией ударил, да лучше бы уж молнией… Сон к ней не шел. Вот на всех его хватило — сопели, храпели, присвистывали — а к ней не шел никак, да и разве мог он прийти к человеку, у которого руки дрожат сильнее, чем колотится сердце. Успокоиться же мешало волнение и все возрастающее раздражение из-за того, что ночью в лесу было довольно громко. Постоянный шум обычно становится мало заметен, и храп, звучавший в ночном лагере вот уже какую ночь, должен был стать для Лоры не более серьезным, чем становится звук электрички для человека, живущего напротив железной дороги. Но возможно, из всех шумов храп выделяется тем, что к нему невозможно привыкнуть, если только храпишь не ты сам. Остальные же будут желать находиться подальше от нарушителя их покоя, а уж если этих нарушителей больше десятка… Постепенно раздражение вытеснило все прочие чувства. Злость вообще очень хорошо работает локтями. Скорее всего, храп напрягал не только Лору, но и распугал всех обитателей Лихого Леса, раз до сих пор ни на кого из отряда не вспрыгнула даже белка, привлеченная удивительной звучащей новинкой. Раз на такие рулады, выводимые этим странным, добродушным вроде бы, но впечатлительным и нервным толстяком, не пришел даже хищник. Мысль о Бомбуре, почти завывающем в своем храпе, зацепилась в голове и привлекла к себе внимание тем, что больше никаких мыслей не пускала. Словно она была размером с гнома-имени-себя и застопорила собой привычный ход рассуждений. Просто так это быть не могло. Размышлять над поводом не хотелось, потому что вообще размышлять в Лихолесье не стоило — это Лора себе напомнила. Здесь и сейчас нужно было что-то сделать, но вот что?.. Весь этот мир — весь, целиком, в кармане ли, на площадке ли, за городом ли, в воображении ли — ждет от них какого-то действия, не иначе. Иначе бы он не поставил их в ситуацию, когда стало очевидно — требуется делать, а если и думать, то потом. Но сейчас все-таки надо осторожненько, коротенечко и самую чуть-чуть… Они создали этот мир и сами сюда пришли… Ради чего? Чтобы что-то изменить? Чтобы сделать крепче то воображаемое полотно, которое каждый из его творцов рвет и тянет на себя? Но как и где тогда они находятся — в центре или по краям? Нет, они не играют ни роли, ни рояли, даже с учетом всех дыр и провалов, вызванных их же появлением и ими же затыкаемых. Без них двоих или не было бы провалов или не было бы мира. Но провалы есть и есть мир, и миру зачем-то понадобились гости. Ответ очевиден и потому сомнителен, а значит — только ли чтобы заполнить провалы? Ведь проще не охранять неумелых создателей, убрать их из мира и не держаться на их слабых умах и противоречивых фантазиях. Так чтобы что? Чтобы что-то им показать, как часто в момент гордости каким-то предметом, событием или настроением великодушная хозяйка приглашает в свой дом столько людей, сколько в нем может поместиться, и делится с ними, если не предметом, событием или настроением, то уж гордость свою демонстрирует точно? Однако вряд ли этот мир приглашал собой любоваться с той гордостью, с какой говорилось в мало кому сейчас известном стихотворении «Посмотри, каков я есть!». Но они здесь. Они здесь гости. Они устали, поглядывают на часы и хотят уйти домой. Так для чего же их пригласили? Чтобы они заполнили собой интерьер и подошвами прикрыли потертости на паркете? Может, но мало… Чтобы они что-то увидели? Чтобы побыли наблюдателями? Чтобы потом что?.. Она усмехнулась простой догадке, под которую сейчас не понадобилось нагромождать теорий, аксиом и гипотез. Если нет гостей, то некому потом рассказать, как хозяйка была великодушна. Занятное, выходит, положение — чтобы существовать, миру понадобился тот, кто на него смотрит, а чтобы быть правильно выраженным, воплощенным, насыщенным, этому миру, после превращения в слова ставшему литературным, понадобился тот, кто его расскажет, зафиксирует, донесет до других, и, таким образом, на мир будут смотреть сотни, тысячи и миллионы умов, за счет которых он будет существовать и впредь, покуда хоть кто живой и разумный будет наблюдать его — мир рассказанный, зафиксированный, донесенный, выраженный, воплощенный, насыщенный и, как следствие, воображаемый… нет, не так… воображённый… Лора тряхнула головой и сама поняла, что сделала это за миг до того состояния, когда ей могла бы понадобиться встряска от единственного ума, который держал ее в норме. Мысль о Бомбуре пробкой слетела со своего места, выбитая пронзительным «попробовать рассказать». И потом, если получится, попробовать пересказать так, чтобы… пересказать, чтобы… чтобы он, чтобы они трое… Нет, не так! Сначала — проверка. Сначала — попытка. Сначала надо разобраться, а уж потом разбираться! Она прищурилась, старательно всматриваясь в ночь: то ли тучей уже затянуло невидимое снизу небо, то ли листья над головой сговорились и повернулись, не пропуская даже клочка звездного света к этому участку тропы, но темень стояла непроглядная. Удалось найти Бомбура среди прочих лишь на слух. Осторожно, боясь разбудить тех, кто сопел рядом (неопределимые, они были неинтересны, потому что спали тише), Лора присела на корточки возле самого громохрапного гнома и зашептала: — «То ли тучей уже затянуло невидимое снизу небо, то ли листья над головой сговорились и повернулись, не пропуская даже клочка звездного света к этому участку тропы, но темень стояла непроглядная. Из нее со стороны леса не доносилось ни звука, зато путешественники щедро наполняли место ночевки дружным храпом. Особенно старался один — самый толстый, самый молчаливый и самый неповоротливый из всех участников похода. Сейчас, в этой темноте, именно его храп солировал в оркестре носов и глоток, сотрясая ветки, клонившиеся к дороге…» Бомбур всхрапнул особенно громко и что-то проворчал во сне. Лора, выдержав паузу, продолжила: — «… но в какой-то миг — сновидение ли сменилось или ему захотелось перевернуться — храп толстяка стал тише, перешел в громкое сопение, а потом и вовсе исчез. Из разных уголков стоянки продолжали храпеть другие гномы, эхо разносило звук по лесу, но самый большой любитель храпа уже исполнил свою партию и замолчал». Гном храпел, как и прежде — раскатисто, звучно, по-богатырски. Ее слова ничего не изменили, никакого покоя или тишины не сделали, хоть Лора и прождала любого результата долгое время, ноги ее успели заныть от неудобного положения. Пришлось подниматься и по памяти возвращаться на свое место. Нет, значит, не так. Значит, реальность не подвластна ее словам. А чьим подвластна? Юлькиным? Да, они сначала решили, что создатель один, недавно предположили, что создателей двое. Но ведь наблюдателей-то все время двое, в наблюдении-то они равны. И миру понадобились именно двое, иначе бы он пропустил только одну. Разочаровавшись в попытке подумать и быстро сделать, Лора улеглась за Юлькиной спиной, накинула одеяло на голову — очень уж не хотелось, чтобы какой-нибудь любопытный листик на ножках принялся ползать не по чужим плечам, а по ее собственным волосам. Уже засыпая, ухватила крошечную мысль — а может, они здесь оказались не для того, чтобы стать наблюдателями, а для того, чтобы стать наблюдаемыми? Иначе, почему тогда ее рассказ об изменении на самом деле ничего не изменил? Нет, все равно не так, для формирования хотя бы нескольких выводов слишком мало информации, а больше ее у наблюдателей в их положении нет, разве только — еще появится. Любая неизвестная система очень плохо познается изнутри, но надо продолжать ее узнавать, подумала Лора, словно бы кто-то ей это подсказал, и, успокоившись, потому что глобальное и неактуальное не поддавалось пониманию, она решила — надо будет если и думать, то о локальном и насущном, а делать — не думая ни о чем вообще… Ее разбудило не что иное, как голос обычно молчаливого Бомбура, который рассказывал, как ночью ему снилось, будто он спит, а кто-то рассказывает, как он спит, и теперь он рассказывает… Бомбура не слушали. Гномам было хуже, чем накануне — это выражалось в первую очередь в том, что некоторые их них — еще больше побледневшие с еще сильнее очерченными на лицах скулами и кругами под глазами — искали вещи, которые держали в руках, или же звали братьев, которые стояли перед ними. Лора увидела, как Двалин налил в кружку воды и собирается плеснуть ею в лицо Балину, хотела было вмешаться, но не успела — Торин остановил его руку. — Воду лучше поберечь, — сказал он твердым голосом. — Мы не знаем, когда выйдем из Леса. — Мы не выйдем из Леса, мы не выйдем из Леса, — запричитал Балин и сел на землю. — Филеас Фогг! Возьми сестру и… отойдите, умойтесь, — приказал Торин, не глядя на Лору. Она подчинилась быстро, потому что не зря им сейчас не нужно было что-то видеть. Юлька к этому моменту уже минуту как хлопала сонными глазами, поэтому не составило труда взять ее почти в охапку, подхватить оба рюкзака и спешно уйти по тропе вперед на сотню шагов. — Куда ты меня? Что-то слу… — Ничего хорошего, — оборвала ее Лора и бросила рюкзаки на землю. Потом огляделась по сторонам: — Гномы почти совсем спятили. Смотреть на то, как работают два случайно оказавшихся адекватными санитара, я не хочу и тебе не советую. Вот нас и попросили удалиться… И я думаю… Нет, не так, — она скривилась. — Нам надо оставить гномов. Пока не знаю — как. — А зачем? — спросила Юля, зевая и похлопывая себя по щекам. Выглядела она тоже неважно и казалась человеком, резко севшим на диету, несовместимую со здравым смыслом или рекомендациями диетолога. Но держалась молодцом. Возможно, из-за нее держался и Двалин… Но ведь из-за Лоры мог держаться и Торин! Если «разделение» все-таки работало в две стороны. И как тогда гномы сойдут с тропы, если он не спятит, не рванет в неизвестность с безумным взглядом и не уведет их с нее, как это было показано в полной версии вторичного мира? Лора замерла на мгновение, вдохнула-выдохнула и сказала первое, о чем подумала: — Юля, теперь точно — нам надо оставить гномов, — край рта дернулся. — Странно, как все сейчас… Сначала решаешь, потом понимаешь. Вот ведь коварный лихой лес! — А зачем? — опять спросила Юля, но она уже не зевала, наоборот, смотрела цепко и внимательно. «Ну, милая и дорогая неразбериха, — мысленно обратилась Лора сама к себе, — и как ты намереваешься что-то объяснять, сама себе ничего не объяснив?» Вслух же сказала: — Обычно говорят, и считается правильным прийти на помощь. Но иногда лучше на помощь уйти. Так что мы покинем отряд, иначе они с таким балластом далеко не доберутся. Мы тормозим их, хотя для нас же это пока неочевидно, а когда станет — может быть поздно. Там же дальше пауки. Кто там кому как сможет помочь и чем? Юлю передернуло, голубые глаза потемнели — так она напугалась. Лора решила поймать момент: — Позавтракаем или тебя тошнит при мысли о гигантских пауках? Протерев лицо смоченным водой носовым платком, Юлька выдала вполне ожидаемую реакцию и ответ — она с грустью посмотрела на тропу, откуда вскоре должны были подойти гномы и сказала: — Пожалуй, это один из редких случаев, когда я тебя очень внимательно слушаю, и мне даже не хочется с тобой спорить. — Договорились. Я или дам тебе сигнал, или просто ничего не делай и ничего не спрашивай, когда случится вдруг что-то, что тебя удивит. — Что это должно быть? Лора задумчиво пожевала сухими губами и поморщилась: — Ладно, мне не очень приятно это озвучивать, но я пока точно не знаю, что нас ждет впереди и как мы будет это преодолевать. Все эти обстоятельства… — она глянула на приятельницу. — Что-то ты и вправду слишком покорна своей судьбе в моем исполнении, Юленька. — А чему мне сопротивляться? Ты и Двалин меня из рук друг у друга рвете, выясняя, кто обо мне лучше позаботится. — Пристроилась и уютничаешь? — Нет, — Юля словно не заметила злости, — просто не вижу больше смысла спорить или ругаться по каждому поводу: бытовому или вселенскому. Ты назовешь меня расчетливой и ленивой, я же скажу, что стала относиться ко многому спокойней и видеть многое в другом свете. И сейчас я вижу, что лучшим будет действительно уйти от отряда, вернее — я не вижу в этом ничего плохого. Поделился-таки непробиваемый гном непробиваемостью с человечкой, подумала Лора. Так у Юльки еще и убеждения какие-нибудь конкретные появятся, потому что оно разумно, а не только общие порывы к массовому счастью, потому что оно лирично. На минутку Лора задумалась — так ли права была она сама, пытаясь принизить в подруге ее разговоры о всеобщем счастье через любовь, о всеобщей любви через красоту, о красоте через стремления быть каким-то, каким гарантированно тебя увидят и примут с восторгом и одобрением? Юлин, хоть и показной, но все же романтизм не существовал в той системе ценностей, где он считался бы злом. Наоборот, споря недавно о том, что жизни каждый не только достоин, но и обязан быть справедливо ею одарен, Юля не заявляла так из-за собственной выгоды, хотя приписать ей эту выгоду не составило труда. Люди, формируя и отстаивая любые свои убеждения, не всегда хотят сделать лучше себе. Порой они проявляют лучшие намерения по отношению к чему-то абстрактному и от них далекому. Под абстрактным подразумевается то, во что люди хотели бы верить. — Значит, ты, Юльчик, хотела бы верить в силу человеческой любви, пусть бы она тебя и не коснулась, — прошептала Лора, разглядывая подругу, которая все-таки, при всем показном спокойствии, поглядывала на тропу в ожидании гномов вовсе не невозмутимо. — Да где они так долго? — спросила Юля и повернулась. — Ты что-то сказала?.. — Ничего важного… Знаешь, а давай мы пойдем потихоньку вперед, — Лора подняла ее рюкзак, предлагая помощь. — Деться нам некуда, гномы нас в любом случае догонят. И еще перегонят, так что… За первым же поворотом у тоннельной тропы исчезли стены, словно их откусил кто-то, чья пасть была больше размеров тропы. Дорога заканчивалась в самом прямом и однозначном значении слов «Пути нет!». Последняя каменная плитка тропы, накренившись, висела над широким обрывом, на недалеком дне которого застыла вода — вся покрытая белесо-желтой пленкой, словно густая муть поднималась со дна, булькала тяжелым вязким пузырем и оставалась на поверхности. Еще что-то досыпалось пылью с нависающих деревьев. Над водой стоял туман. Стоял так же неподвижно, как изрядно удивленные изменением пейзажа девушки. — Еще один ручей, — вздохнула Лора, оглядываясь. — Мало нам их было и от них неприятностей… — она махнула направо, где от тропы чуть вперед над обрывом повисал обломок толстого дерева. — Странный какой-то пенек, растет вдоль земли. Юля хмыкнула и, подвинув Лору в сторонку — вот ведь еще! — подошла к подозрительному обломку. Постучала сапогом, сделала вперед осторожный шаг, но не свалилась, а когда отступила обратно на землю, то заодно прихватила и потянула руками на себя сеть плюща, опутавшего почти весь их берег. Плющ цеплялся за свое привычное положение, но Юлино упрямство сорвало его с обломка, который внезапно оказался вовсе не пеньком, а остатком каменного моста. Даже с половинкой столбика. — О как! — уставилась Лора. — Вроде как в кино, но не как в кино. Мост есть, а никаких лиан и корней, по которым можно перебраться на ту сторону, нет… Почему? Что ты тут-то пожелала стереть, ваше создательство? — А может, это ты что-то нагородила, ваше создательство? — Отставить дуализм! Приставить переправу! — полушутя воскликнула Лора. — Хороши будут создатели-наблюдатели, если лужу не минуют, потому что будут спорить, чьим воображением нарисована лужа. Ступая по краю обрыва и очень недоверчиво косясь на стоячую воду внизу, Юля с новыми силами потащила занавеску из плюща вдоль берега, обнажая не только жалкий остаток древнего моста, но и маленькую лодочку, лежащую кверху дном на узком берегу. — А вот чьим воображением нарисована эта лодочка, я бы хотела узнать, даже если эта истина всплывет в споре… — выдохнула Лора. Юля бросила плющ и вернулась к подруге. По ее дыханию было слышно, что сражение с сильным и цепким растением ее разгорячило. Выглядела она довольной собой. — Так ладно, что мы имеем? — спросила Лора, изучая перевернутую лодку. — И мостик, и лодочка. Мост разрушен, лодка маленькая… Но они сразу и вместе. Зачем? — Как — зачем лодка? — Вот и я не знаю. Ведь если есть одно, не нужно другое… — Лорик, очнись! Ты сама себе позволяешь думать в неправильную сторону! Мост-то не целый, им пользоваться нельзя. Она потрясла головой и потерла лицо ладонями, пытаясь вернуть привычное сознание. У неподвижного ручья пахло сладковатой гнилью и затхлыми тряпками, которых тут быть не могло, но возможно, именно здесь коварные испарения больного леса концентрировались столь сильно, что даже жители современного мегаполиса, с их легкими здорового курильщика, не имели защиты. Заслышались тяжелые шаги, грохот множества пар сапог вперемешку с гулом низких обрывистых голосов. — Здесь нельзя задерживаться, — сказала Лора. — Особенно гномам, им будет хуже, чем нам, хоть мы и меньше и слабее. Юля не стала возражать. Осторожно по невысокому, но крутому обрыву она спустилась к лодке, держась за торчащие из сырой земли корни. Дождалась там Лору. Когда гномы всей гурьбой возникли на конце тропы, девушки уже поднапряглись и перевернули лодку, наполовину положив ее в мутную и подернутую белесой пленкой воду. — Переправа, господа гномы и досточтимый мистер Бэггинс! — наигранно произнесла Лора и повела рукой, словно бы указывала заблудившейся группе, где их экскурсовод. — Прошу на тот берег в алфавитном порядке. Мы с Фикс пойдем последние. Двалин сверху глянул на нее крайне неодобрительно, но просто не успел ничего возразить, потому что она быстро добавила: — Заодно вы самым тщательным образом проверите прочность этой лодки. Уж если на ней переправится Бомбур, то нам и опасаться нечего. Гномы, выглядящие значительно потрепаннее, чем когда Лора с Юлей видели их последний раз меньше часа назад, зашушукались. Кто-то из них, с трудно различимым на слух скрипучим голосом, стал возражать, что они все погибнут, погибнут… — Не в себе? Добавить? — раздался знакомый голос самого пока еще трезво мыслящего гнома; все притихли. — Проверьте, двоих или троих выдержит эта лодка. Фили, сруби шест. Кили, подготовь веревку, лодку обратно тянуть. Не спать и не копаться. Быстрей на тот берег. Место скверное… Склон под весом Торина оборвался, но гном удачно спрыгнул вниз. — Хорошо держишься, — тихо сказал он, когда оказался рядом с Лорой. — И ты, я вижу, тоже не отъезжаешь. Бросил быстрый острый взгляд: — Ты ничего не нарочно, но благодарю. И тут же отошел, не пояснив смысл сказанного. Принялся распоряжаться насчет очередности переправы. Первым назначил Балина и Бильбо Бэггинса. Лора все ожидала, когда хоббит выступит с каким-нибудь уточнением, что он из семьи тех, кто живет от реки далеко и по воде никогда не плавал, но потом вспомнила, что так говорил другой хоббит, про других хоббитов в другой истории, вспомнила коротко ту историю — и внезапно обнаружила, что они с Юлькой, дергающей ее за рукав одной рукой, а во второй сжимающей длинную веревку, остались одни на берегу с обломком моста. Обломком моста, думала Лора, осторожно забираясь в покачивающуюся лодку. А где тогда осколки? Она погрузила посох в воду, на которой, после многократной переправы, от берега к берегу протянулась темная дорожка настоящей, видимой наконец-таки тихой черноты. Пошарила посохом, когда они доплыли уже до самой середины, но ни разу не зацепила ни одного подводного камня. Унесли, что ли? Так пусть и их унесет. — Мы в отвратительном месте и в сложном положении, — прошептала она, глядя на Юльку, которая коротко махала Двалину и показывала тем самым, что он совершенно зря переживает и торчит у края опасной воды. — Отвратительно и сложно… Я бы и сама попросила помощи, но пока что я могу ее оказать. Лора с силой воткнула в дно ручья посох и, обняв его, остановила лодку. Потому что надо делать и не надо думать. Потому что помогать можно делом, реже — словом, почти никогда — мыслью. И еще немного толкнула лодку в сторону, налево, туда, где по ее памяти должен был быть север. «Вы куда?» — воскликнул мистер Бэггинс, первым увидевший их остановку, и тут же вперед него к воде вылез Торин. — Филеас Фогг, в чем дело? — негромко, но грозно произнес он. Она дернула головой: — Я сразу собиралась идти отдельно. И сейчас собираюсь. Из-за обеих сторон. — Объяснись! — Это пожалуйста! Дорога нелегкая, лес опасный. Мы с Фикс не так выносливы и бесстрашны, как гномы, не так ловки, как господин хоббит. И мы не дойдем. И тогда не дойдете вы. — А сами значит… — А сами мы по себе, — улыбнулась она. — Что ты задумала? — голос Торина был вкрадчив, но слишком напряжен. И слишком плохо слышим среди заворчавших, загудевших на разные лады и ноты, возмущенных, но как-то сразу собравшихся гномов. — То же, что и раньше, ничего нового не задумывала. Мы спустимся на этой лодке вниз по ручью. Севернее он впадает в реку Лесную, которая в свою очередь впадает в Долгое озеро. А там и Эсгарот, или вы забыли, куда мы идем? — Дурная затея. Вернись. — Нет, — вдруг подала голос Юлька, твердый и спокойный голос, с чуть знакомыми интонациями. — Мы должны оставить вас. Это хорошая затея, и мы в выгодном положении. Всем вместе уплыть не получится, а вдвоем мы справимся. В наступившей тишине Торин, поразмыслив полминуты, вздохнул и коротко кивнул. Двалин, гневно сопящий и стреляющий глазами то в сторону короля, от которого он явно не ожидал никакого попустительства бабьей глупости, то в сторону дражайшей Фикс, проявляющей своим несопротивлением эту самую глупость, рыкнул особенно громко и, дернув усами, выдал: — Ты это… ты ведь позаботишься о ней? — и ткнул пальцем в сидящую на подломанной скамеечке Юльку. «Конечно, да… Обо мне бы кто позаботился». Хотелось бы скрыть, что скрывала, но вдруг захотелось показать, что не показывала… что видел только один… что всегда стояло за большим желанием спрятать… а все-таки, невольно, и — да! — не нарочно, как-то так, наверное, двинулась голова, как-то так, должно быть, изменилось лицо, — и заметил это тот, кто ловил ее страхи и выходил против них всех. Торин сделал резкий шаг вперед — не видя, не отвлекаясь, не сдерживаясь, — черная вода под его сапогом плеснулась. Двалин едва успел задержать его за плечо. Лора выпрямила спину. Что же это, в самом деле, раскисла, милая? Так ты соберись! — Мы еще увидимся, господа. Обязательно увидимся, — сказала она так хладнокровно, как однажды объявляла концерт, — если вы будете достаточно аккуратны и разумны и не сойдете с тропы так долго, как это будут позволять обстоятельства. И оттолкнулась посохом от податливого дна, попытавшегося с тянущим чавканьем захватить металлическую палку. Лодка медленно и неохотно поплыла по выглядящей совершенно неподвижной, словно темное стекло, воде. Очень хотелось отталкиваться несильно, чтобы задержаться, чтобы пусть и пафосно — пусть! — но вот стоять и смотреть, как они стоят и смотрят. Ловить взгляд на себе — взволнованный, жадный, но удаляющийся, исчезающий и потому с каждым метром становящийся все более угрюмым, а его хозяин — меньше, что объяснялось расстоянием, и старше себя самого, что не объяснялось никак. До самого поворота, который еще не знала, когда наступит, но понимала что наступит, Лора старалась не упускать из вида отряд гномов, а посох — из рук. Но вдруг лодка дернулась, покачнулась, и пришлось отвернуться — остановить ту, которой вдруг вздумалось перелезть со своего места вперед. — Сиди, где сидишь! Не хватало еще, чтобы человек твоего веса бегал по плавучему средству. Юля послушно села обратно на скамейку и уже оттуда активно замахала рукой. Из далекого сумрака показалось ответное движение — темное в сером. Лодка повернула за изгиб русла, и вскоре девушки остались наедине с корявыми берегами, откуда все, что к ним тянулось, было толстыми корнями прибрежных деревьев… Паутины в лесу вне тропы висело изрядно, но и сам лес был просторнее и светлее — правильно думала Лора, когда решила, что вокруг эльфийской тропы зараза сосредоточила свои силы и уплотнилась. Здесь, на ручье, изредка над головой виднелись осколки голубого неба, пусть и без солнца — пусть! — но все-таки неба. Некоторые деревья оказывались даже с зелеными листьями, хоть это были листья густого плюща, порой опутывающего собой целые поляны и создающие иллюзию, будто там, в центре огромного кокона, находится не несколько крупных растений, а целый дом. Свои чувства и впечатления от Леса девушки не обсуждали. Только молча двигались по унылой реке, рассекая лодкой покой белесой пленки, и оставляя позади себя черный шрам на воде. Вокруг стояла тишина, и нарушать ее не возникало никакого желания и не появлялось повода. До неглубокого дна посох погружался немногим больше половины. Лора каждый раз старалась не трогать то место на нем, где уже налипла гадкого вида пленка, и двигала лодку медленно. Впрочем, спешить им было некуда. Вода вокруг была почти стоячей, чем только еще больше создавала впечатление замершей природы и остановившейся жизни. Только когда какая-то птица, громко хлопая крыльями, пронеслась над ручьем и всколыхнула туман, стоящий над водой, как будто пар над кастрюлей с жидкой кашей, оцепенение отступило от ума, и Лора предложила притормозить, перекусить, сделать санитарную остановку у берега, но продолжать путь, пока не стемнеет. Первое, что спросила Юля после расставания с гномами, это «А что мы будем делать, когда стемнеет?». И получила единственный возможный ответ — жить дальше в темноте и ждать, когда посветлеет. Потом Юля долго не то обиженно, не то сосредоточенно сопела, очень пристально интересуясь то левым, то правым берегами попеременно, хотя ничего полезного или опасного ни с одной стороны видно не было: все тот же обрыв с торчащими корнями, все те же перекошенные деревья с переплетенными тесно ветвями, все та же тишина и неподвижность. И лишь когда белесый налет на поверхности воды в ручье стал разбавляться черными пятнами, когда лодка, при обычных подталкиваниях пошла самую малость, но быстрее, тогда Юля покачала головой и сказала: — Течение усилилось. И вечер уже скоро, холодает, чувствуешь? — Я все чувствую. И думаю, надо решить насчет стоянки и ночевки. Но только берег отпадает. Есть у тебя, Юльчик, какие-нибудь предложения или инженерные мысли? Лора задавала этот вопрос не без смысла. Ей хотелось понять — поделился ли неведомым им образом Двалин еще и свойственной гномам практичностью, с той, для которой практичность и без него не была чужда, хоть и тщательно скрывалась. — В твоем рюкзаке есть авоська, — сказала Юля, подумав. — С берега можно взять какой-нибудь камень, положить его в авоську и сделать якорь. А бросим мы его в месте, где над нами не будет толстых веток, чтобы никакие твари не подступились ни с боков, ни сверху. Да, так. Поделился — и еще как! Зерно упало на самую благодатную почву, уже содержащую в себе недавно проснувшееся желание быть полезной и заботливой. Лоре оставалось только улыбнуться и направить лодку к берегу, чтобы найти камень… Потом они спустились по ручью еще ниже и отыскали место, где берега расходились, а вода, с редкими ниточками белесой пленки, уже заметно бежала вперед. Деревья расступились, над путешественницами раскинулось черное небо, с тусклыми точками звезд. Камень в авоське и веревка ждали своего стопорного часа на мокром дне лодки. Нужно было остановиться так, чтобы над головой не висело никаких веток — мало ли кто по ним бегает. Виднеющаяся в сгущающемся сумраке Юля неприкрыто зевала и иногда махала перед лицом рукой, тревожа редкие тонкие облачка рваного тумана, разнести которого над ручьем не хватало ветра. Плыть дальше в ночи и усталости не имелось ни желания, ни смысла. Раз темно, значит, надо переставать идти… Под большим куском чистого неба — не пробегут, не протянут, не спустятся, не сцапают, не укусят, не отравят, не уволокут — самодельный якорь с громким плеском сбросили в воду. Лодка продвинулась вперед еще на пару метров и встала намертво, лишь только развернулась носом к первому берегу, с которого девушки сошли неизвестно какое количество километров назад. Как же так получилось, что никто не озаботился подсчетом расстояния? И время все идет по каким-то внутренним часам? И первая ли это их ночь на ручье, который уже не ручей, а небольшая река?.. Лора помотала головой и тоже разогнала клубившийся как нарочно вокруг ее лица туман — волшебно заметный в ночи, потому что будто бы светящийся… Кыш, лихо! Кто нагнал тебя? Не звала. Осмотрелась сквозь муть то ли собственного бесконтрольного зрения, то ли сквозь облако тумана, одуванчиком собравшееся вокруг нее. Что происходит? — подумала Лора и села, где стояла, на доску, вбитую у кормы. — Обломок есть, а где осколки? Что с ними всеми происходит? Куда они все исчезают? Нет, не так. Никто не знает, что на самом деле происходит. Ни она, тщетно пытающаяся подняться сама и поднять в лодку посох, который в сотый и тысячный раз за сегодняшний сплав по реке вязкое дно старается вытащить у нее из рук. Никто другой не знает природу той трясины, в которой они застряли. Никто не знает ее личную природу ее личных мыслей и чувств, но все неминуемо вязнет — сознание в тумане, разум в лихом коварстве подлого ручья. Дурная затея. Да. Так… Но они помогли тем, что избавили от себя. Потому что принятие в судьбу имеет побочный эффект, и этот эффект — чем же она поделилась с Торином? — имеет очень дурные последствия: если главный гном останется в разуме, он не сойдет с тропы и не уведет с нее тех, кто вместе с ним, как в кино, или порознь, как в книге, окажется в плену у пауков, или не окажется, или их надо в другой плен, но тоже все равно — вместе или порознь — главное, чтобы был плен. Главное, чтобы они мимо него не прошли, главное, чтобы они дошли… Дурные мысли. Лора тряхнула головой и осознала себя лежащей на мокром дне лодки. У носа на узкой скамейке разлеглась Юлька. Светлая голова ее с трудом различалась в темноте ночи. Юлька ровно и глубоко дышала, как и свойственно спящему человеку. Нет-нет, не так… Ни в коем случае не так! Надо убираться отсюда! Дурная затея… Пошарила вокруг себя, пытаясь найти посох. Не было. Ни разу рука не наткнулась на знакомый прохладный спасительный металл… Неужели утопила, беспамятная? Она перевалилась на бок и нашла рукой натянутую веревку. Можно было втащить «якорь» обратно, но силы исчезли. Можно было разыскать в кармане складной ножик и перерезать веревку — пусть течение унесет их прочь из этого дурного места. Но руки не слушались. Дурное, все дурное. Надо же, как глупо и нелепо может ошибиться человек, привыкший к тому, что он не ошибается, к тому, что из всей его серьезной аргументации у него есть его же в себе уверенность… Тогда, может быть, она не только с этим дурным ручьем ошиблась? Может, где-нибудь еще раньше? И, может, не только с ручьем? Или там, в ее ошибке все-таки был какой-то ручей… Да, так. Они изначально, у другого ручья, договорились и решили, что мир этот создан воображением Юли. Недавно поговорили и решили, что мир этот может быть создан их совместным воображением. Если следовать дальше этой закономерности, которая, с каждым последующим утверждением, делает предыдущее ложным, то и их последнее совместное тоже может в какой-то момент оказаться ложным, и сделанное от него последующее — тоже, и дальше… Неужели так? Неужели выходит, что она каждый раз думает неправильно? Зудящее радио, к которому Лора уже давно привыкла, вдруг приглушилось, стало почти неслышным, и эта тишина бросилась в уши сильнее, чем если бы по ним ударили. Лора напряглась всем телом, уцепилась руками за мокрую веревку и потянула на себя, но под пальцами разлилась приятная прохлада, ладони онемели, ниточка белесого тумана повисла перед глазами, завораживая, заставляя их прикрыться. Дурное место. В нем все возможно. Возможно и то, что она ошиблась, надеясь на силу их с Юлей неприкосновенности. В этом месте возможно все, даже то, что ее, Лорины, первоначальные намерения, давно не дающие ей покоя и мучающие ее то невозможностью от них отказаться, то невозможностью понять, как же от них отказаться, чтобы все изменилось, — возможно, ее намерения ошибочны, и это понимание тоже возможно в этом лихом и дурном. И еще, возможно, что все случившееся — это та самая заявленная в начале работа над ошибками. Нужно только понять какая и какими? Да, такая и такими. Все случившееся — это работа над ошибками, над собой, работа, воплотившаяся в материю из подспудного, интуитивного и плохо осознаваемого сильного желания переубедить себя, что неправильна не сама смерть, а неправильно настаивать на чьей-то смерти. И она сама, Лора, нуждалась в этой работе, чтобы все было правильно — чтобы накопившиеся убеждения отделились от перемешавшихся с ними заблуждений. Коварство заблуждений в том и состоит, что человек свято считает их своим мнением, и переубедить его, лишить его заблуждений, невозможно — человек, как и природа, не терпит пустоты. Но можно в человеке одно заблуждение заменить другим. Вот она, дурная, и меняет то, что утверждала голова, на то, к чему начало тянуться разбуженное сердце. Это ли ни работа над ошибками? Он столько раз говорил о разнице между ним и ею! Она подчинялась и его мнению тоже. Его взгляд стал преследовать ее в вещах, никак с ним самим не связанных. Например, она, свисая с борта старой лодки, оставленной кем-то неизвестным в сердце коварного больного леса, куда могло насквозить лихо, а висит без ветра туман над водой, — она вдруг подумала, что существует огромная разница между правдой и правотой. Эту ли разницу ни важно понять тому, для кого быть правым важнее всего? Зудеж в ушах совсем стих, словно бы незримые таинственные комары, преследовавшие Лору от самого Ривенделла, замерли, переглядываясь и решая — неужели настала пора отпустить свою жертву? Голова стала невыносимо тяжелой, воздух с трудом и под командой протиснулся в легкие. Лора попробовала открыть рот, потому что захотелось — отчаянно и испуганно — позвать на помощь кого угодно, пусть даже того, кто мог бы быть опасен… не смогла ничего и, повесив одну руку над водой, зевнула. Попробовала повернуться, но упала лбом на борт лодки. Путаные мысли покинули ее. Впившихся в кожу заноз она уже не почувствовала… Светлый туман, растаявший над водой без дуновения ветра, отступил от беспомощных пленниц Зачарованного ручья — так мать отходит от кровати ребенка, убедившись, что он заснул, убаюканный ее тихой песней.