Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Людям свойственно считать себя центром мира и одновременно стараться не думать, сколь крошечное место занимает все человечество в бесконечном пространстве, которое ни само, ни в своих составных частях не заслуживает к себе высокомерного отношения со стороны людей. Высокомерие не подлежит оправданию; в первую очередь, потому что оно почти всегда — демонстрация непонимания или даже глупости. Во вторую — потому что никому не нужно и не полезно. В третью — потому что опасно и разрушительно для самой личности, решившей, будто высокомерие есть добродетель или благо. Опасность высокомерия в том, что оно скрывает слабость, но не борется с ней. Оно — всего лишь забор, с воротами на засове, за которым прячутся страхи, неуверенность, стыд, неуважение к себе. Но забор не крепость, можно его повалить или через него перелезть, и тогда спрятанные недостатки станут доступными для чужих, а это для личности обернется неприятностями. Наладить отношения с окружающими, когда очень хочется быть высокомерным по отношению к ним, весьма проблематично. В дружбе трудно вести себя на равных с тем, кто считается ниже, но в этой трудности может провериться дружба. Во вражде выгодней быть выше, но никогда такая более высокая позиция не должна основываться на собственной слабости или недостатках, иначе кажущийся выигрыш станет настоящим поражением. Как любовь не должна быть и выглядеть снисходительной, чтобы никто из сторон не почувствовал себя обиженным, так и ненавидеть тоже хорошо равного; долго существуя на разных уровнях, носители этих ярких полярных чувств устают, обременяются, чувства могут потускнеть и обесцениться. В высокомерии люди могли бы соревноваться между собой: лично, семьями, городами, странами. Высокомерие группы людей позволяет решать заранее, какого осуждения заслуживает другая группа. Высокомерие одного человека заставляет его плевать на мир с высоты того ума и жизненных позиций, которые человек себе приписывает. Иногда кто-то один позиционирует себя столь высоко, что начинает считать себя истиной в последней инстанции и на этом счете может изрядно осложнить жизнь всем тем, кто ждет его решения. В отдельно взятой стране таких личностей, непонятно за что мстящих окружающим своим напускным высокомерием, встретить можно было на каждом шагу. В этой же стране на этой же почве родилась поговорка о земноводном, считающем себя вооруженными силами. Обычно высокомерие сопоставляется с таким внешним проявлением как взгляд свысока. Высокое мнение о себе в сумме с низким мнением о других позволяет смотреть сверху вниз, даже если рост требует обратного. Человеку более высокому смотреть свысока труда не составляет. А вот уметь смотреть сверху вниз на тех, кто выше минимум на полголовы — это удивительная манера, которой просто так не научишься, нужна соответствующая жизненная позиция. Работает сопоставление и в обратную сторону: при наличии разницы в росте, высокомерие проскальзывает в смотрящих вниз людях достаточно часто, и очень важно им уметь своим взглядом управлять, если подразумеваются отношения одного уровня. На тех, кто меньше, обыкновенно глядят свысока. Это норма природы, это законы положения в пространстве, но делать из них иные положения нужно очень осторожно. Потому что тот, кто меньше, нередко может сыграть немалую роль для того, кто больше, и иметь для него значение даже судьбоносное. Ошибка затаится в том, что меньший и его значение не всегда будут правильно поняты и приняты, а взгляд на все останется первично высокомерным. Высокомерие — это желание, чтобы то, что вызывает неприятное чувство, находилось подальше. Это некий показательный сигнал «Исчезни. Тебе не место рядом со мной»; поэтому, помимо взгляда, высокомерие — это еще выражение лица. Его несложно было бы изучить на примере участников похода по Лихолесью. С таким выражением хоббит смотрел на гриб у края тропы, когда пыхнуло облачко спор рядом с его босой ногой. Так Балин смотрел на Фикс в одну из минут своего просветления, когда она подошла к нему и спросила, не нуждается ли он в чем-нибудь, что не сможет предоставить ему походный врач или травник. Так Филеас проводила взглядом странное насекомое, которое она для подруги обозвала листиком, когда оно убегало от них, пряча свою жизнь в мусоре подлеска. Так же она, Филеас, посмотрела бы на любое насекомое, но настал момент, когда одно вмешалось в ее жизнь, маленькое, но с большой ролью. Однажды набравшись отваги, оно решило перебраться на другой берег ручья, возле которого обитало. Решило, хоть и знало, что над ручьем уснуть способны даже камни, кинь их кто-нибудь через полосу воды. И, тем не менее, оно осмелилось, расправило тонкие крылья и, приметив путь в обход поднимающихся испарений, прыгнуло в свой полет. Полет прервался почти сразу по причине глупого столкновения. Капля росы свалилась на прозрачные крылья с листа, накопившего влагу и решившего именно в этот злополучный для насекомого миг, избавиться от нее. Жук, сбитый большой каплей, упал, но не в волшебный ручей, как сам опасался, а на большой резной листок, лежащий на воде. Течение здесь было неторопливым, листок вообще стоял на месте. Мелкие редкие волны плавно покачивали его и, следуя дальше, обтекали застывшую посередине ручья старую лодку, в которой спали две человеческие женщины. У одной из них рука вяло свисала через борт, кончиками пальцев касалась черной воды, и именно эти пальцы задерживали старый лист, куда с удивительной для себя удачей свалился жук. Он отряхнулся от росы и решил, что если не получилось перебраться по воздуху, то надо возвращаться по твердой поверхности. Походил по листику и направился к женским пальцам. Забраться на них, неподвижных, ему не составило труда. Когда на его пути встала преграда из манжеты, плотно обхватившей руку, жук двинулся вбок. Он прошагал по ровному борту, набрел на пушистые светлые волосы. Путаясь в разметавшихся прядях и почти срываясь с них, кое-как преодолел преграду и уже уверенней прошелся по шее, а дальнейшая его дорога должна была пойти по спокойному материалу пальто. Но в том и беда большинства насекомых, имеющих контакт с человеком, что они почти никогда не знают, где правильно перейти с чувствительной кожи или волос на безопасную для них одежду, а стремятся забраться под нее. И там могут оказаться не в тепле, а в опасности, если человек не мертв и присутствие насекомого, шастающего по нему, заметил. Этот жук забрался под пальто, не зная, что оно называется пальто. Его заметили не сразу — он проник за воротник и потом, не сумев преодолеть особо тяжелую для себя складку одежды, долго бродил по лабиринту из ткани. В конце концов, совсем заблудился и, разозлившись, укусил. Спящая Фикс непроизвольно дернулась, повела плечом. Затем слабыми движениями руки попыталась стряхнуть с шеи то, что ее разбудило и сейчас раздражало, но это было не на шее, а уже ниже. Укусы становились больнее. Фикс заерзала, но избавиться от них никак не удавалось. Она встрепенулась и задвигала плечами сильнее. Наконец, не открыв спросонья глаз, задрожала, затрясла руками и сказала сиплым голосом: — Гадость какая… Что это? Брысь! — а затем принялась хлопать ладонями по спине, куда могла дотянуться. — Лора! Лора! Что это? Сними это с меня! Сними! На ее крик, темная голова с одной заплетенной косой медленно поднялась с потрескавшегося борта старой лодки. — Я встаю. Я сейчас, — пробормотала Филеас, шаря вокруг себя непослушными руками. Фикс тем временем уже успела открыть глаза, вскочить на ноги, рискуя перевернуть лодку, и судорожно расстегивала пуговицы на пальто — одну едва не оторвала. Звуки она при этом издавала такие, каким милицейский свисток бы позавидовал. Филеас от ее верещания морщилась сильнее, чем от дневного света. Наконец Фикс удалось стряхнуть с себя верхнюю одежду, стащить свитер и под ним найти черного жука, уже добравшегося по боку до штанов. Она двумя рваными вздохами втянула воздух, но тут Филеас, пришедшая в себя не так шумно и быстро, встала: — Не двигайся… Юля, тихо! Фикс замерла, как в детской игре. Только припухшими со сна глазами, полными ужаса, наблюдала за тем, как жук, испугавшийся не меньше нее, быстро ползет по ее штанам вниз. Он надеялся попасть обратно на спокойный лист на воде. — Это очень хороший жук, правильный, — настороженно сказала Филеас, не сводя с него взгляда. — Его не стоит ни пугаться, ни презирать. Этот молодец разбудил нас, и надо быть благодарными. — Тебе бы такую гадость в трусы, послушала бы я слова и выражения твоей благодарности, — содрогнулась Фикс от омерзения, когда жук крутился уже на ее колене. — Он заполз тебе под пальто. Чего ж возмущаешься-то, как будто в трусы?.. Так, ладно, — сказала Филеас и потерла лицо ладонями. — Маленькому жуку спасибо любого размера, а… Юля, где мы? Фикс осторожно, кончиком ногтя скинула насекомое со штанины. Жук упал на скамейку рядом и поспешно скрылся в одной из трещин. Было довольно прохладно, чтобы полуголой, в спортивном лифчике, чувствовать себя уютно, и Фикс поежилась, обхватив плечи руками. — Не знаю, где мы. Ну, то есть, — она взяла со дна лодки свой подмокший свитер, — мы в лодке, на реке. — М-м? Информация? Исчерпывающе, — буркнула Филеас. — Хотя, я большего от тебя пока и не жду… Так, ладно! Давай-ка быстренько к берегу. — Почему быстренько? — Бытовое, — она поморщилась. — Нас тут как-то накрыло и теперь непонятно, сколько мы дней провалялись, но вот как-то… по ощущениям кажется, очень долго, — затем покривилась, как будто в ней происходили процессы, неприятные самим себе. — Не траванулись бы наши тушки изнутри. Фикс прислушалась к своему телу, охнула и стремительно покраснела. Потом села на скамеечку, забыв про ползающего где-то там же жука, и быстро сжала ноги: — Да-да, очень-очень хочется на берег. Прикинув их положение, отсутствие замечательного, универсального, прекраснейшего посоха, любой другой палки или весла, при помощи которых можно было управлять лодкой, Филеас проворчала: — Вот только как?.. Ох, Юля. Чтоб твои месячные были самой нашей большой проблемой… но при этом не постоянной, а то я замучаюсь искать решения. Подумав немного, она взялась за веревку, уходящую вниз, в черную воду. — Страхуй меня, напарник! — выпалила с пафосом, стараясь им прикрыть свой страх коварного ручья, и потащила из воды авоську с камнем. Вскоре показался облепленный тягучей грязью комок. На него смотреть-то было тошнотворно, не то, чтобы трогать. Но Филеас не смотрела, а мужественно подняла тяжелый якорь за веревочные ручки сетчатой сумки. Потом очень осторожно, мелкими шажками, прошла от кормы шатающейся лодки к ее носу и, раскачав, швырнула свой груз в воду, как получилось поближе к берегу. Камень рухнул в воду с гулким плеском. Веревка устремилась туда же, но Филеас поймала ее, изрядно испачкав грязными руками. — Лорик, а ты уверена, что нам именно к этому берегу нужно? — спросила Фикс, с пренебрежением английской гувернантки наблюдая за тем, как ее приятельница тянет лодку к новому месту их якоря за ужасного вида и состояния веревку и сама при этом отступает обратно к корме. — Нам нужно к любому берегу, где мы сможем срубить палку, при помощи которой доберемся туда, куда нам нужно. Ты лучше смотри не за тем, какой берег, а за тем — в сознании ли я. Вода же зачарованная. Руки немеют… а под воздействием этого лихого… моего ускользающего недавно хватило на мысли, я не очень помню какие, но точно знаю, больше не хотела бы о них думать… Азогу бы не пожелала таких приходов, будь он в этой истории… — Лорик! Очнись! Филеас ойкнула и быстро села на дно лодки, промаргиваясь и инстинктивно прижимая к груди грязную, мокрую веревку. Благодаря этому рывку, лодка продвинулась по воде еще на полметра. — Так-то лучше, — сказала Фикс и, дотянувшись с носа лодки до нависающей над водой ветки без листьев, потащила лодку к берегу, пока не зашуршало под дном. — Ну, добрались. Ты как? — Я в порядке, — Филеас помотала головой и хотела потереть переносицу в привычном жесте. Но вовремя заметила свои грязные ладони и посмотрела на них так, словно они принадлежали кому-то чужому и очень ей неприятному. Фикс напряглась в последнем движении, устраивая лодку покрепче в вязкой земле. Потом вылезла на берег и вытащила лодку на треть из воды. Черная грязь тут же облепила ее сапоги почти до голенищ. Филеас все еще сидела в обнимку с веревкой и устало смотрела на реку. — Плохо выглядишь, Лорик. Тебе бы выпить, а то не мешает подумать, куда мы движемся дальше, где тут север и как добыть шест. Ответа пришлось ждать. Филеас долго сидела в оцепенении, а Фикс не знала, как ее потревожить. — Юля, я на тебя очень надеюсь в том, что можно увидеть по факту, а не в цепочке, — вдруг сказала Филеас и отбросила мокрую веревку. — Я уже точно знаю, что ты умеешь видеть суть вещей. Только не разрушай мое знание дурацкими заявлениями или вопросами «А что дальше?», когда дальше все очевидно. — Это что еще очевидно? — вспыхнула Фикс, обидевшись… Ругались они мощно. С одной стороны, из лодки, летели обвинения в том, что нельзя быть такой дурой и не понимать, что если Зачарованный ручей впадает в реку Лесную, то неважно где находится север на карте этого района, надо двигаться по течению — и все. С другой стороны, с берега, высказывались обвинения, что вот больно умная, а крыша протекает, видать кто-то, канонично чокнутый, сбросил с себя безумие, так какого же черта его нужно подбирать и мерить на себя… — Именно это последнее самостоятельное понимание я назову в тебе умением видеть саму суть! Однако не забывайся в своем умении! — рявкнула Филеас тоном столь решительным и жестким, каким от нее никто еще не слышал, даже кошка ее свекрови, единожды посмевшая поцарапать ее туфли. На том спор был закончен, конфликт приостановлен, а Филеас тоже выбралась на илистый берег. Девушки изрядно перепачкались, пока взбирались по склону, в этом месте реки более высокому, чем у оставшегося далеко позади сломанного моста. Когда они, переругиваясь раздраженно, разбрелись по сторонам, злость еще властвовала над их настроением. Но вскоре Фикс первая решила закончить миром. — Лорик, — тихонько и ласково позвала она из-за покрытого паутиной куста. — Ох, и не говори, — послышалось поодаль. — Мне самой трудно догадаться, но, может, ты мне скажешь, сколько дней мы тут провалялись полутрупами? — Дней пять. Минимум. Но думаю — больше. — Ужасно… подожди, ведь тогда… — Нет, — вскинулась Фикс, устыдившись своего положения еще сильнее, хоть было и не перед кем. — Я не нуждаюсь в стирке вещей. — Это хорошо, — спокойней отозвалась Филеас. — Потому что стирать в усыпляющей воде я бы не хотела и тебе бы не позволила… Ой, как же скверно на организме сказывается эта замершая неделя… Проклятое бытовое… Хуже и позорнее может быть только если блюешь в привокзальном туалете провинциального городка, потому что купил пирожок с мясом у торговки, от которой кошки с собаками шарахаются. — Лорик, пожалуйста… мне сейчас не хватает, чтобы затошнило. — Вот и я говорю… Думать особо не надо, чтобы понять — нам нужно прочиститься, отпиться и тронуться. В смысле — дальше по реке. До эльфийского дворца, который мы захотим — не минуем. А сейчас умоемся лапкой, найдем ровную палочку среди корявых веточек, разведем костерок, вскипятим чаю. Крепкого. Очень. Осталось еще немножко. Пачка активированного угля на двоих — и будем живее всех мертвых в этом лесу. — Ох уж эти твои ляпо-лисы, — проворчала Фикс, выбираясь из-за куста. — Надеюсь, на твой костерок никто не сбежится. Никто им так и не встретился ни на суше, куда они еще дважды за день приставали, ни на реке, становящейся с каждым часом все шире и быстрее. Берег менялся на глазах, все больше поднимался горками и холмами. На правой стороне почти исчезли деревья, но кустарники виднелись чаще. Когда появились первые маленькие буруны возле редких торчащих из темной воды камней, Филеас сосредоточенно нахмурилась и сказала: — Приплыли, пловцы! Это уже совсем другой Лес. Она окинула недружелюбным взглядом берег и крутую каменистую горку на нем, при виде которой альпинист среднего опыта сказал бы «Забраться интересно». — Готовься, Юля. Скоро нам придется встретиться и как-то миновать того, кто еще более несговорчив, чем сейф непонятной конструкции. — С кем это еще? — испугалась Фикс, подумав в первую очередь о пауках. — Мы недалеко от королевского замка. Он был выстроен, как ты помнишь, в скале, а тут местность как раз стала подходящей… Не очень-то приятно это говорить про саму себя, но… но я немножко забыла, что спуск по Зачарованной к Лесной не проходит без преград. Вода течет под дворцом, а не мимо него. Фикс, поняв, что пауки им не грозят, выслушала ее спокойно, не видя сложностей и проблем: — А что дальше? — А дальше нам предстоит встреча с королем Трандуилом и просьба о помощи. — Ну, так проси, — Фикс пожала полными плечами. — Тебе же не впервой. От этих слов Филеас чуть было не задохнулась. Но возмущение свое попридержала, не очень поняв причину того, что его вызвало. Ведь и вправду же, все на местах — когда-то у другого эльфийского правителя она уже просила помощи, так с чего же ее приятельнице не быть уверенной, что у еще одного эльфа будет просить помощи тоже она? Вслух Филеас бы высказалась насчет зацикленности одной особы, которая все никак не может определиться — хочет ли она заботиться о ком-то или же чтобы кто-то заботился о ней, — но тут за поворотом все ускоряющей свой бег реки показался мост. Мрачный, пугающий, он прочно соединял два берега. На правом поднималась большая скала, поросшая зелеными островками мха и серыми — лишайника. На ее округлой верхушке стояли ровные сосны. Ведь берег с этой скалой выглядел неприступным и не приглашал через себя перелезать. Со стороны другого, лесного берега шла дорога; она заканчивалась мостом и подходила к каменной стене с высокими воротами. Снизу, из лодки, девушки видели, как закатное солнце, пробиваясь сквозь листву, красноватым отсвечивает на металлических поперечных полосах запертых дверей. Следуя дальше, река ударялась в высокую, почти отвесную скалу, где бурлила, плескалась и пенилась, выражая свое недовольство возникшим на ее пути препятствием. Но воде здесь некуда было деться, кроме того направления, что указывала ей другая стихия, земля. И русло поворачивало направо и вниз, под каменную черную арку. Слышался глухой шум подземного водопада. Девушки едва не зацепили головами корявые плиты низкого моста. Под ним было очень темно, слабо проникал наружный свет. Миновав мост, Филеас кое-как подвела лодку к берегу, с трудом удерживая шест, тот уже просто рвался из рук. Первой на сушу вылезла Фикс и сообщила — втащить, чтобы оставить, лодку некуда, камней слишком много, острые. Очень удачно опять подвернулся самодельный якорь, и девушки выбросили его на берег, где укрепили между большими булыжниками. Привязанная таким образом лодка покачивалась на волнах и иногда постукивала дном о камни, но уплывать и сваливаться в водопад не собиралась. — Может, пусть плывет дальше сама? — спросила Фикс. — Нам она больше не нужна, чего возимся-то? — Лодка — это важно, — сказала Филеас, вытаскивая их рюкзаки, уже совсем не такие тяжелые, какими они были при входе в Лихой Лес. — Лодку должны увидеть как подтверждение того, что мы прибыли по воде. Нам очень полезно будет показать, что мы идем не тем путем, каким гномы или уже попали к Трандуилу, или еще попадут… К сожалению, как выяснить это их попадание, я не знаю. Мы с тобой проспали больше пяти дней, до этого шли в мороке, в котором было не посчитать ночевок. В общем, — Филеас вздохнула и забросила на плечи свой рюкзак, — гномы или уже в тюрьме, или скоро в нее сядут. Главное, чтобы нас не посчитали с гномами вместе. А то еще тоже посадят. — Лорик, у тебя есть план? — шепотом спросила Фикс, когда они по камням взобрались на мост и встали перед воротами. — Вообще-то, в сотый раз повторяюсь, план должен быть у Фикса, а Фикс у нас не я. — Зато у нас — Филеас Фогг, всегда готовый ко всему. Филеас замялась, растеряв всю свою показную решимость, но быстро встряхнулась и сказала: — Пока мы плыли, я, конечно, подумала над тем, как нам говорить с Трандуилом, поэтому у меня есть часть плана. Правда, очень не детальная. — Поделись, пока еще можно. — Будем давать приятную возможность высокомерной особе почувствовать себя высокомерным, а что эльфийский король в этом мире такой, я не сомневаюсь. Даже при всех возможных изменениях и несоответствиях, Трандуил в своем взгляде сверху вниз на все, что движется, просто не сможет стать не-таким. Вот и будем его возвышать, отчасти за счет собственного принижения. Существует такая хорошая пословица: «Хочешь расположить к себе эльфа, скажи ему, что ты — жалкий смертный». — Нет такой пословицы, Лора. — Я ее придумала, а значит, она существует. Если еще и сработает, значит, она хорошая, — Филеас вдохнула-выдохнула, успокаиваясь по подсказанному Торином совету, и добавила: — Нас все принимают за высочайших особ, а сейчас нас должны принять за кого-то изрядно пониже, но и впечатление отребья тоже произвести нельзя… — она пожевала губами в раздумье. — Была у меня короткая мысль тебя напоить, расстегнуть пуговку и выпустить против этого эльфа. Мы бы, конечно, не завоевали высокое доверие владыки, но, по крайней мере, твоим бюстом он мог бы заинтересоваться чуть больше, чем обеими нашими личностями. — Но ты от этой мысли отказалась? — спросила Фикс, думая о гноме, который бы ни за что и ни для каких целей не понял и не одобрил бы такое ее поведение, даже если речь бы пошла о спасении жизни. Филеас беззвучно рассмеялась: — Не переживай, дражайшая невеста, у нас нет задачи убить Трандуила Двалином, — и, увидев, как подруга в ответ смущенно улыбнулась, принялась стучать кулаком по массивным воротам. Повторять стук не пришлось, хотя довольно долгое время изнутри не доносилось ни шороха, а ворота не спешили открываться. Филеас прижалась ухом к деревянной балке, стараясь расслышать хоть какой-нибудь звук. Раздался громкий щелчок, ворота дрогнули, их створки тяжело и медленно, но очень плавно начали расходиться в стороны. Девушкам пришлось отступить на шаг, чтобы их не зацепили толстые двери, двигающиеся с помощью скрытого механизма. Из расширяющегося темного проема совершенно неожиданно выскочили три высокие гибкие фигуры, и через миг девушки оказались в окружении. Заскрипела натягиваемая тетива луков. На пороге ворот встали еще трое эльфов, с длинными тонкими кинжалами в руках — все роста такого, что рассматривать их приходилось, задрав голову. Филеас на них так и смотрела, со своего роста, самого низкого в образовавшейся компании. Фикс испуганно озиралась; она глядела только на руки эльфов, держащих луки, и на кончики острых стрел. Неизвестно, что бы предприняли эльфы и сделали бы они это сами или по чьей-нибудь команде из-за ворот, но тихое напряженное положение первой нарушила Филеас: — Кого-нибудь из вас зовут Иннокентий?.. А то мы тут без проводника… Эльфы с луками не шелохнулись. Эльфы на пороге быстро переглянулись, и один из них сказал, глотая гласные, как делают иногда те, кто старается сократить речь чужого и малознакомого языка: — Воор`жены? — Безоружны, — ответила Филеас. — Зах`дите. Под присмотром воинов, которые уже опустили луки и спрятали кинжалы, девушки шагнули в ворота и прошли через сумрачное помещение с бесконечно высокими потолками. Стены входной залы были сделаны из множества сухих длинных лиан. Тянущиеся кверху, почти не переплетаясь, они создавали впечатление большого пространства, но никаких украшений, колонн или подвесных фонарей тут не имелось. Для королевского дворца главный вход был бедноват. Фикс подумала, что, судя по этим стенам, подземный замок больше укрепляли и держали в чистоте и сухости, нежели делали ставки на парадную роскошь. Филеас же отметила про себя, что такое количество сухих растений сразу у единственного входа чревато нарушением пожарной безопасности. Потом тот же эльф, сказавший им два слова, завел их в квадратную комнату и произнес третье: — Ждите. Затем ушел. И дверь закрыл с наружной стороны, оставив посетительниц бояться и осматриваться. В помещении не было окон, но они и не ожидались в подземном дворце. На темных стенах, покрытых такими же сухими лианами, как в большом зале, висели три литых светильника — по одному на каждой стене. Света они давали немного. Тут же находился длинный пустой стол с двумя простыми скамьями — и ничего другого в комнате не имелось. Девушки не нашли ни единого предмета, чтобы понять, какое предназначение выполняет это помещение. Они сначала побродили между стенами, не снимая рюкзаков. Шагать обе старались тихо, боясь кого-нибудь спугнуть, хотя и пугать им, кроме самих себя, было некого. В первые минуты в новой обстановке, которая сама никак себя не проявляет, человеку свойственно быть напряженным и с повышенным чувством опасности ожидать любого подвоха от любого предмета. Поэтому никто ничего старается не трогать и особо ни к чему не приближается — чувствуя себя словно в музее, где за один неверный жест можно попасть под волну гнева местного блюстителя порядка. Привлекать внимание к себе, когда кругом все кажется чужим и готовым к нападению, не хочется совершенно. И без этого внимания человеку мерещится, что если в новом месте его оставили одного, то только лишь для того, чтобы следить за ним. Люди реагируют на такое положение по-разному, но обычно после первых минут смущенного озирания включается нечто вроде захватнической наглости. Не иначе как из-за нее Филеас, которой надоела тишина и внутреннее напряжение, сняла рюкзак, опустила его на стол, будто помечая территорию своей, потом встряхнулась и сказала: — Что-то не хочется думать, что про нас забыли или не захотели узнать — кто и зачем оказался на пороге лихолесского дворца, — и продолжила шепотом, опасаясь, что их все-таки могут подслушивать: — Гномов, я помню, хотя бы допрашивали. По всем версиям всех миров. — Так то — гномов. Может быть, с людьми эльфы вообще не разговаривают? — тихо ответила Фикс, присаживаясь на скамью. Рюкзак она поставила на пол у ног, ей так было спокойней, и он не заслонял никакого обзора, пусть даже вокруг нечего было рассматривать. — Если предположить, что эльфы не считают уважительным для себя общаться с людьми, тогда пришлось бы утверждать, что и с орками они не разговаривали. Однако допрос одного пленного орка, мы помним, имел место быть. Фикс с испугом покосилась на запертую дверь: — И мы тоже уже пленные? — Пока что к этому ничего не располагает, и нам надо этого не допустить. Сказав это, Филеас присела на край скамьи рядом с подругой и заговорила, совсем таясь и скользя острым взглядом по стенам: — В плен берут не всех, а интересных или опасных. Значит, нам нужно избежать и того и другого. — Чем предлагаешь подменить интерес? — также заговорщицки спросила Фикс. — Можно попытаться вызвать жалость… Мы с тобой, конечно, испачканные, но недостаточно изголодавшиеся и истощенные, да и возрастом не маленькие дети, чтобы гарантированно плакаться и рассчитывать на снисхождение. Надо что-то повзрослее и такое, не сильно унизительное. — Гордая жалость для взрослых и сытых, — фыркнула Фикс. — Сама-то понимаешь, что несешь, ты, человек с винегретом? — Я все понимаю так, как я все понимаю, — огрызнулась Филеас, но потом снова приглушила голос: — Ты знаешь хоть одно слово на любом эльфийском языке? — Сходу не вспомню, но зачем тебе слово для вызывания жалости? — Затем, что нет более ущербного зрелища, чем человек, пытающийся говорить на языке Перворожденных. Если с первым же эльфом мы поздороваемся каким-нибудь «намариэ»… Она не договорила — заскрипел засов, и дверь в комнату открылась. На пороге возник высокий эльф в темно-зеленом кафтане. Светлые длинные волосы, перехваченные обручем из белого металла, спадали по плечам почти до локтей. Фикс при виде роскошных натурально блондинистых прядей, без малейшего намека на темные корни, едва не застонала. Филеас же подумала, что этот эльф кого-то ей напоминает, но не столько внешностью, сколько блестящим в его глазах серьезным любопытством. Хотя скидку на игру светильников в помещении она делала и понимала, что ей может показаться в его взгляде вовсе не то, чем он наполнен. Умение читать по глазам и видеть суть принадлежало одной из девушек, и Филеас осознавала, что не ей. Если бы у них была сейчас возможность поделиться друг с другом тем, что каждая увидела в вошедшем, то они пришли бы к решению, что перед ними эльф, смотрящий на все новое с жадностью и интересом и старающийся сложить собственное мнение обо всем наблюдаемом. У него был взгляд первооткрывателя, взгляд ученого, которого не устраивают имеющиеся научные тенденции и который желает познать мир самостоятельно, без завес или чужих авторитетных принятых в научном обществе рамок. Эльф рассмотрел сидящих девушек внимательно, неторопливо, не сказал ни слова, только кому-то, кто находился снаружи, движением тонкой руки дал понять, что тому заходить сюда не требуется. Дверь он за собой плотно не прикрыл, оставил щель. Небрежность была ли тому причиной, желание показать, что тут можно бежать за порог, но это ни к чему не приведет, или же чтобы оставшийся снаружи слышал, о чем будут говорить в комнате, — девушки понять не сумели, хотя пристальных взглядов, ловящих каждое плавное движение, с вошедшего не сводили. — Здравствуйте, — сказала Филеас, первой нарушив игру в переглядки. — Полагаю, вы не сочтете невежливым, если я представлюсь. Филеас Фогг, а это моя сестра — Фикс. — Мое имя Леголас, — помедлив, ответил эльф неожиданно довольно низким голосом. Девушки переглянулись. — Итак, теперь мы все знаем, кто с кем разговаривает, — располагающе улыбнулась Филеас. — У нас говорят «Обратиться по имени — показать хорошие манеры и намерения». К воротам вашего дворца, уважаемый Леголас, мы пришли не со злом. Он прошелся вдоль стола, но на девушек уже не смотрел. Так любой отводит взгляд от того, кто не должен заметить его заинтересованности. — Хорошо ли вы обе понимаете, где находитесь? — спросил он, дойдя до конца стола и развернувшись. — Мы знаем, что мы в Лихолесье, во дворце владыки Трандуила и в комнате недалеко от главных ворот, — ответила Филеас. — Как вы оказались здесь? — В Лихолесье мы пришли из Дикого края. Ко дворцу доплыли на лодке, которую нашли у разрушенного моста на ручье Зачарованном. В комнату нас проводили те, кто открыл нам ворота. Леголас кивнул, и девушки обе поняли, что его устроил ответ, хоть по поджавшимся губам эльфа можно было решить, что он счел его дерзким. Но одновременно им стало ясно, что стражники осмотрели берег и нашли привязанную лодку. — Почему вы пришли в Лихолесье? Наш лес имеет дурную славу дольше, чем длится любая людская жизнь. — Мы пришли не в Лихолесье. Мы идем через него. Северные земли имеют еще более дурную славу, а на южную долгую дорогу может не хватить нашей людской жизни. Он повернул голову и уставился на Фикс, словно прицелился в нее: — Почему ты все время молчишь? Она, под его взглядом, напугалась еще больше, чем когда эльфы закрыли их в этой комнате, но сумела придать бледному лицу спокойное выражение: — Потому что если бы я отвечала одновременно со своей сестрой, был бы галдеж. Филеас опустила взгляд, посчитав, что этот не очень умный ответ вряд ли мог вызвать у Леголаса что-то, кроме подозрений, и ей сейчас это увиделось опасным в их положении. — Тогда, чтобы не было галдежа, твоя сестра может помолчать, а ты скажи мне, куда вы идете и зачем, — он сделал еще два шага и остановился напротив сидящей за столом Фикс. Той очень хотелось сейчас увидеть в Филеас поддержку — встретиться взглядом, коснуться руки — что-нибудь, лишь бы подкрепить свою веру в себя же. Но она решила, что это будет воспринято эльфом как слабость, а что-то в ней строго противилось самой возможности кому-то подумать о ней, как о слабой. Фикс принялась рассказывать ту единственную версию, какую знала и какая была проверена во всех предыдущих разговорах: о том, что их похитили, они не знают кто, о том, что им удалось бежать, они до конца не знают от чего, о том, что они пытаются вернуться домой, надеясь, что вернутся. Она подготовилась говорить и дальше, но как только обмолвилась, что они не могут понять, сколько дней назад сели в лодку у моста, потому что заснули, Филеас рядом закашлялась и захлопала себя рукой по груди. — Что с тобой? Ты больна? — спросил у нее Леголас. — Нет-нет, — прохрипела она, — извините. Все в порядке. — Велеть принести воды? — Нет, у меня все есть. Она, кашляя, но уже тише, придвинула по столу рюкзак и принялась в нем копаться. Наружу показался край одеяла, полученного в Ривенделле, и Леголас заметил его. Как и Фикс заметила, что его брови дернулись к переносице. Филеас тем временем нашла во внутреннем кармане круглую флягу, и, вытащив плотную пробку, пригубила капельку ее содержимого. — Извините меня, пожалуйста, — проговорила она уже бодрее, — я не очень хорошо себя чувствую после этого ужасного ручья. Совершенно нет никаких сил… Но вы продолжайте, спрашивайте что хотели. Я больше никого не перебью. Леголас, потеряв всяческий интерес к Фикс и к ее рассказу, внимательно смотрел на флягу в руках Филеас Фогг. — Разреши, — наконец сказал он и протянул руку. Филеас с самым доверительным лицом подала ему открытую флягу. Леголас поднес ее к лицу, принюхался над горлышком, брови его взметнулись вверх. — Мирувор из Имладриса! — воскликнул он и осмотрел флягу, нашел на боковом узоре что-то, что подтвердило ему — вещь оттуда же. — Совершенно верно, — сказала Филеас. — Мы шли через владения лорда Элронда. Он оказался столь любезен и добр, что помог нам нужными вещами, едой и объяснил, как переправиться через Мглистые Горы. Одеяла, фляга и бодрящий напиток — все его подарки. Хоть выражение лица у Леголаса изменилось не сильно, но все-таки в чертах отразилось удивление. Когда же он медленно кивнул, задумавшись, будто бы сам с собой в чем-то соглашаясь, стало понятно, что именно вещь, которую он держал в руках, сказала ему о путешественницах больше, чем все их рассказы. — Подождите, — бросил Леголас и вышел, забрав флягу. Дверь за собой прикрыл, потянув, но скрежета засова не послышалось. Какое-то время они сидели неподвижно. Наконец Фикс повернула голову и уставилась поверх плеча на приятельницу. — Лорик, вот как тебе не стыдно от собственной наглости? — прошептала она. — Ты можешь не лезть вперед, когда тебе велят не лезть? — Не заводись. Эльф может разговаривать с человеком до старости, и старость наступит не у эльфа. Я ничего не имею против Леголаса, но подумала, что одна вещь может быть показательнее сотни слов, которым эльфы все равно бы не поверили, говори ты любую честность, и ври я любую ложь. Наверняка они имели дела с людьми и наверняка эти дела торговые. Никакого повода для доверия людям. Так что… Фикс покосилась на дверь и спросила: «А что дальше?». — А дальше… — Филеас потерла переносицу. — А дальше мы можем попасть на прием к королю. Потому что сразу он заниматься нами не стал, послал сына — это понятно и правильно. Недосуг владыке с проходимцами болтать просто так. Только по поводу. Повод сейчас у них — округлый и очень красноречивый. И за него придется отвечать. Она потрогала свой рюкзак и уже занесла руку, но ничего не стала доставать: — Умом понимаю, надо выпить — разговаривать легче начну и соображать быстрее. Но чем-то еще, не умом, понимаю, что не хочется. — Разговаривать? Тут же вроде бы меня расспрашивают, — удивилась Фикс. — Это временно. Я же говорю — Леголас не просто так ушел, а к отцу, значит, с нами пожелает говорить Трандуил. Очень хочу, чтобы он пожелал говорить не с тобой. И я тебя заранее прошу, как и раньше, старайся помалкивать, когда будут беседовать старшие. — Ты старше меня всего на полгода, — обиделась Фикс и отвернулась. — Вот и молчи эти полгода, — Филеас опустила плечи и вздохнула, поняв свою излишнюю резкость и грубость: — Юль, ну не начинай… Я же не со зла… Ох, до чего я тут дошла. Дверь открылась. На пороге стоял уже знакомый им эльф-стражник: — Влад`ка ждет вас. `демте. — Ты здесь дошла уже до Трандуила и вряд ли что-нибудь тебя остановит, — сердито шепнула Фикс на ухо приятельнице, и они, забрав свои вещи, вышли из комнаты. Дворец лесного владыки не ограничивался залом возле ворот и уж тем более не был на него похож. Он представлял собой довольно бессистемное нагромождение пещер, скал, огромных растений и снова пещер, пути через которые шли по многочисленным мостикам и лесенкам. С толстой ветки мощного дерева, растущего из темного обрыва, можно было через три ступени подняться на верхушку серой скалы, а с нее, прошагав по деревянному мосту, оказаться на стене очередной пещеры и пройти по длинному каменному тоннелю, чтобы попасть в следующую пещеру. Иногда попадались очень массивные колонны: простые круглые, без витиеватой резьбы или искусных рельефов, они носили исключительно практический характер. Красоту в подземном дворце делали светильники. Вот уж на что можно было засмотреться, идя по мостам и лестницам, кажущимся бесконечными и запутанными. Каждая пещера, каждый мост, каждая лестница освещались по-своему, и нигде оттенок света не повторялся. Одна беседка на острой скале подсвечивалась приятным молочно-белым светом, он расслаблял зрение. Дальше от нее вел мост, на нем стояли тонкие фонари с голубоватыми плафонами, а в основании перил прятались такого же тона искры. Пока девушки шли над черным провалом, им казалось, будто они шагают по дороге из лунного света. Потом их провели через пещеру, где с потолка свисали на длинных цепях огромные круглые люстры с огнями, наполняющими все вокруг теплым янтарным светом. Люстры казались сделанными из золота; вполне возможно, так и было. Завороженно глядя по сторонам, Филеас, которая всегда практичность ценила больше эстетичности, а собственному внешнему виду или оформлению своего дома придавала мало значения, сейчас не ожидала от себя мгновенно вспыхнувшего восторга в ответ на эту игру светящихся красок, сияющих камней и блестящих металлов. Как ребенок, жадно и внимательно она изучала все, что только могла увидеть. Например, злой красноватый свет, рвущийся наружу из помещения в скале, к которой они подходили сбоку, чтобы миновать ее по длинному мосту. На скале возле «красной комнаты» рубиновыми нитями сиял узор широкой арочной отделки. Светильники на мосту были уже светло-медового оттенка и направлены только на мост. Из-за этого пересекаемый ими провал невозможно было разглядеть с самого моста — словно за перилами стояли глухие черные стены, а не подземная пустота. Постепенно величия становилось все больше, оно начинало усиливать свое воздействие. В одной галерее с колоннами, спиралью оплетенными уже знакомыми сухими лианами, светло-зеленый свет исходил от пола и терялся в высоком потолке. Филеас даже присела и сделала вид, будто ее беспокоит сапог, только для того, чтобы потрогать пол из неизвестного ей материала, сияющий и, при ласковом свечении, кажущийся теплым. Пол оказался гладкий, как лед, и такой же холодный. По периметру каждой каменной плитки шли два ряда изумрудов, размером с ноготь на мизинце. Они казались крошечными лампочками. В этой галерее, через которую их наверняка не зря провели, хозяин дворца без слов давал понять, что он может позволить себе ходить по драгоценным камням. Впечатлившись всем увиденным, Филеас едва не споткнулась, вообразив себе великолепие игры света и цвета, существующее в сердце этого дворца — у королевского трона — и попыталась морально подготовиться к тому, что может лишить ее возможности дышать. Она сама себя сейчас не понимала. Обычно внешняя красота и выражение через нее величия или богатства, которых современный человек может насмотреться в любом музее любого города любой страны, были ей безразличны. Она не стремилась оценивать вещи или их владельцев по тому, какого качества и возраста эти вещи, сколько они стоят и уникальны ли они. «Демонстрация статуса — это пафос», — всегда говорила Филеас, особенно в первые годы после того, как ушла из музыки, потому что ей стало до невыносимого неприятно показушничество музыкантов. При этом она понимала, что показушничество не связано ни с какой профессией — ей просто не повезло со своим взглядом на конкретное общество вокруг нее. Но она не ожидала от себя, что начнет смотреть на вещи иначе, и сейчас могла бы к тому своему утверждению добавить еще «…но нередко это бывает красиво и полезно». Эльфийская патетика, отработанная тысячелетиями и отточенная до совершенства, показала над людскими умами власть неоспоримую. Когда они свернули в арку, над которой ярко горел фонарь, по свету похожий на галогеновую лампу, Филеас отвлеклась от дивных красот подземного дворца и на миг обратилась к своей памяти. Припомнилась одна из мыслей, пригрезившаяся ей на коварном ручье, мысль о том, чей взгляд стал преследовать ее в вещах, никак с ним самим не связанных. Эта мысль могла бы цепочкой вытащить и другие, ощущаемые, важные, возможно, бесценные, которые никак не получалось четко вспомнить, хотя Филеас и старалась на них сосредоточиться уже после того, как они с Фикс очнулись в лодке. Может быть, именно сейчас, размотав от одной мысли клубком все остальные, она бы сумела понять то, что уже поняла, но подло упустила. Однако времени опять не было — стражник, идущий впереди, толкнул высокие двери и, отступив в сторону, жестом велел девушкам заходить внутрь. Никакого, даже исковерканного, слова при этом не произнес. Привели их не в тронный зал. Это вызвало некоторое разочарование у Филеас, пошедшей на поводу у своего восторженного впечатления и желающей смотреть и смотреть, видеть и видеть. Но когда она глянула на стоящую возле нее Фикс, когда вспомнила, с каким спокойствием и почти равнодушием та бросала взгляды на чудесные арки, мосты, галереи и сверкающие полы, то вспомнила — здесь живут эльфы, существа высокомерные, умные, гордые и упрямые. Им не нужны людские восторги, но от возможности поразить всех, и людей в том числе, они не откажутся, потому что богатство должно быть или показано, или о нем должно быть рассказано. Копейка — цена непроизведенному, и потому отсутствующему впечатлению. Им показали частичку богатства и вкуса. Но к сердцевине не пустили — уровень не тот. Этой комнатой им еще и объяснили, что настоящее величие и величественность не для всех глаз, и перед троном не каждому дано встать; они могут счесть снисхождением то, что с нарушителями эльфийских владений будут разговаривать, но вместе с тем, предупредили о неохоте разговора. Кто-нибудь другой, но не Фикс с Филеас, решил бы, что дело в их виде — сапоги в речной грязи, уже потрепавшиеся в путешествии пальто и куртка, рюкзаки, собравшие пыль половины мира. Но в этой же комнате их поджидал тот, кто являлся сосредоточением и воплощением высокого статуса. Он ждал их лично, уже без посредников. Трандуил стоял отвернувшись от двери и смотрел в высокое узкое окно. В вытянутом прямоугольном проеме виднелись край потолка и стена наружной пещеры, освещенной светло-бежевым. Доносился шум подземного водопада. Лишь этот шум создавал ощущение хоть какого-то движения, потому что все прочее в комнате выглядело застывшим, как фотография из дорогого журнала. На владыке Лихолесья не было короны ни из веток, ни из ягод. Не было книжного резного жезла или киношного серебристого плащ-халата. Трандуил выглядел как полная противоположность другому эльфийскому владыке, уже встречаемому девушками на их пути: длинные прямые волосы белого цвета, почти до пола темно-зеленый кафтан с широким узором из золотой парчи на рукавах, узкие остроносые сапоги из коричневой, почти черной кожи. В отличие от владыки Ривенделла, при первом взгляде на которого хотелось сравнить его с багряно-золотой осенью, хозяин Лихого леса заставлял думать о себе, как о повелителе летней ночи, встреченной под кронами тысячелетних деревьев. Впрочем, таким он и был, а потому не мог выглядеть иначе. Подарок Элронда находился на круглом одноногом столике. Взять его себе обратно или подождать, когда о нем зададут вопросы — девушкам было непонятно. Трандуил смотрел в окно на водопад и не повернул головы даже тогда, когда стражник прикрыл дверь с тихим стуком. Наконец, когда ожидание высочайшего внимания стало для гостей невыносимым, что было видно по тому, как строго поджимались губы у Фикс (по манере того, кто поделился с ней еще и расовой вспыльчивостью), Трандуил, будто уловив их почти злость, соблаговолил повернуться. Лицом владыка Лихого Леса был прекрасен, как ослепительное созвездие в безоблачном небе. Выражение лица у Фикс мгновенно сменилось на то, какое бывает у эмоционального коллекционера картин, которому предложили подержать в руках оригинал «Джоконды». У Филеас же наоборот, нечеловечески прекрасная внешность эльфийского короля стала той критической каплей, переполнившей чашу впечатлений, — и весь набранный восторг схлынул разом. «Это все — сказка», — подумала она и как-то сразу успокоилась. — Итак, две человеческие женщины, одни, без охраны, без оружия, пришли к моему дворцу, — заговорил Трандуил, и его звонкий хрустальный голос, казалось, сначала ударил о стены, а потом отскочил от них к пришедшим. Фикс заморгала часто-часто; Филеас же, сравнив этот звук со звоном дорогого бокала, по которому стукнули ногтем и наслаждаются откликом, улыбнулась: — Да, ваше величество. — Вы пришли что-нибудь просить у меня? — с долей снисхождения спросил Трандуил. — И да и нет. Мы рады приветствовать вас. Но скоро нам нужно будет уходить. — Вы имели наглость прийти ко мне и сказать, что не собираетесь задерживаться? — он дернул светлой бровью, выразив саркастичное отношение к словам, расцененным им как глупость, потом повернулся к Фикс: — Теперь ты отвечай. Мне доложили, что вы прибыли к воротам моего дворца по реке Зачарованной. Зачем? Фикс сумела очнуться: — Чтобы попасть на реку Лесную, — голос ее звучал уверенно, хоть и смотрела она на владыку снизу вверх, как смотреть не привыкла. — Для чего вам нужна река Лесная? — Чтобы спуститься по ней к Долгому Озеру и добраться до Эсгарота. Он и есть цель нашего путешествия. — Но спуститься на чем? Вы собирались рубить деревья в моем лесу, чтобы сделать себе плот? — Н-нет, — ответила Фикс, заикнувшись. — Но если бы ваши стражники помогли нам перенести лодку через то место, где река течет под землей, мы были бы вам очень признательны. — Эта лодка тоже не ваша. Фикс выпрямилась и гордо сверкнула глазами: — Мы честные женщины и не взяли бы ничего чужого просто так. Мы готовы вернуть лодку потом. Однако в лесу, у разрушенного моста, нам было не у кого спрашивать разрешения. Может быть, вы нам его дадите сейчас? Трандуил ничем не выразил ни недовольства ее дерзостью, ни удовлетворения ответом. Он прошелся по комнате кругом, осмотрел девушек со всех сторон и вернулся к окну. — Мой лес не место для прогулок или путешествий, и тот, кто приходит в него, должен хорошо понимать, зачем он пришел и чего хочет,— сказал он строго. — Итак, чего вы хотите просить у меня? Когда он отвернулся, Филеас сделала короткий жест приятельнице, указав на флягу на столе, и замахала руками, стараясь показать «Проси того же самого». Фикс прикинула быстренько пару мыслей, выстроила слова сначала в уме, потом проговорила: — Мы очень надеемся на вашу помощь, но не будем просить вас проявлять великодушие и гостеприимство большее, чем то, каким нас когда-то одарил лорд Элронд. — Кстати, можно я закрою флягу? Выдохнется ведь, жалко, — бодро встряла в разговор Филеас. На ее голос владыка обернулся и посмотрел на девушек с насмешливым утомлением, какое бывает на лицах чиновников, когда они пребывают в хорошем настроении и им очень хочется, но не можется произнести вслух фразу «Пришли, глупенькие. Чего-то ждут». Нередко совершает ошибку тот, когда хочет смотреть на окружающих с еще большей высоты, чем он уже занимает. Такой способен прийти в общество, которое сочтет более низким, чтобы показать свое высокое происхождение, или может выбрать в собеседники того, кого уверенно считает дураком. Сделает он так, преследуя единственную цель — возвыситься и насладиться своим возвышением еще больше, но только удовольствие его не всегда гарантировано. Общество может оказаться из тех, кто выше по положению, и уже наоборот, оно будет смотреть свысока всей толпой, а выглядящий дураком может нарочно лишь придавать себе такой вид. Высокомерный открыт для самообмана, и владыка Трандуил не избежал этой участи, когда не захотел разговаривать с двумя человечками сразу, чтобы они не оскорбляли его взор и слух, а выбрал себе ту, с которой решил, что будет проще и быстрее. Длинный палец с массивным перстнем уставился на маленькую Филеас — та закрывала флягу пробкой. — Ты. Я буду говорить с тобой, — сказал Трандуил и добавил громче, чтобы его услышали стражники за дверью: — Уведите вторую. Напоите, накормите — что им там еще нужно… И вещи унесите, — добавил он, неодобрительно покосившись на брошенные на пол пыльные рюкзаки. Филеас осталась наедине с владыкой Лихого леса и не ждала от него большей благости, чем от самого леса. Но понимала, что держать ей сейчас свое сознание и волю придется крепче, чем при любом мороке на любом волшебном ручье. Трандуил мог подумать что угодно и решить как заблагорассудится — предсказать его позицию было невозможно. За завесой тысячелетий жизни, за умом другого народа никогда нельзя увидеть и заранее узнать что-то наверняка, и сейчас Филеас почувствовала себя канатоходцем, которого с завязанными глазами выпустили под купол цирка. Положение осложняло то обстоятельство, что канатоходцем она не была, а канат неизвестно — закрепили ли. — Я не враждую с людьми, и у меня не было бы повода не пропустить вас через свои владения, — неторопливо заговорил Трандуил, — если бы в последнее время в мой лес не зачастили непрошеные гости. Слишком много стало чужаков, идущих друг за другом. — Мы с собой никого не могли привести, ваше величество, — ответила Филеас на это почти обвинение. — Мы идем сами по себе. — Тогда, может быть, это вас привели? — Я сказала бы «нет», но ничего не могу гарантировать вам своим ответом, потому что могу просто чего-то не знать. — Твои гарантии не сослужат тебе службу, если ты ждешь от меня снисхождения и помощи. — На мне нет никакой вины перед вами или вашим королевством. Но, может быть, вы укажете мне, кто будет поводом того, что вы вышвырнете нас с сестрой за свой порог? О каких еще чужаках идет речь? Трандуил снова уставился в окно на шумящий водопад. — Вы признались Леголасу, что идете из-за Мглистых Гор. При вас обнаружилась фляга со знаком Имладриса. Но вы одни и утверждаете, что одни. Однако, — он развернулся и вцепился в Филеас пронзительным взглядом, — недавно в мой лес пришли гномы из Синих Гор. Вы идете вместе с этими гномами? — Нет. — Вы их знаете? Встречались с ними в пути? Она выдержала его взгляд, хоть и сама от себя этого не ожидала: — Мы встречали в пути гномов, ваше величество. Ваши ли это гномы, я не могу знать. — У меня нет оснований думать, будто ты говоришь правду. Потому что выглядит все иначе. Филеас вдохнула-выдохнула и сказала с вернувшимся к ней спокойствием: — Если две змеи ползут по одной тропинке и в одном направлении, то они почти наверняка знают друг о друге, и их извилистые следы могут иногда пересекаться. Но это вовсе не значит, что они родственники, друзья или попутчики. — Они ползут в одном направлении и они — змеи. — У них разные цели. И это независимые змеи. Возможно, обе безвредные. — Людские слова обычно полны яда, называемого ложью, — сказал Трандуил, но вдруг лицо его смягчилось: — Впрочем, узнать, что за змей занесло в мой лес, можно и без разговоров с ними. Достаточно посадить их в одну корзину и понаблюдать. — Позвольте мне сказать, ваше величество, что я немного запуталась, — Филеас опустила взгляд. — Я не понимаю судьбу гномов, потревоживших покой вашего леса, а ведь от них теперь зависит и наша судьба. Вы отпустили их? — Что в моих словах заставило тебя решить, будто это так? — Надежда на собственную удачу, — улыбнулась она через силу. — Значит, вы задержали этих гномов в своем дворце, желая с ними разобраться, но пока нас вели сюда не самым коротким путем, ни разу под сводами пещер мне не удалось услышать ни одного звука, говорящего, что где-то рядом находятся обычно шумные представители этого народа. У вас слишком тихо для наличия таких гостей и мне не очень понятно, о какой корзине со змеями вы говорите. — Упрямство этих гномов само выбрало за них место в моем дворце, откуда они не могли быть тебе слышны, проведи тебя мои стражники по всем пещерам, — сказал Трандуил и снова повернулся к окну, потом бросил через плечо: — Не советую и тебе проявлять подобные черты, потому что тех, кто мне врет или пытается угрожать, я не держу нигде, кроме как в темнице. От страха у Филеас подогнулись колени. Но вместе с тем что-то в голове ее задвигалось и заработало сильнее и активнее, чем бывало с ней, когда она выпивала. — Ваше величество, две человеческие женщины, сами пришедшие к вам просить маленькой помощи, не станут вам врать или пытаться чем-то угрожать, — сказала она. — Мы с сестрой ничем не заслужили заточения в ваших темницах. Эльфийский король молчал и не двигался. — Поэтому я осмелюсь спросить — дело ведь не в нас с ней? Дело в тех гномах, которые тоже пришли в ваш лес и за которых вы пытаетесь спросить с нас? Трандуил повернулся и чуть наклонил голову набок. Филеас, увидев, что он слушает, продолжила: — Если я правильно поняла ваши намерения, то вы хотите от них получить ответы, которых у вас пока нет. Например те, в каких они проявили излишнее упрямство. Вы собираетесь показать нас с сестрой гномам, а гномов — нам, я правильно вас поняла? У нас говорят про такое «Очная ставка» — одновременный допрос лиц для устранения противоречий. Или вы хотите просто, чтобы все на всех посмотрели без допроса? Лихолесский король молчал, как стенка с красивыми обоями и дивными картинами в безупречных рамках. Слушал, но ничем не давал понять своего отношения. Филеас показалось, что этот эльфийский вакуум высасывает из нее остатки самообладания, но ей это только показалось — самообладание утекало, но не заканчивалось. Наоборот, непонятные силы будто подступали к ней с каждым произносимым словом. «Мое величество, чем же ты со мной поделился?» — мелькнула пронзительная мысль, и после нее Филеас уже знала четко, какую позицию ей занимать, что думать и как говорить. Однако мысли мыслями, а невозможно передать словами, как щемит сердце у женщины, желающей увидеться с тем, кто ей дорог; как оно замирает от счастья, если встреча обещает состояться, и как оно сжимается черной дырой, если нет возможности увидеться, или если есть опасность, что встреча принесет больше вреда, чем пользы и радости. Даже показать желание встречи или сердечную боль — тоже опасность. Скрывать все, что одновременно рвалось и мучило, было невероятно трудно, но силы у Филеас имелись свои и чужие, они держали все под контролем и ее саму в первую очередь. Поэтому она ничем не выдала короткой вспышки волнения и продолжила: — Осмелюсь подумать, ваше величество, что если вы посадили кого-то в темницу, то вам это зачем-то нужно. И допускаю, что синегорские гномы, о которых вы сказали мне, вам достаточно интересны, чтобы вы их заперли. Я понимаю вас, умный никогда ничего не делает просто так, — сказала она, делая ставку на то, что лесть приятна всем, независимо от расы и возраста, и не ошиблась, потому что крошечная улыбка тронула губы владыки эльфов. — Мы на своем пути встречали гномов, это правда. Тех же синегорских или других — действительно не знаю, с нами не очень-то разговаривали и дел никаких не имели. Не мне говорить эльфийскому владыке, что гномы жутко гордые и упрямые создания. У нас с сестрой не было поводов думать о гномах иначе. Он медленно кивнул, но в этом движении головы было больше призыва говорить дальше, чем согласия со словами. — Так вот, я хотела бы предостеречь ваше величество от возможного недоразумения. Вы можете показать ваших пленников нам, а нас — им, но если они оскорбятся этим показом, если решат, будто вы их унижаете, то вы не получите от них того, для чего посадили их в темницу. Если вы дадите гномам повод думать, будто обращаетесь с ними недостойно или же они сочтут что-то для себя унизительным, то упрямство в них не просто заговорит, а начнет истошно орать, гораздо громче, чем они сами могли бы ответить вам на вопросы, если бы пожелали или если бы за них решила бы все тюремная скука… Трандуил смотрел на нее очень внимательно. Филеас начало казаться, что еще минута под его взглядом — пленяющим, проникающим в душу, забирающим волю — и она будет потеряна для себя настолько, что посчитает за счастье, если этот эльф начнет отдавать ей команды «Сидеть», «Лежать» и «Голос». Обидная ассоциация с цирком снова вспыхнула в ее сознании, сожгла приятный морок, и Филеас головой не потребовалось двигать, чтобы очнуться от гипнотического очарования. — Ты ждешь моей благодарности за предостережение, в котором я не нуждался? — спросил Трандуил после долгого молчания. — У меня нет повода не ждать от вас маленькой помощи, ваше величество, — мягко улыбнулась Филеас. — Мы слишком в ней нуждаемся и надеемся на нее до последнего. Он отвернулся и опять пошел вокруг девушки. Филеас уже трижды прокляла невыносимые эльфийские паузы, когда наконец владыка произнес: — Возможно, не будет никакого вреда, чтобы те, кто шел порознь, пойдут так и дальше, а те, кто хотели бы встретиться — не встретятся, — встал прямо перед девушкой, вынуждая ее запрокинуть голову вверх. — Но я хотел бы до конца убедиться, что твои слова об отсутствии дел с гномами, правда. — Чем я могу это доказать? Все-таки свиданием с гномами? — У тебя есть вещь эльфов Имладриса, это доказывает наличие дел с ними. Есть ли у тебя вещь гномов? Любая. Филеас мгновенно перебрала в голове все вещи, до мелочей, которые у них с Фикс были в рюкзаках, вспомнила одну в другом месте, едва не села где стояла, испугавшись, но вслух сумела сказать: — Велите вернуть мой рюкзак, я без страха смогу отдать все его содержимое на любой осмотр. — Не нужно, — Трандуил чуть улыбнулся. — Люди ценят вещи, сделанные гномами. А то, что ценно, держат поближе к себе. Моим стражникам не доставит удовольствия обыскивать человеческую женщину. Поэтому я советую тебе выложить из карманов все самой. С этими словами он отступил на шаг и длинным плавным жестом указал на круглый столик. Филеас оставалось только подчиниться и не задаваться вопросами об эльфийской деликатности. Но при этом она понимала, что эта неприятная мера может быть неприятна для обеих сторон, но для них же полезна. Ведь Трандуил получал информацию, Филеас подтверждала свои слова. Она даже не волновалась, руки ее, выкладывающие на стол содержимое множественных карманов, не дрожали. Она только думала, что подарок короля гномов, кольцо с его клановым узором, висит у нее на шее, на шнурке. И надеялась, что ее не заставят раздеваться. Позор и стыд пережить можно, а провал в таком их положении — нет. В карманах куртки она не хранила ничего, что могло бы вызвать подозрения. Трандуил смотрел на кучу предметов, растущую на столике, без энтузиазма. — В основном, разное женское, бытовое. Лекарства, спички, носовой платок, — говорила Филеас. Трандуил рассматривал свалку на столе долго, но конкретно ничего не уточнял и в руки не брал. Потом осторожно вытащил с края наручные часы; их Филеас целую вечность назад сняла с запястья, потому что они показывали время не этого мира. — Измеритель времени нужен только смертным. Мне доводилось встречать подобные механизмы гномьей работы, — начал он голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Гномы делают, люди у них покупают… Филеас почувствовала, что у нее пересохло во рту. Ей захотелось сорваться с места и опрометью броситься куда угодно, лишь бы прочь от опасного места и личности, но она осталась стоять. Трандуил крутил в руках часы. — Позоло-оченные, — протянул он с брезгливостью. — Нет, гномы бы не стали делать такую дешевку. Выдохнув, Филеас очень пожалела, что в комнате, кроме стола, нет больше никакой мебели — ей очень хотелось присесть, ноги уже совсем не держали. Владыка не торопился выпускать часы из рук. — Но вещица занятная, — сказал он, продолжая присматриваться к циферблату. — Таких маленьких часов мне видеть еще не приходилось. — И, тем не менее, это простые часы, сродни тем, что могут стоять на камине или висеть на стене. — Кто сделал их? — Люди, мой народ. Никаких гномов. Трандуил оторвался от часов: — Но ведь эта вещь чуть больше ногтя! Твой народ умеет делать столь тонкую работу? Филеас интуитивно почуяла, что она на верном пути и что больше владыка Лихого леса не считает их опасными. — У моего народа сохранилась память о человеке, который несколько поколений назад от нас подковал блоху. — С каких пор у Озерного города есть такие умельцы и такие легенды? — едва ли не возмутился Трандуил. — А мы не из Озерного города, ваше величество. Нам нужно вернуться в земли гораздо восточнее даже Железных Холмов. В Ривенделле мы видели это гномье поселение на самом краю карт. Но на востоке живет много людей и есть крупные города. Мы с сестрой из такого. Туда и возвращаемся… Трандуил погрузился в очередные размышления, пережидать которые Филеас уже надоело. Но ничего поделать она не могла, да и незачем было торопить эльфийского владыку. Тот, продолжая держать в руке часы, медленными движениями принялся ходить вдоль стены с единственным узким окном. Потом остановился, посмотрел на часы еще раз. — Ты говоришь, что твой народ живет восточнее Железных Холмов… умеет делать занятные вещи, хоть и… — он бросил на Филеас очередной прошибающий навылет взгляд. — Ведет ли он торговлю с кем-нибудь из своих западных соседей? Перевозит ли что-нибудь через Эсгарот или в него? — Нет, — ответила Филеас быстро, словно знала ответ, а не придумала его тут же. — На запад от земель моего народа нам не известен ни один достойный торговый союзник. Люди в Эсгароте не интересуются вещами, которые мы могли бы им предложить, и предпочитают жить на уровне, известном вашему величеству. — Занятная вещица, — повторил Трандуил и наконец положил часы обратно на стол. — А это что? Филеас проследила, куда он указывал длинным пальцем, и взяла черный кожаный чехол, предназначенный для хранения ключей от дома, оставшегося в неизвестной и непостижимой дали. Что вдруг перемкнуло в ней — она не могла осознать, не успела. Она поняла только, что дальше продолжать в том же духе разговаривать с никуда не спешащим эльфийским владыкой — это можно начать умирать от жажды и голода или от старости и тоски. Сказалось все и одновременно: усталость и от путешествия, и от Леса, и от допроса вместе с начинающимся просыпаться злым безразличием к собственной судьбе. В таком состоянии человек обычно принимает самые невыгодные для себя решения, хотя они могут оказаться удачными. И Филеас принялась отчаянно врать. — Это мое и вместе с тем не мое, — начала она, сама поражаюсь собственной фантазии, несущей сейчас что-то, словно бы не из ее сознания. — Сложно будет объяснить вам, но если вы вдруг что-нибудь коллекционируете, тогда вы поймете не столько сами предметы, сколько мое к ним отношение. Трандуил снова дернул светлой бровью, но понять, близко ли ему коллекционирование, ничем не дал. — Это ключи, и все они попадались мне случайно, но я не смогла пройти мимо них или выбросить, — продолжила Филеас и расстегнула кнопки чехла. — Вот этот, — она показала самый длинный, с фигурно вырезанной пластиной на конце, он открывал входную дверь, — я нашла несколько лет назад, еще в Копенгагене — так называется наш город — прямо на улице. Видите, какой поцарапанный… Вот этот, — она перекинула коротенький, тонкий и плоский, от почтового ящика, — мы с сестрой выпотрошили из рыбы, которую поймали в Андуине, уже после того, как перебрались через Мглистые Горы. А вот этот, — она взялась за домофонную «таблетку», — я даже не знаю, ключ ли это, потому что странный какой-то. Но вроде в нем есть отверстие, чтобы носить на кольце, а для украшения он слишком уродлив. Я думаю, что это тоже ключ. Его мы случайно прихватили у наших похитителей, когда сбежали от них неподалеку от Пригорья. Трандуил слушал ее отвлеченно, размышляя о чем-то своем, но далеком. Филеас же, исчерпав на этом свое вдохновение и ключи, сложила их обратно в чехол и застегнула его: — Я признаюсь вам, ваше величество, что иногда мне кажется, будто в этой коллекции есть какой-то высокий смысл. Но мне, человеку, не дано его понять и вряд ли будет дано. Случай сам вкладывал мне эти ключи в руки, но случай — не всегда удача, а находка не всегда пригождается. Однако мне кажется это красивым: где-то, в одних руках, хранить утерянные ключи для того, чтобы их разбросанные по миру замки никогда не были открыты. На ее последние слова владыка Лихолесья заметно вздрогнул, а в его взгляде впервые промелькнуло что-то, что Фикс могла бы назвать серьезным страхом того, кому нужно нажать на судьбоносную для мира красную кнопку. — Занятная коллекция, но в ней не много накоплено, — тихо сказал Трандуил, а затем повернул голову к двери, бросив небрежно: — Собери свои вещи. И позвал стражников. Он велел отвести ее ко второй, предоставить что девушки попросят, но глаз не спускать и из комнат не выпускать. О своем решении на их счет он объявит позже… Обратно вниз и на дворцовую периферию Филеас вели гораздо поспешнее и часто срезали путь. Как она и подозревала по дороге к лесному владыке, первая цель была впечатлить и заставить трепетать. Второе впечатление не требовалось, поэтому через две огромных гулких пещеры немногословный стражник с акцентом привел Филеас к скале с «красной комнатой», но только подошли они так, что комната светилась над ними, а потом они свернули и, через один изгиб тропы и нежно-сиреневый мостик, подошли к площадке перед крепкой дверью. Эльф толкнул дверь, и Филеас про себя, запущенным и продолжающим работать умом, сообразила, что все двери во дворце открываются только внутрь помещений. Видимо, из опасений зацепить или скинуть с площадок, мостиков или лестниц того, кто мог оказаться в неудачное время в неподходящем месте. При сложном устройстве дворца, двери и петли имели стратегическое значение и изрядно оберегали здоровье обитателей. Комната оказалась просторной, и Филеас назвала бы ее мягкой, если бы была нужда облекать в слова ее характеристику. Несколько пушистых зеленых ковров на полу заглушали шаги, неяркие белые светильники свисали с потолка, их свет не резал глаза. Комнату разделяли на сектора несколько тяжелых бархатных занавесок болотного цвета. Понять сразу, что в комнате есть, не представлялось возможным — большинство занавесок было задернуто. На открытом месте стоял квадратный стол с подносом, на котором принесли горку чего-то, прикрытого льняной салфеткой, и две бутылки из темного стекла. За столом, на одной из высоких табуреток, необычайно понуро сидела Фикс и смотрела перед собой, но мимо еды. К еде, по всей видимости, она ни разу не прикоснулась. Это обстоятельство обеспокоило Филеас больше, чем те опасности, какие могли прятаться за бархатными занавесками. — Юль, ты чего? — спросила она, подходя. — Меня обыскали, — чуть не всхлипывая, ответила Фикс. — Всю? — Ну… — она замялась. — Нет, не всю. Только из рюкзака заставили все вытряхнуть, из обоих. — Что-нибудь нашли? — «Осу» твою пустую долго обсуждали. Потом один на очень ломаном, так, чтобы я слышала, сказал, что он видел у людей такое. Они, мол, подобными рукоятками печати ставят, когда не доверяют друг другу на слово. Посмеялись немного. Они. Между собой… Но ты представляешь, обыскали рюкзаки, и я еще карманы пальто вывернула. Два. — Два… — Филеас готова была расхохотаться. — Два. Да я пятнадцать выпотрошила под таким надзором, что чуть язык себе от страха не отгрызла и едва не поседела от напряжения… Два кармана… Юля, твое плющение жала, возмущение и негодование больше и громче пережитой тобой неприятности, потому что она даже не позор. Фикс долго сидела молча, раздумывая, потом посмотрела на поднос перед собой: — Точно не позор? — Отвечаю. И отвечу перед тем, кто может спросить с тебя. — Ну, нас хоть не выгонят? — спросила Фикс, заметно приободрившись. — Выгонят. Но позже. Точная дата вышвыривания неизвестна. Но мы владыке не интересны, а стало быть, эта дата наступит очень скоро… Филеас прошла мимо стола, отодвинула занавеску, обнаружила за ней еще один стол со сложенными тканями, а за второй занавеской находилось то, чего она сразу и всем своим существом захотела, как только увидела — бочка с водой, над которой поднимался легкий пар, и еще бочка, побольше, без пара, с холодной водой, два продолговатых таза, здесь наверняка называемых как-нибудь иначе, ведра и ковшики… — Ю-у-у-у… — проскулила она. — Все простила бы эльфам за душ, половину всего за ванну, но прощу только треть за лохань и горячую воду. После разговоров с этим — что б ему чудо промеж дива попалось! — эльфийским народом, все время хочется помыться. Вроде бы и повода думать, что испачкался, нет, а вот чувство, будто бы тебя оплевали — есть. Вот только в Ривенделле они плюются, но деликатно и вежливо промахиваются, а в Лихолесье у них прямо-таки состязание на поражение. — А гномы, по-твоему, себе ничего такого никогда не позволяли? Филеас тут же сорвалась со своего места и быстро подошла к Фикс. Наклонилась и зашептала: — Юленька, давай обо всем, связанном с гномами, поговорим потом, без любопытных ушей, которые, я уверена, тут есть, — она подозрительно оглядела комнату и добавила грустно: — Я понимаю, ты тоскуешь. Хотела бы если не увидеть и убедиться сама, что с ним все в порядке, то хотя бы услышать это от любого, пусть даже враждебного. Хотела бы уменьшить его волнение на свой счет. Но нельзя. Совсем-совсем нельзя… Поэтому в этих стенах только о бытовом, — выпрямилась и заговорила громче: — Посмотри, мы в приличном месте. Чужая цивилизация, почти канализация, подобие душа. Нам надо помыться, постираться, разобраться. Так пусть же у них острые уши затупеют, когда я начну обсуждать и радоваться качеству современных женских гигиенических средств, которые за дни, проведенные нами на ручье… Фикс смутилась и отвернулась. Филеас прошла вдоль стены, подцепила за лямку рюкзак. Так, вместе с ним, миновала большое зеркало, в полный эльфийский рост, и… уронив рюкзак, медленно и осторожно вернулась на шаг назад. С нее вмиг слетела все деловая и уверенная стружка. — Юля, — едва слышным шепотом сказала она, — и давно я вот в таком… виде?.. Мамочки, этого же можно только пугаться, какие тут чувства… И как же он смотрел вот на это… чудовище? Она приблизилась к зеркалу, тщательно разглядывая свое отражение и позабыв обо всем. Женщины умеют тонко воспринимать внешнюю красоту. Но очень остро и трепетно они относятся к собственному внешнему виду, особенно, когда этот вид их не устраивает. Филеас стояла перед зеркалом. Проводила указательным пальцем по границе сероватых кругов, залегших под глазами. Большим пальцем касалась сухих губ, потом остановилась на трещинке на нижней. Вытащила из-за спины косу и пристально ее разглядела, а когда вытряхнула мелкий лесной мусор, то скривилась: — Кошмар какой-то. Запаршивела и не заметила. И как он смотрел? Что хорошего видел? Страшилище… По всем национальным меркам. — Ну, — Фикс кашлянула, но вместе с тем улыбнулась, — ну вот смотрел. Что-то видел… Если не в лице, то в сердце. По ее словам можно было понять, что и она сама тоже ничего не упустила из всего, с ними случившегося — все видела, обо всем догадывалась, многое точно знала. — Мы сейчас не в тех обстоятельствах, чтобы обсуждать мое сердце и мое лицо, — огрызнулась Филеас и задернула за собой занавеску «ванной». — Да мы никогда не в тех обстоятельствах, — проворчала Фикс, стягивая с подноса салфетку. Увидев на тарелках ломти сыра, хлеба и даже порезанный пирог с яблоками, она поначалу задумалась о довольно однообразном меню, встречающемся им по пути. Затем о том, что интересно узнать зависимость профессии создателя и детализации созданного им мира. На что оказывает влияние специализация творца? У первого мира таким был лингвист, у второго — спец по движущимся картинкам… у этого… явно не кулинар… да и они обе не шеф-повара, однако… Вскоре она обнаружила себя доедающую сладкое, а Филеас — стоящую напротив. Закутанная в светлую материю по самую шею, с мокрыми волосами, она с укоризной смотрела на стол. — Как всегда: я пью, ты ешь, — сказала она и потянулась к бутылке, из которой без труда вытащила торчащую пробку. — Ну, Юля! Понеслась душа по Лихолесью! Когда еще под крышей ночевать придется. — Тебе бы не пить сейчас, — заметила Фикс, поднимаясь. — Сама ведешь себя так, что сразу понятно — расслабляться нельзя, кругом враги. И вдруг принимаешься пьянствовать на глазах этих же кругом-врагов. — Это я еще развратничать не начинала на их ушах, — отозвалась Филеас и хотела было уже припасть к бутылке с вином просто так, но все же решила, что бокал будет красивее. Фикс посмотрела на приятельницу взглядом, полным упрека. Так мать смотрит на своего ребенка, который уже вырос, но совершил череду каких-то невообразимых и неприятных глупостей, а она его этому совсем не учила, а учила другому. — Там у них все так устроено, — Филеас оторвалась от стального бокала и мотнула головой в сторону угла с бочками, — с водой понятно — входящая стоит, исходящая течет. С мылом я не угадала. Так что знай — кувшинчик с двумя ручками лучше не трогать, ужасно пахнет, совершенно не мылится, значения не установила. А вот то, что похоже на желтую сметану… — она улыбнулась правым краем рта, — эльфы, конечно, гады, но наслажденцы и выпендрежники. У меня даже круги под глазами вмиг исчезли, видишь?.. Как называлось и чем являлось то, чем мылась безгранично осмелевшая от волнения Филеас, крайне довольная посвежевшим лицом и расслабленным телом, понять так и не удалось. Фикс решила, что от испытанного и знакомого куска мыла, лежащего у нее в рюкзаке, не убудет, а вот белье свое она выстирала этой «желтой сметаной». Пахла та хорошо, стирала еще лучше, и вскоре на веревке, натянутой у стены, тихо покачивался ряд трусиков и спортивный лифчик. На мокром полу Фикс старалась не поскользнуться, а вот куда вылить использованную воду из длинной и широкой кадки, не сообразила. — Лорик, — позвала она, — а как тут?.. — Там у дна, справа, затычка. Вытаскиваешь — и вся грязная вода уходит в углубление, оно угол пересекает, — изрядно нетрезвым голосом отозвалась Филеас и икнула. — Хитрая какая-то система эльфийской канализации — все течет, но ничего не меняется. Какие-то желобки, дырки в плинтусах, всё проточное… За полчаса, посвященных Филеас мытью, Фикс успела съесть весь их ужин на двоих. Когда они поменялись местами, за то же время Филеас успела основательно напиться и теперь сидела в трусах и футболке, в темном узком треугольнике распущенных волос, с босыми ногами на прохладном полу и изрядно осоловевшими глазами. Она ничего не делала, лишь смотрела на часы, которые держала в руке и раскачивала их перед своим лицом на манер гипнотизера. — Медитируешь? — спросила Фикс, вытирая волосы мягким льняным полотенцем, взятым со стола с чистыми тканями. — Думаю… — Поделишься? Филеас отложила часы и сама прилегла, опустив подбородок на сложенные на столе руки. — Всего лишь вещь, которая врет. И тем, что показывает неправильное время, и тем, что не из того металла, из которого выглядит. Но она спасла нас от тюрьмы, представляешь?.. Я всегда считала — ерунда какая, часы! Подумаешь! Сами по себе ничто, надо обыгрывать. Даже в школе, помнишь, тренировалась делать красивый жест, смотреть на них так… чтобы грациозно выглядело, как лебедушка крылышком. Интересничала, короче. Другие у меня, конечно, часы были, попроще… Лет-то прошло. Те часы, потом еще несколько и вот эти — все они отмеряли время. Мое время. А взгляд тот, деланный, манерный… смешная я тогда была… Только сегодня поняла, как со стороны выглядел такой занятный взгляд на часы — «Ну-ка, покажи мне, что у тебя?». И выглядит, наверное, до сих пор, люди не меняются… Мы ведь все так смотрим на то, устройство чего не знаем. — Не всегда мы смотрим так высокомерно, — сказала Фикс и убрала со стола две пустые бутылки из-под вина. — Иногда взгляд бывает просто взглядом. — Да, тогда он всего лишь равнодушный… И еще неизвестно, что для хорошей, полезной и спасительной вещи унизительнее: взгляд свысока или взгляд мимо? Да и с людьми также… — Филеас наклонила голову, укладываясь щекой на запястье, голос ее зазвучал глухо, медленно, она засыпала: — Как часто один человек смотрит на другого прямо и на равных?.. — Лорик, ты заговариваешься. — Нет. Ты не понимаешь… Прямо и на равных. Всё на равных. Она открыла мутные глаза и встретилась с подругой уставшим тяжелым взглядом: — На тебя когда-нибудь так смотрели? — Сегодня так на тебя смотрел Трандуил? Филеас удивилась, но тут же рассмеялась громко. Так смеются пьяные, стремящиеся своей обманчивой радостью наполнить мир вокруг подобно тому, как она наполняет их вперемешку с вином. — О! Нет! Эльфийское величество столь величественно, что… что я испытываю невероятное желание подарить любителю ценностей эти врущие позолоченные часы. Чтобы они у него были!.. Дивное сочетание, дивное! Мне понравился владыка леса, он нас принял, приютил, не запер нигде. Дал понять — бывает дорогое и бывает выглядящее дорогим!.. А за то, что он сегодня подарил мне понимание этой разницы, я готова ему эти часы и подарить… Символичненько. — Часы эти? Эльфу? — изумилась Фикс. — Бессмысленную, бесполезную и недорогую безделушку, которая просто не может ничем понравится тому, кто понимает красоту и вечность? Лорик, ты чего? Это же Трандуил!.. У нас ничего для него нет, так лучше и не лезть к нему с дурными подарками, показывающими чужой быт. Ты бы ему еще серебряное ситечко для чая предложила, тогда бы нас заперли в тюрьму за оскорбление короля. — Если бы он говорил «Хо-хо!», предложила бы, не раздумывая… Правда, ситечка у меня нет, а «Хо-хо» Трандуилу подошло бы… Но все равно, хочется сделать ему что-то приятное, пусть даже только мы его таковым сочтем… Давай в качестве благодарности, скажем ему, что нынче модно так говорить. Мол, в Ривенделле уже все десять лет, как перешли на междометья. Филеас снова засмеялась, но на этот раз тихо, ее совсем сморило. — Ривенделл… Интересно, кто у него Вандербильдиха? — Господи, как же ты напилась! — вздохнула Фикс и, обняв приятельницу со спины, потащила ее к большой и широкой кровати, на которой им предстояло спать вдвоем. Других мест не было. — И пусть идет, но не придет ко мне с утра кошмар похмелья! — пафосно воскликнула Филеас и, закрыв глаза, откинулась на постель, проваливаясь в сон. Закидывая ее ноги на кровать и чувствуя себя такой же персональной сиделкой, каких иногда в фильмах показывают — сдержанных, терпеливых и заботливых женщин, приставленных к особам, требующим индивидуального ухода и подхода, — Фикс подумала: «Интересно, а вот каждый первый, кто ведет, после трудных переговоров вот также потом грубит, пьет и готов кусаться? — укрывая подругу одеялом, она усмехнулась собственным догадкам, но выражение лица получилось грустное и тоскливое. — Эх, Лорик, пьешь, как раньше, но все же больше и причины сменила. Грубишь и злишься, как раньше, но все же жестче и не по теме, а просто в воздух. Но раньше ты сама никуда не ходила и уже тем более, никого никуда не водила». Филеас вздохнула во сне, зевнула и повернулась: — Я иду, ты идешь, он идет, они идут… По ее бормотанию можно было предположить, что ей приснился учитель русского языка, который попросил проспрягать глагол «идти». Фикс немного постояла над ней, хмурясь своим мыслям, а потом решила убедиться, что все в этом мире не просто так, даже сны. Она наклонилась: — Лора. Лорочка. А теперь глагол «дойти». Филеас потянулась с неохотой, прошептала: — Я верну. Я вернусь… — и замолчала, уткнувшись лицом в подушку.