Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Люди очень любят брать — недаром даже их руки на сжимание-схватывание работают быстрее, чем на разжатие-отдачу. А вот с очень близким по смыслу действием «принимать» дело обстоит гораздо сложнее, для него природа в своей работе не расщедрилась рефлексами. Различие между словами «брать» и «принимать» можно увидеть по тому, как люди любят делать одно и с опасением и трудом относятся ко второму. Брать обожают настолько, что одним из самых расхожих выражений является масштабное, призывное и очень оптимистическое «Надо брать от жизни все». Гораздо реже и с меньшей эйфорией звучит «Надо принимать жизнь такой, какая она есть». Принимать умеет далеко не каждый — механизм принятия не всегда прост, обычно требует усилий, а их люди не очень любят прилагать. Более сильная позиция жизненной ситуации над человеческой волей и желаниями во многом формирует само значение принятия; лишенный умения принимать человек бывает не готов к тому, от чего ситуация не позволяет отказаться. Если ситуация тяжелая до безвыходности, человек принять что-то как должное становится обязан — эта обязанность и ее исполнение может быть единственным проявлением его воли. Он и хотел бы что-нибудь изменить, но не имеет возможности. С таким вынужденно принятым человеку предстоит как-то разобраться уже позже, чтобы понять, как с новым грузом ему получить то, что он хотел до того, как загрузился. Можно многое принимать — подарки, комплименты, себя, решения, звонки, пищу, гостей, лекарства, ванну, помощь, сюрпризы, мир, удары и уроки жизни. Кое-что принимать бывает просто приятно и необременительно. Кое-что принимать категорически не рекомендуется. От чего-то вредно отказываться. Принятие важного (вроде хорошего совета или верного вывода) переводит человека на новое мышление, работающее с более полной информацией об огромном мире; пополняясь и расширяясь, человеческий ум постепенно отходит от рамок старых мнений. Чем больше человек от жизни не нагло забрал, но правильно принял, тем шире будут границы его представлений и тем больше у него будет возможностей договориться с окружающим миром. В достижении человеком его целей и желаний мир нередко оказывает помощь. Его содействие, подсказки и советы тоже надо уметь принимать, пусть бывает и так, что все это исходит от тех, кому хочется противостоять. Однако случайных людей не бывает, и даже те, кто не приносит ничего, кроме неприятностей или раздражения, все равно являются частью мира, готового помочь. Лишь бы только человек имел возможность и способность принимать их самих и то, что с ними связано. Некоторые люди, лишенные умения принимать, отличаются удивительно постоянной манерой отталкивать — на похвалу излишне скромничают, на комплимент жеманно кокетничают, на предложение помощи высокомерно отказываются. Часто это последствия воспитания, маска, которую общество надело на человека, требуя от него соблюдать правила поведения. Потому что по этикету хорошо воспитанный человек не должен, например, на похвалу «Какой вы молодец!» отвечать с гордостью «Да, я это знаю, и я это заслужил!». Человек способен выразить свое принятие или непринятие самыми простыми словами, существующими в каждом языке: да или нет. Бывает проще сказать «нет», даже не зная сути или деталей предлагаемого, потому что вместо того, чего опасаешься, чему не доверяешь или чего не знаешь, лучше выбрать пустоту, где ничего этого не будет. Но жизнь не стоит на месте, и нередко случается, что человек начинает с отрицания, а потом приходит к согласию. Одно согласие, пробившись в жизнь, тянет за собой другие, человек начинает говорить «да» все чаще; в итоге, в конце жизни, он может стать способным сказать «да» всему существующему миру. Принятие имеет свое продолжение — отдачу. Принимая, отдавать следует не меньше, иначе баланс и гармония собственной жизни нарушатся, и у человека появится опасность оказаться погребенным подо всем взятым и при этом окруженным всеми теми, кому он остался должен. Фляга, принявшая в себя воду, потом, щедро отдавая ее, сможет утолить жажду нуждающегося. В плотно закупоренной фляге вода через долгое время стухнет и не будет нужна никому даже вместе с флягой. Поэтому надо учиться принимать и при этом многое просто пропускать сквозь себя, рассматривая себя как существо, которое тоже помогает кому-то достигнуть своей цели в вечном жизненном круговороте, что-то ему отдавая. В отдельно взятой стране очень любили воспитывать в ее гражданах бескорыстие и поучали всех с детства тому, как важно уметь отдавать и делиться. Внушалось, что это умение — гарантия цели, к которой вся страна идет в светлое будущее. Многие верили и отдавали больше, чем принимали, убеждая себя после всех пропаганд, будто они трудятся на благо всего мира и заодно дают шанс, если не себе, то своим детям, получить что-то в том же светлом будущем. Нередко, за счет их убеждений, те, кому больше нравилось брать, оказывались в нетемном настоящем сами и обеспечивали светлое будущее еще и своим детям. Филеас Фогг, родившаяся и выросшая во времена крушения почти всех установок и верований отдельно взятой страны, прошла вместе с ней изменения и по поводу ценности односторонней отдачи тоже. Иллюзий испытывать вообще она не привыкла, склонности хватать все себе не имела, патологическим бескорыстием не страдала, а конкретный круговорот «принял — отпусти, иначе может застрять и заклинить, что только хуже» понимала. Проснувшись в одной из комнат эльфийского дворца, она почти сразу подумала, что Трандуил просто так не позволил бы им остаться в его владениях и что за полученный ими приют может настать момент расплаты. Вместе с тем она понимала — у них действительно нет ничего, что они могли бы отдать королю лесных эльфов, значит, приходилось думать о какой-нибудь дальнейшей услуге, которую он может потребовать оказать. Второй мыслью у нее было то, что похмелье напрочь отсутствовало. Мягкий свет настенных светильников не резал глаза. Тяжелые занавески, ограждающие постель от остальной комнаты, не производили ощущение душащих или давящих. Рядом на соседней подушке мирно и спокойно спала Фикс. Ее разметавшиеся волосы, с темно-русыми корнями и одной перехваченной прядкой на затылке, не вызывали раздражения или желания ее разбудить. Отросшее заставило попытаться прикинуть, сколько же времени они находятся в этом мире. Стянутое резиночкой — принять изменения, которые с ними тут произошли. И сейчас происходят. И еще произойдут. Филеас долго лежала на спине, крутила в пальцах кончик наспех заплетенной сбоку косы и смотрела на круглый светильник над собой. Кажущийся смутно знакомым матовый плафон светился изнутри, и в какой-то момент она не удержалась и встала с ногами на кровати, чтобы дотянуться и разузнать, что в этой лампе — ведь свет не гасился с того момента, как она, Филеас, вошла в эту комнату, а Фикс сюда привели и того раньше. «Иногда все-таки хочется знать устройство вещей, которыми пользуешься», — подумала она, но неудачно наступила на невидимую под общим одеялом руку приятельницы. Та дернулась, застонала, недовольная, а потом, когда открыла глаза и осмотрелась, проворчала: — Лорик, мне и вчера твои трусы успели надоесть. Так ты хотя бы сегодня не будила меня видом себя, все еще только в них одетой. Филеас немножко одернула недлинную футболку, но все-таки не смутилась: — Трусы в нашем с тобой случае и нередко в других — это символ порядочности и дружбы. Мы с тобой периодически в этом походе спим вместе, и что как не надетые трусы показывает, в насколько чистых отношениях мы с тобою состоим. — И в чистых трусах, — зевнула хозяйственная Фикс и с удовольствием потянулась. — А ты чего вскочила? Филеас еще раз посмотрела на светильник над головой: — Любопытство. Впрочем, оставим… Это я просто отвлеклась. Показалось, будто я этот светильник уже где-то видела, а видела я его вчера, когда спать ложилась. — Вернее, когда я тебя укладывала, алкогольная твоя душа, — тихо отозвалась Фикс и тоже присмотрелась к светильнику. Лицо ее переменилось, она изумленно и недоверчиво захлопала глазами, но вслух ничего не стала говорить. Ее удивление ускользнуло от внимания Филеас. Она перешагнула через подругу и, спрыгнув на пол, принялась разыскивать свои вещи и одеваться. Очень вовремя — как только она натянула брюки, в дверь довольно громко постучали. — Подождите, уважаемые! — отозвалась Филеас. Подскочив, она задернула занавеску возле кровати, отгораживая полуодетую и оттого испугавшуюся приятельницу — той уже мерещилось страшное наказание за несоблюдение чести невесты и всего такого неприличного. За дверью оказался незнакомый эльф в кафтане до пола с очень широкими рукавами. Своим видом он напоминал баскетболистку в традиционном кимоно, и Филеас ужасно захотелось увидеть — а есть ли у него сзади над поясом большой бант? Сложив длинные руки на животе, эльф нечитаемым взглядом долго изучал маленькую человеческую женщину. Прежде чем она, устав ждать, хотела спросить «Что вам?», он произнес: — Владыка Трандуил просит к себе. — Меня одну или нас обеих? — Одну. — Вы проводите меня? — Непременно. Сославшись на то, что ей требуется минута, Филеас вернулась в комнату. Наскоро переплелась, умылась, отметив, что зубная паста скоро закончится и новая бытовая проблема потребует спешного решения. Потом нешироко раздвинула занавески, за которыми на кровати по-прежнему сидела Фикс, жадно прислушивающаяся к каждому наружному звуку. — Юль. Я тут отойду. Надеюсь, ненадолго. Заодно попрошу завтрак, надеюсь, не откажут. А ты, пожалуйста, оденься и будь на всякий случай наготове. — К чему? — Ко всему. Филеас сделала полшага назад, но тут же вернулась и просунулась в щель между занавесками чуть дальше: — Дверь оставь приоткрытой, — зашептала она. — Раз гномы тут, то и хоббит тоже. Попробуем дать ему шанс узнать о нас или же отдохнуть немного в безопасном углу. Ну, а не зайдет… Проводник отвел Филеас в ту же комнату с окном на водопад, где ее вчера допрашивал Трандуил. Владыка Лихолесья сегодня точно так же стоял к входной двери спиной и смотрел на быстро бегущую под землей воду. И точно так же, как вчера он был одет в темно-зеленый кафтан и черные остроносые сапоги. Единственное, что делало разницу со вчерашним днем — это то, что на Филеас вместо куртки висел толстый мужской свитер, предназначенный для чужого плеча, а на круглом столике под куском красной ткани что-то лежало, небольшое. Эльфийское ожидание тягостно для любого, кто не эльф. Филеас смогла мысленно десять раз повторить эту фразу, прежде чем владыка Лихолесья чуть повернул голову в ее сторону, но сам с места не сдвинулся. — Мне пришлась по нраву твоя история с потерянными ключами, и у меня найдется небольшой сувенир для тебя. С этими словами он плавным жестом, будто рука его была ленивой прибрежной волной, указал на круглый столик и добавил: — Прими. Филеас стащила за уголок красную ткань. Под ней лежал латунный ключ, с крепким толстым шестигранным стержнем. Он имел удивительно точное сходство с боевым топором короля гномов — те же прямые линии лезвия у бородки ключа, та же длинная рукоятка-стержень — только в основание этой уменьшенной копии приделали круглую пластину, смотрящуюся неуместно среди углов, резкости и прямоты. Когда Филеас взяла ключ в руки, то почувствовала, какой он холодный и тяжелый. Длиной он был с ее ладонь. — Ты можешь положить его к тем ключам, которые подбирала, не интересуясь их происхождением и их замками, — сказал Трандуил, повернувшись. — Он что-то значит для вас, ваше величество? — Разве тогда я отдал бы его тебе? — он дернул светлой бровью. Филеас рассматривала ключ, но он сам был ей не важен так, как важны были попытки справиться с забившимся сердцем. При виде этого ключа, принадлежность которого не вызывала сомнений, девушка коротко подумала, что с ней все-таки случится обморок, и стояла в его ожидании, почти не дыша. Но обморок не наступал, металл грелся в ладони, в подземельях дворца сидел тот, у кого этот ключ отобрали. — Краси-ивый, — протянула Филеас, когда поняла, что голос ей может подчиниться. — А это точно не кулон? Я бы посчитала это украшением. — Тогда, если тебе не захочется присоединить его к своим случайным находкам, ты можешь носить его на шее, — усмехнулся Трандуил. — Но это все-таки ключ, и я отдам его тебе. И вы уйдете отсюда сегодня же. Сейчас. — Красивый, — тихо повторила Филеас, не зная, что еще сказать. — Он может стать первым среди моих ключей и вытеснить тот, который я первым нашла. — Это уже твое дело. Коротко подавив растерянность и спрятав во внутренний карман куртки ключ от тайной двери Одинокой Горы, она произнесла: — Я принимаю ваш щедрый подарок. Мы не станем испытывать ни терпение, ни гостеприимство вашего величества. Хочу выразить вам искреннюю благодарность и за предоставленный приют, и за сувенир, который сделает мою скромную коллекцию предметом гордости. Мы сегодня же покинем ваш дворец, но надеюсь, кто-нибудь из ваших подданных поможет нам с небольшими припасами и объяснит дорогу. — Может быть, вы и не имели дел с гномами, но вы все-таки встречались с ними. У кого-то же вы успели перенять предвзятое мнение о моем народе, — сказал Трандуил так, что казалось, это не живое существо произносит понятные слова, а на мелкие осколки бьется бокал, наполненный отборным ядом. — Я не вышвырну за порог того, кого отметил своим расположением. Вам дадут еды и проводят по руслу реки до того места, откуда вы сами сможете дойти до Озерного города и не заблудиться в моем лесу. — Могли ли две человеческие женщины рассчитывать на бо́льшую благосклонность короля эльфов? Ей бы стоило поклониться, как сделала бы любая особа, желающая подтвердить свое почтение перед высокопоставленным лицом. Но тело Филеас само отреагировало на проснувшуюся гордость и вздернуло голову быстрее, чем склонило ее перед эльфийским владыкой. Если Трандуил и отнесся к ее двусмысленным словам и несовершенному поклону как-то скверно, то ничем не показал этого. Промолчав, он коротко повел идеальным подбородком, указывая на дверь… По дороге обратно Филеас Фогг не замечала ничего вокруг — ни красот подземного дворца, ни игры света на мостах и в арках, ни эльфа, ведущего ее к выделенной комнате. Дважды она продолжала идти прямо, когда требовалось свернуть, и ее провожатый вынужден был за ней возвращаться. Фикс встретила ее в комнате взволнованно, но, увидев, что подруга явно не в себе, сначала отступила на шаг. Потом решила, что раз никто с порога не объявляет никаких приказов и ничего, начинающееся словами «Так! Ладно!», то будет можно задать свои вопросы. И, когда за сопровождающим эльфом закрылась дверь, Фикс осторожно и тихо сказала: — Лорик, нам тут притащили две корзины с едой и каким-то компотом. Ничего не объяснили при этом. Я, конечно же, поблагодарила их самым вежливым образом, вот только не знаю, за что. — Это нам в дорогу, — ответила Филеас, присаживаясь за стол, но голос ее звучал так же неприятно, как если бы двухлетний ребенок бил руками по клавишному инструменту — звук есть, толку нет. Потом Филеас положила руки на стол и долго их разглядывала. Ее подавленное состояние было очевидно и без необходимости заглядывать в глаза. Фикс присела рядом, приобняла ее за плечи и проговорила: — Лорик, милая. На тебе лица нет. Что стряслось? — Стряслось, — отозвалась Филеас глухо. — Лицо вернется, всегда возвращалось. И вот когда вернется, я тебе все и расскажу. А пока мне бы отойти… В дверь снова постучали, но уже не так громко, почти деликатно. На разрешение войти появился Леголас. Он только приоткрыл рот, желая произнести приветствие и, может быть, что-нибудь еще, обозначить цель прихода, но Филеас опередила его: — Мы сделаем как договорились, — сказала она и подняла крышку у одной из плетеных корзин на столе, — переложим припасы в рюкзаки и уйдем немедленно. — Немедленно? — охнула Фикс, прежде прочего подумавшая об отсутствии завтрака сейчас и удобной постели грядущей ночью. Филеас уже быстро упихивала в два рюкзака попеременно холщовые мешочки и стеклянные банки, наполненные медом и маслом, с крышками из мягкой кожи и веревочек. При этом она успевала и бросать сердитые взгляды на застывшего у дверей Леголаса, и заворачивать банки в мягкие вещи, чтобы ничего не разбилось. Но делала она это так небрежно и скомкано, что Фикс не выдержала и вмешалась. Основательность и хозяйственность вышли в ней вперед, подвинув удивление от неожиданного объявления и обиду, что ей никто ничего не сообщил, не спросил, не посоветовался. Как всегда, было очевидно: Филеас знала, что она делала и почему теперь Фикс должна была делать так же. И хотя на остатках привычки спорить все-таки захотелось как-то возразить, Фикс удержала себя без труда. Да и к тому же она считала неприличным разговаривать двум при третьем так, словно бы его нет. Леголас стоял у дверей и выглядел — хоть и был эльфом — совсем как человек, который переезжает в новый дом и уже привез туда свою мебель, а внезапно выяснилось, что бывшие хозяева свой переезд еще не закончили, и теперь перед домом стоят две машины, грузчики одной бригады снуют и трудятся, а другой — скучают и ждут. И все переглядываются. За это висящее в воздухе вынужденное ожидание и ощущение, будто одна сторона укоряет другую за несобранность, неловко новому владельцу. Он и не думал никого укорять или торопить, но понимает, что всем может так показаться только потому, что он приехал именно в этот день и час. Уйти новосёлу и переждать отъезд прежних хозяев дома где-нибудь в спокойных условиях обычно не позволяет опасность оставить свою мебель без присмотра. Уйти Леголасу явно не позволял приказ отца. Чувствовалось, что принц недоволен ситуацией. Уловившая это Фикс посмотрела искоса на погруженную в мрачные мысли подругу, отобрала у нее мешочек с какой-то незнакомой крупой и поинтересовалась у Леголаса — что это и как готовят? Завязался почти светский диалог, прогнавший напряженное молчание. Бытовые темы нередко являются теми роликами, на которых можно почти весело выехать из неловкого или неприятного положения. В природе ли это только человеческой — сказать сложно, но эльф принял незатейливый разговор за проявление к себе нейтрального отношения и остался доволен. Было видно, что ему приятно объяснять какие-то мелочи, незнакомые тем, на кого по самой своей природе ему хотелось смотреть снисходительно. Фикс отвечала на его добродушие, пусть даже приправленное взглядом сверху вниз, улыбкой человеческой женщины, кокетливо понимающей свою временную бестолковость. На Филеас никакой быт не оказывал успокоительного воздействия. Наоборот, ее только сейчас стало догонять тонкое и режущее чувство отчаяния — она старательно не думала о том ключе, который положила в карман куртки, но мысли не хотели ей подчиняться. Того, кому бы она могла подчиниться вместе со своими тревожными мыслями, того, кто прогнал бы страхи, оставив только самое важное и нужное — его сейчас просто не было рядом. Он был совершенно недоступен, как и возможный с ним связной в лице хоббита. В какой-то момент, когда стало совсем невозможно не поддаваться закручивающейся воронке страхов, Филеас встала со скамьи, куда уселась, отринув всякое участие в сборах, и, быстрыми движениями натянув куртку, сказала: — Хватит копаться, разберемся на ближайшем привале. Сухое — варить, густое — мазать, твердое, с которого не капает, резать и есть с хлебом. — Но почему мы уходим так поспешно? — спросила Фикс, натягивая на плечи свой рюкзак и посылая принцу очередную улыбку. — Потому что король Трандуил принял свое решение, а я приняла его решение. Цепочка сложная, но сейчас неразрывная… Пойдем. Нам очень-очень пора. — Я провожу вас до границы дворца, дальше пойдете сами, — сказал Леголас. — К берегам Лесной не подходят ни пауки, ни орки с севера. Охрана вам не понадобится, да и… отец все равно не дал бы вам ее, — добавил он, поведя головой в непонятном для человека жесте не то досады, не то высокомерия. — На южных границах нынче неспокойно, снимать откуда-нибудь стражей — значит, ослаблять… — Прошу вас, — перебила его Филеас. — Не знаю, оправдываетесь ли вы или объясняете, насколько мы незначительны, но в любом случае, мы признательны за все то, что нам сделали и дали в ваших владениях, и благодарны за то, что здесь с нами не сделали и не отобрали. — Я провожу вас, — повторил Леголас так спокойно и вежливо, что в этой его интонации, которую, может быть, только гениальный актер или дипломат смогут повторить, человеческому уху слышалось одновременно и «До свидания, извините, что так получилось», и «Уходите уже, вы меня задерживаете, ну сколько можно?». Он за несколько минут провел их незнакомыми переходами к месту, где скала-дворец обрывалась над спешащим на восток бурным потоком. За узкой дверцей, высотой точно в рост эльфа, раскинулся лес с его высоким небом, могучими деревьями, большими серыми камнями и уже освобожденной рекой. Вода с шумом выскакивала из-под навеса, на котором девушки и Леголас ненадолго задержались. Эльф позволил человеческим женщинам немного привыкнуть к яркости солнечного дня, и когда Фикс перестала щуриться, завернул по тропе вдоль скалы и повел их вниз, по гладким ступеням. Дальше тропа вела на более широкую дорожку. Река бежала почти под их ногами. Она уносилась прочь по руслу, больше похожему на выдолбленный в камне широкий канал, и мало напоминала темные воды у моста, где девушки сошли с лодки. Глядя на ее стремительный бег и на прозрачность светлой воды, Фикс подумала, что это, должно быть, совсем другая река, но вслух ничего не сказала. Она решила подождать той минуты, когда можно будет наедине, а не при непонятных свидетелях, задать все накопившиеся вопросы и поделиться сделанными наблюдениями. Вскоре они приблизились к высокой крепостной стене, ограждающей территорию дворца от остального леса. Стена возвышалась по длинному краю большой круглой площадки, которую пересекал речной поток. Девушкам подумалось, что вода выточила эту площадку во времена, когда река была гораздо больше и сильнее, когда она валилась со скалы большим водопадом, а потом выплескивалась через край огромной «раковины». Сейчас же поток в несколько метров шириной бурлил у них под ногами. Для него почти в самом дне круглой «раковины» пробили лазейку, перегородили ее решеткой, и он торопился прочь из Лихолесья, пусть даже был уже только тонкой струйкой по сравнению с древней мощью и не мог ничего сделать с твердой породой серых скал — только перепрыгивать бурунами поверх камней в русле или поворачивать на изгибах, шипя и негодуя. Леголас, ловко и легко ступающий по разноразмерным, сбитым и местами сколотым ступеням, провел девушек к верхней части крепостной стены, а потом указал рукой на реку. — Лесная течет прямо на восток, здесь у нее немного поворотов. Пойдете по правому берегу и выйдете прямиком к Долгому Озеру. Чтобы попасть в Эсгарот, вам не придется пересекать поток. — Почему по правому? — удивилась Фикс. — И как же болота? — Долгие болота у Долгого Озера — это звучит слишком одинаково, чтобы быть разным и чтобы соответствовать скалистой местности, — проворчала Филеас, цепко всматриваясь в серую гору эльфийского замка, высящуюся за ними. — Я всегда тебе говорила, Эсгарот на западном берегу озера, а болота не на западном. Вот видишь — так и есть. — Но ведь болота и устье… — начала Фикс, но передумала и замолчала. Леголас посмотрел на нее с одобрением. Всего только чуть наклонил голову и приподнял светлые брови, а стало ясно, что уж он-то знает, как безнадежно возражать тому, кто в чем-то убежден и кто старший. В каменном полу крепостной стены, в самом правом конце, располагался небольшой люк, а под ним — узкая лесенка вниз. Леголас, выполнивший все порученные ему обязанности, остался на стене, а девушки, коротко попрощавшись с ним, спустились. Они спотыкались в темноте и цеплялись за грубые камни узкого хода, но добрались, наконец, до выхода на берег. Человеческим женщинам здесь даже задышалось по-другому. На них больше не давило эльфийское высокомерие, не замирали их сердца от красоты светильников и блеска самоцветов, владыка леса не сверлил их колдовским взглядом, никакие испарения не клонили в сон, и не висело в воздухе присутствие опасного лиха, хоть все это вместе было одним огромным лесом, пока еще не закончившимся. Дороги на берегу реки не было никакой, но идти оказалось не сложнее, чем по тропе в Мглистых Горах. Девушки часто помогали друг другу спуститься с больших камней или искали подъем на площадки выше их голов. Они шли, не оборачиваясь, хотя иногда Филеас останавливалась, судорожно вдыхала-выдыхала и двигалась дальше, поторапливая приятельницу и заявляя «Давай пошевелимся, пока мы шевелимся». Вскоре массивная скала с соснами, прячущая от неба дворец лихолесского короля, исчезла из вида, берег пошел ровнее, стали попадаться небольшие деревья. Филеас, присмотрев одно прямое, достала из рюкзака складную цепную пилу. Помощи она не просила и принимать бы ее не стала — работа была нетрудная, а, обрубив походным топориком ветки, она получила удобный посох взамен утопленного в волшебном ручье. Конечно, он не стал полноценной заменой ловкому и умелому изобретению молодого инженера, не имел лампочки, отсеков с батарейками и свистками, но на него можно было опереться, и им можно было удачно прощупать камни — не подвернутся ли, если на них наступить. Настроение обеими путешественницами владело прескверное. У Фикс не сходило с ума несколько нестыковок, понять которые ей в одиночку не удавалось. — Лорик, — спросила она на ближайшем привале, устроенном, чтобы глотнуть кисловатого компота из эльфийских запасов и перевести дыхание от скачек по камням крутого берега, — я не стану спрашивать, для чего тебя с утра позвал к себе Трандуил, чем он вывел тебя из состояния, с которым ты обычно смотришь на мир, и до чего вы там не сумели договориться, чтобы нас попросили уйти так быстро. Все это ты сама расскажешь мне, если и когда сочтешь нужным. Но мне интересны кое-какие мелочи. — Спрашивай, мелочная моя. Фикс пропустила это почти хамство мимо ушей, приняв злость своей подруги за данность, с которой проще временно примириться, чем ответить тем же и получить гарантированные проблемы. — Мне подумалось… ведь эльфы принесли нам корзины с припасами в дорогу раньше, чем пришла ты и сказала, что мы уходим из дворца. — Тебе не подумалось, это полноценное истинное утверждение и факт. — Пояснишь? Сидящая на валуне Филеас потыкала новым посохом в каменистую землю под ногами, вздохнула и выпрямилась: — Трандуил позвал меня, чтобы я сделала некоторый… нет, не так… чтобы я приняла некоторый его подарок, определивший наш стремительный уход. А поскольку не бывает короля, подарок которого можно не принять без последствий для себя, то я приняла. И он знал о том, что я иначе не поступлю, потому что не смогу, поэтому отдал приказ собрать нас в дорогу. Она выбрала округлый камень, покатала его ногой и кончиком посоха старательно принялась счищать с его обратной стороны сырую черную землю: — Конечно, все было придумано и сделано заранее. Это ж Трандуил. Он предусмотрителен и дальновиден от недели назад до математической бесконечности. — У тебя опять кто-то перемешал твой мозговой винегрет. Нельзя быть предусмотрительным назад. — Можно, потому что это Трандуил, — вздохнула Филеас и посмотрела в сторону, откуда они пришли. — У нас про таких говорят «Фантазия и расчетливость полярны и взаимоисключаемы, но если расчетливому будет надо, у него появится и фантазия». — Что ты несешь? — надулась Фикс. — Чушь какая-то! Никто у нас так не говорит. — Я говорю. Уже сказала. Значит, пусть так и будет, — Филеас устало потерла переносицу. — Юля, мы еще даже не завтракали. А уже примерно полдень — видишь, солнце над головой зависло… Они спустились еще ниже по течению и, заприметив удобную для стоянки площадку среди камней, решили разбить небольшой лагерь. Дров эльфы не дали, и Филеас снова пришлось вооружиться топориком. Пройдясь немного по округе, она выбрала и срубила две тонкие березки. Этим можно было бы заработать осуждение и возмущение лесного владыки, увидь он наглую вырубку его леса, но Трандуил остался в своих покоях, а развести костер было необходимо. На какой-то период девушки отвлеклись обе, погрузившись в бытовые вопросы — притащить березки, порубить их, поворчать о гудящих руках, выбрать ответственного за костер, назначить другого ответственным за еду, переругаться над определением, чего это им эльфы насыпали, и может ли быть крупа зеленой… — Это ты, большая белая женщина, привыкла к маленькому белому рису в пакетиках! — рявкнула в итоге Филеас. — А это всего лишь маш россыпью! Зачем ты что-то спрашивала у Леголаса, если теперь все то же самое спрашиваешь у меня? Но Фикс уже была не той, которая раньше могла загореться и спорить вне времени. Сейчас ее запала поспорить хватило на несколько минут, а хозяйственности и понимания — на то, чтобы приготовить обед, котелок с подозрительным, но вкусным и сытным машем, сменить на котелок поменьше для чая, чтобы тот закипел и заварился как раз к моменту, когда опустели тарелки, и на то, чтобы, убедиться в улучшившемся настроении накормленной Филеас Фогг. Та уже не выглядела лесным зверьком, где-то подцепившим бешенство. Смягчившийся взгляд без злости и страха обращался назад. Брови хмурились, но она уже не дергала нервно ртом, и можно было попробовать поговорить. — Лорик, я скажу тебе много раз спасибо, если ты будешь добра и поведаешь мне все, что случилось у Трандуила и о чем я еще не знаю. — А если не поведаю? — Тогда я скажу спасибо, что ты оберегаешь меня от хлопот и тревог. Но дальше я додумаю их по незнанию. Какое-то время было тихо, только река шумела внизу под обрывом. — Юля, а вот как ты думаешь, зачем мы здесь? — наконец заговорила Филеас. — Неужели наша задача реально что-то на себе тащить? Гномов, хоббита, поход, идею о неизбежности? — Ты как-то неконкретно отвечаешь, — осторожно заметила Фикс. — Но по сути. Сюжет все равно не может стоять на месте. История идет. Мы идем. Гномы идут. Куда-то идет наше сознание. Дикие дороги, которые переплетаются в диких сочетаниях!.. Филеас погладила камень рядом с собой и посмотрела на него так внимательно, словно ждала, что кто-то на него сядет рядом с ней, а когда никто так и не появился из воздуха, продолжила: — Мы явно не пять дней провалялись в лодке на ручье. Во-первых, потому что уже даже днем холоднее, чем если бы был разгар июля. Во-вторых, потому что гномы уже в темницах. И одну ночь мы вместе с ними провели под сводами эльфийской горки… Вот река. Мы на реке. По этой реке поплывут гномы. Сегодня или через неделю, я не знаю, что тут нагорожено по поводу спорных сроков. Но сроки неважны. Важно, что сюжет все равно идет. Побегом будем заниматься не мы, ведь нам не представился никакой шанс заняться побегом. Мы здесь полезны другим. И оно мимо нас само не пройдет, как уже не прошло. Главное — его принять, а потом с ним разобраться. — Ты не ответила на вопрос, а только дала мне повод задать еще один — почему ты думаешь, будто гномы все еще в темницах? Может, они уже скрылись вот через эту же реку. — Потому что Трандуил дал мне одну вещь и устроил все так, что или я ее беру и быстро ухожу, или пеняю на себя. А вещь эта принадлежит небезызвестным нам гномам, значит, ему было надо, чтобы вещь находилась от гномов подальше. Трандуил знает, что мы идем на восток. Гномы, если бы сбежали, сбежали бы туда же, по течению реки, но он-то уверен, что они не сбегут, и вот… Филеас поднялась и принялась собирать посуду: — Если ты не против, Юля, я поделюсь с тобой одной проблемой, которая возникла у меня из-за этой вещи. Я хочу не просто понять, почему Трандуил так постарался разлучить эту вещь с гномами, но и что с ней теперь делать мне. — Это Оркрист? — улыбнулась Фикс, вспомнив свое давнее возмущение тем, что у красивого короля отобрали красивое оружие. — Ага, складной, — хмыкнула Филеас и показала на рюкзак, откуда не торчало никаких длинных предметов. — Впрочем, давай подождем немного. Мы вряд ли с тобой дойдем до Эсгарота затемно, так что на привале я тебе все и… вернее, мне не очень легко в этом признаваться, но я бы хотела спросить у тебя некоторого совета. — Ну, если ты будешь спрашивать совета, то я подожду не только до вечера, а хоть сто лет. В голос Фикс не вкладывала никакого сарказма, но он сам проснулся через несколько часов, когда мысль, что у нее будет спрашивать совета та, кто обычно отдавала советы как приказы, пустила корни в сознание и завесила его пеленой самодовольства. Если бы кто-нибудь сейчас, хорошо знающий Фикс, был бы здесь, то он сразу бы заметил эту в ней перемену и наверняка сказал бы, что ей закатывать глаза и поджимать губы ужасно не идет. Но Фикс уже погрузилась в фантазии о том, что обычно было ей недоступно и несвойственно, а теперь показалось вкусным и приятным — в ожидание попрекнуть. Мягкая, вежливая и обычно доброжелательная, сегодня, идя по каменистому берегу реки Лесной, она представляла, как будет привал, Филеас начнет тушеваться, а она будет отвечать тоном, с каким обычно говорила с ней сама Филеас — заносчивым, всезнающим, с отравляющим оттенком самолюбования. В душе поселилось коварно приятное желание расплатиться и насладиться своим знанием, пониманием и правотой. Однако, даже уже многое поняв про окружающий мир, Фикс не умела пока отличить правду от правоты так же, как недавно в этих словах заблудилась ее приятельница, скинуть которую с постамента всезнания нынче хотелось очень. Стремление подчеркнуть свои убеждения за счет неправоты других людей часто принимают за истинный способ рассказать о видимом и известном. Но чтобы быть умным вовсе не обязательно другим говорить, что они идиоты. Это самой простой способ, но только не донести правду, а сделать так, чтобы тебя перестали слушать. Если рядом с таким попрекающим и раздувающим угли своего самомнения окажется тот, кто терпелив и мудр, тогда он поможет справиться с зазнайством, которое разрушительно действует на самого человека и на отношение к нему его окружающих. Сейчас же Фикс предстояло справиться с собой самостоятельно, потому что рядом находилась только Филеас, но она одновременно находилась и не рядом. Мысли, сужавшие круги и петли вокруг ключа от тайной двери, затягивали узел и на ее голове, отгораживали весь прочий мир стенами из страха и сложным, уже знакомым, но чудовищно неприятным чувством непонимания и потому неприятия всего, связанного с этим ключом. Почему хотелось отказаться от всего и сразу из-за металлической мелочи — Филеас наверняка бы объяснила, если бы позволила себе подумать над этим. Но есть что-то в человеке, мешающее в первую очередь ему самому; оно иногда защищает его, а иногда обманывает. Такое, о чем человек не просто не хочет думать, а нередко бывает не готов к себе, принявшему мировые перемены и оттого находящемуся в ситуации, когда требуется размышлять по-новому. На то, чтобы перестроить мышление, времени требуется порой очень много, но не всегда оно есть и не всегда дело только в нем. Не все механизмы своего сознания человек способен контролировать, и не всегда эту нехватку контроля способен в себе принять без ударов для гордости… Филеас выбрала небольшую уютную площадку, когда почти совсем стемнело, и опустившиеся сумерки пригрозили упасть на путешественниц ночью, в которой очень неудобно было бы искать место для лагеря и обустраивать его. Со стороны леса площадку отгораживал резкий обрыв над Лесной, а по краям — серые большие валуны. Местность упрямо напоминала Мглистые Горы, вот только тут шумела рядом река, и росли высокие деревья, а не только мох и чахлые кустики травы. Снова потрескивал прикрытый чудесным тентом костер, снова на раскладной треноге качался котелок. Снова Филеас сидела на одном из камней и постукивала посохом по земле под ногами, иногда выковыривая из нее травинки и комки. И когда утомившаяся долгим переходом по очень пересеченной местности Фикс почувствовала, что она готова уснуть просто так, не задавая никаких вопросов и не припоминая никаких обещаний поговорить, тогда Филеас вдруг отложила посох и, уставившись напряженным взглядом в ночь над рекой, начала: — Видишь ли, Юленька… Я в очень сложном положении. Причем, именно я, а не мы, как это бывало обычно. И не знаю, как мне поступить. Давай сначала зайдем с гипотетической, абстрактной и общей стороны. — Давай, зайдем, мне не привыкать за тобой ходить. — Не ерничай, не твое, — коротко заметила Филеас, но развивать тему не стала. — Так, ладно, у меня есть вещь, чужая. Мне ее дали. У этой вещи есть хозяин, который лишился ее после того, как у него эту вещь отобрали, и лишился второй раз, после того, как эту вещь отдали мне. Можно сказать, что ее у него украли и потом отдалили. Так вот, я не знаю — вернуть ее или оставить у себя. — Что будет, если вернешь? — спросила Фикс, все еще гадая, что это за вещь, если не Оркрист. — В каком-то смысле ничего хорошего, — печально сказала Филеас. — А если не вернешь? — Неизвестно. Фикс долго думала, сосредоточенно хмурясь, а потом сказала: — Давай тогда тоже гипотетически и абстрактно. Ты сама когда-то говорила, что когда не знаешь, как может выйти, то может выйти по-всякому. Во втором случае может выйти «неизвестно», а это может оказаться хуже, чем в первом «ничего хорошего». Поэтому — если сможешь, верни вещь хозяину. Это будет добрый и разумный поступок. «Ничего хорошего» все-таки не «неизвестно». Уже можно подготовиться, чтобы это встретить. — Ох, Юля, тебе бы все соломку подстилать, — вздохнула Филеас и достала из кармана куртки сувенир от Трандуила. — А теперь все то же самое, только конкретно и определенно. Фикс привстала, забирая протянутый ключ, и покрутила его в руках, разглядывая. — Я его не таким представляла. — М-м? Похоже на осведомленность. Подозрительно как-то мне отсутствие в тебе удивления. Могла бы хоть ради приличия пошевелить мозгами и спросить — а что тут делает ключ от тайной двери в Эребор, когда он должен был всегда быть при короле? — Ну, должен-то он должен, однако… — отозвалась Фикс. Но Филеас уже рассердилась и вскочила с места: — Я думала, что при виде этого ключа меня хватит не только кондратий, а ты сейчас даже не удивляешься. Тогда, спокойная моя, быстро ответь, что это? Как создателя тебя спрашиваю — какого черта?! — Ой, ну и что ты тут у меня спрашиваешь? — возмутилась Фикс. — С себя лучше не забудь спросить, тоже как с создателя. Это же ты фыркала, мол, оружие у гномов отобрали, а деньги и ключ с картой — нет. Пожалуйста, получи то, что отобрали по твоему же утверждению, будто отобрать были должны. Вот оно! Теперь совсем ясно, что без твоего входящего сознания и воображения в этом мире тоже не обходится. — Да какого же… — Филеас осеклась, увидев сощуренные глаза и поджатые губы. — Простого же, Лорик! Этот ключ и половина Лихолесья — один большой провал, дыра или, как ты там называла, «изъятие отдельных элементов приключения». Я вижу несколько, ключ не самый значительный… Посмотри на явные и большие. Почему мы не помним, как окончилось лето? Мы идем не так много недель, чтобы не почувствовать неладное. Почему мы не видели места, где Зачарованная впадает в Лесную, если замок Трандуила стоит на Лесной? Филеас выдохнула, подумала и пожала плечами: — Вопросы важные, но несущественные. Ты говоришь о том, что постоянно и несюжетно, о мироописании. Я — о том, что динамично и влиятельно. Какое значение в походе на дракона может оказать вопрос о русле рек? Да, я тоже заметила, что слияние мы не видели. Ну и что? При чем тут река? Или ты опять свою волынку о романтичных ручьях надуваешь? — Я ничего не надуваю, но хочу тебе сказать, что река имеет не просто не меньшее, а большее значение, чем этот ключ. Стоит ли замок Трандуила до слияния рек или после, с какой стороны Эсгарот и насколько быстро холодает в августе — это не просто дыры, про которые ты мне когда-то объясняла. Тогда ты обвиняла меня, что я вычеркиваю из истории что-то, что мне не нравится. Да, пусть так и было, но сейчас многое изменилось. Меня устраивает любая река, а есть вот эта, непонятная. Мне все равно, на каком берегу Эсгарот, но он на западном. Меня не интересует время года, а время года меняется. Сейчас речь не о симпатиях, а о знании. И не я, а уже ты, Лорик, выбрасываешь из этого мира то, что не знаешь. Ведь это твои провалы и дыры, в географии. По всем традициям и привычкам, Филеас Фогг должна была бы вспыхнуть бенгальским огнем и шипеть и искрить с той же яркостью, но без веселья. Однако сейчас она слушала спокойно, только отгородилась, скрестив руки на груди и посматривая на разошедшуюся подругу серьезно, исподлобья, но без агрессии. — Юля, мы изрядно отошли от темы, и я понимаю, что тебя увело от нее желание поумничать. Но нужно вернуться, и мы вернемся. Я хотела попросить у тебя совета, как поступить конкретно мне, а не куда девать мир, в котором поломалась речка или переехал город. Река текла вчера, будет течь через сто лет. Мне нет до нее дела. А вот с этим, — она шагнула вперед и забрала обратно ключ, — с этим разобраться придется сразу и без ошибок. Как саперу, а я не он. Фикс вспомнила, с чего начался разговор и сама утихомирилась. — Ну так разберись, ты же всегда разбиралась. — Да, так и было, но… — Филеас дернула ртом. — Но сейчас многое изменилось. Сейчас мне кое-что мешает. Кто-то назвал бы это глупостью, кто-то страхами, кто-то любовью, однако… Что мне делать с этим ключом? — Я не знаю. И не понимаю, что с ним не так? Опустившись обратно на камень, она махнула пустой рукой, указывая вниз: — Ты завела разговор про странную реку, которой должно было быть две, при этом ты твердо уверена, что в создании этого мира я участвую далеко не последней стороной. В нашем первом вопросе — «В чьей мы вселенной?» — мы с тобой когда-то ошиблись, я это признаю. Однако стоит ли мне этот ключ теперь принимать как знак того, что в моих руках оказался наш прошлый вопрос, ответ на который не определился? Ведь я теперь могу решить, как дальше пойдет отряд к Горе, а стало быть, решить и многое другое. Но решить трудно до невозможности. Самодовольство и зазнайство, казавшиеся вкусными, но оказавшиеся непрочными, окончательно рассыпались в пыль. Сочувствие серьезным проблемам близкого человека часто берет верх в душе, не расположенной к злорадству, и Фикс, смягчившись сердцем, стала слушать внимательнее. Она еще раз уставилась на поблескивающий ключ и тоже села обратно: — Лорик, я, конечно, многое понимаю, но не тебя. Ты о чем вообще говоришь? О ключах или о вопросах? — Давай вернемся еще немножко назад, к нашему старому разговору в Ривенделле. Мы обозначили и попытались ответить тогда на пять вопросов. На какие-то ответили, какие-то просто задали. Вопрос «В чьей мы вселенной» за время пути сменил ответ с «В твоей» на «В общей». Трудно, но я признаю свою ошибку в этом первом утверждении. Но помнишь, был четвертый вопрос — «Если Дуринсоны выживут, то за счет чего?» — Помню. — Так вот этот ключ сейчас отвечает на вопрос, по которому ты тогда не смогла определиться с ответом. А ответ тут очень прост: Дуринсоны выживут за счет того, что не дойдут до Горы. Долго было тихо, лишь по-прежнему шумела ничего не значащая река. — А дальше? — Фикс даже двинулась вперед, охваченная волнением. — А все. В том-то и дело, что все. Филеас пожала плечами и опять посмотрела на ключ: — Вот река. Вот ключ. И я, спрашивающая — что делать с ключом? Я спрашиваю у тебя, а ты говоришь про реку. Так, может, я должна принять твой ответ за некий знак от мира, объединить ключ с рекой и выбросить этот дурной подарок в воду? Тогда знаешь, что будет? Тоже ничего, но уже другое… — она опустила голову. — Ох, у нас говорят «Ша! Уже никто никуда не идет!». Я не просто так не знаю, как мне поступить, Юля. Я впервые в жизни понимаю только, что я ничего не понимаю. Совершенно… А это невыносимо трудно и не только это. Когда она подняла лицо, в глазах печально дрогнул огонек костра. — Это жуткая власть, страшная власть, невероятная власть, но мне не хочется быть в ней правой. От нее мне хочется плакать. Представляешь, у меня все никак не получается быть готовой к тому, что я сама же утверждала, к чему я сама же шла, чего когда-то хотела и о чем спорила, защищая свои убеждения… Здесь я все время в их окружении… Что мне делать, Юля? Фикс молчала, огорчаясь вместе с той, которую слушала. Она не знала что сказать и не могла даже сказать, что не знает. Это выглядело бы совсем скверно. Не дождавшись от нее ни слова, Филеас не выдержала собственного напряжения и вскочила на ноги: — Да пропади они пропадом, мои убеждения! Метнулась к краю обрыва над рекой, замахнулась… ее рука с ключом опустилась. Фикс тоже спрыгнула со своего места — хотела удержать приятельницу — но застыла в двух шагах позади нее. Филеас не оборачивалась. — Да, Юля, ты права, хоть ничего и не говоришь. Поступать надо, как надо. А чувства — это все вторично. В жизни пригождается мало. И играет ту же роль, что и мы с тобой, то есть никакую. Фикс смотрела на приятельницу и чувствовала, как подступают тоскливые слезы. Она сглотнула комок в горле и сказала: — Лорик, но вдруг ты заблуждаешься и в том, что сейчас говоришь? Ведь от отчаяния так часто можно прийти к неправильным мыслям! — Не может быть слишком много заблуждений у того, кому доверили решать вопрос — дойдут они до Горы или не дойдут. Этот мир не так глупо устроен, чтобы он давал что-то ценное склонному ошибаться. — Кто-то должен делать то, на что другие не способны, — тихо отозвалась она, не сумев найти никакие другие слова поддержки, кроме никаких. — Правильно. И такой у нас Торин Дубощит. Но не я. Я не могу ничего решать ни за него, ни из-за него, — Филеас резко дернула головой, словно ее ударил по щеке кто-то невидимый. — Я даже не могу принять его предложение… Да-да, представь себе, я бы тоже могла изменить прическу в походе. Она сердито фыркнула, вслух наконец-то признав то, о чем Фикс имела догадки, уже давно превратившиеся в представление, но всё обретает значение, когда принимается и произносится. И сейчас, когда Фикс увидела, что чувство ее подруги стало настолько велико, что в ней само не могло спрятаться, и краешек все-таки показался, то ей стало не по себе. Так неуютно и напряженно бывает человеку, который по научным фильмам помнил, что происходит внутри вулкана, но впервые собственными глазами увидел дымок над одним из них. Внешнее спокойствие Филеас стало казаться очередным ее враньем, с которым она и так никогда не расставалась. Но сейчас Фикс с участием поняла, что любая ложь ее приятельницы оказывается спасительной и лучшим будет, если и дальше напускное спокойствие и неправдивая сдержанность будут контролировать мятежную запутавшуюся личность. Бывают люди, случаи и положения, в которых ложь во многом выручает, а правда действует разрушительно, и без готовности принять ложь лучше держаться подальше со своей правдой… Растерянная и расстроенная Фикс смотрела на подругу молча, не зная — сожалеть ей или радоваться признанию в чувстве, но умом понимая, что радоваться нечему, потому что нет радости, которую можно разделить, а есть лишь беда пополам с горем. Она позабыла все слова утешения и поддержки, потому что ей самой было на что и на кого надеяться и был тот, кто признанно ее ждал в будущей жизни; она переняла от Филеас часть страха, но страха не за себя, а за того, кого Филеас хотела бы, чтобы ждал ее в будущем, но судьба распоряжалась иначе, а противопоставить судьбе было пока непонятно что. И только сейчас стала понятна степень этого постоянного страха Филеас за жизнь того, чью смерть она когда-то рьяно защищала в качестве единственной правды… Филеас покрутила в пальцах ключ, потом вытащила из-за ворота шнурок с гномьим кольцом и, аккуратно развязав узел, повесила на шею новый большой и тяжелый кулон. Ключ с кольцом поприветствовали друг друга тихим металлическим звоном. — Я ничего не могу, — проговорила она и спрятала «кулоны» под свитером. — Если он не выйдет из эльфийской тюрьмы, то будет в ней сидеть, стало быть, не вернет свое королевство. Но он будет жить, хоть и сгниет там от тоски. Если он выйдет из эльфийской тюрьмы, — а он выйдет, ловкого хоббита никто не отменял, — то я должна буду решить, отдавать ему этот ключ или нет. Если не отдам или вообще выброшу, то он не пойдет возвращать свое королевство, как изначально уверенно не шел, пока у него не было этого ключа, а следовательно, он королевство не вернет. И останется жить, просто история повернется иначе. Может быть, он ее даже как-нибудь повернет и вывернет, и тогда мы будем вместе, друг с другом. Он сможет со мной жить, пить, есть и трахаться. Он тогда будет жить и, может быть, будет даже сто раз счастлив. — Но? — Но уважать себя не будет и на сотую долю своего понятия о чести, потому что будет все время помнить, что он не дошел. Разве же я могу позволить себе сделать его счастливым, но ничтожным?.. — она вздохнула и провела рукой по лицу. — Если же я отдам ему ключ, то он войдет в свое королевство, проснется дракон, погибнет Эсгарот, случится великая битва, и после нее он не будет жить. Фикс долго молчала. Ей ужасно не хотелось говорить то, о чем она думала после всего сказанного, но не думать она не могла, и в какую-то минуту ее мысли стали сильнее ее желания отмолчаться. Она решила, что разрозненные и кое-как складывающиеся в сложную картинку обрывки ее знания и понимания этого мира требуют уже какого-то описания. Пониманием надо было начать делиться хоть каким-то и вслух. — Выходит, Лорик, если ты отдашь ему этот ключ, он пойдет дальше и тогда умрет, потому что в самом его походе к Горе, в самой сути его жизни — его же гибель? — Да. Выходит. — И ты отдашь? Ты поведешь его на смерть из уважения к нему или оставишь в живых из любви?.. Чего ты сама хочешь? — Выходит, Юля, при таких условностях и ограничениях, с которыми я постоянно сталкиваюсь, совершенно не важно, чего я хочу. Этот ключ тем, что оказался у меня в руках, лишил меня всех моих намерений, а их я тоже пересмотрела. Да, теперь я могла бы сказать, что хочу другого, а вовсе не того, что заявляла на своей кухне неизвестное пространство и время назад. Но мое желание не станет причиной того, что он выживет, даже несмотря на то, что ты недавно предлагала мне это желание выразить. А решение, возвращать ли ему ключ — станет. И именно это решение я не могу принять. Не хочу возвращать, потому что тогда все будет так, как должно быть. Но не могу себе позволить поступить даже так, как не хочу. Я вообще ничего не могу… У нас говорят «Ваше мнение всем интересно, но никого не волнует», но неужели нельзя иначе?.. Она опустила голову: — Что же ты не споришь со мной, Юля? Почему не говоришь, вот — нынче все выходит так, как бы хотела ты, и, в конце концов, твоя правда и желание всех наделить жизнью получили очень неплохой шанс воплотиться? Правда, этот шанс в руках твоего оппонента, но почему же ты не споришь и не пытаешься отобрать шанс, воспользоваться сама?.. Не хочешь? Тогда давай, убеди меня, скажи, как будет человечней, романтичней и любвеобильней поступить! Намереваясь спросить: «Лорик, ты все это чувствуешь, обо всем этом думаешь, на всех них смотришь и все еще держишься?», Фикс, тем не менее, подняла руку и зажала себе рот, чтобы не пискнуть. Она, совершенно растерявшись, не знала что сказать, как помочь, чем поддержать и очень побоялась ответственности, представшей перед ней во всей своей необъятной величине. «Я не знаю, я не знаю, я не знаю», — пульсом билось у нее в голове и очень хотелось, чтобы сейчас, по необъяснимым и волшебным причинам из темноты вышел бы Двалин. Рядом с ним было надежно и спокойно. Он защитил бы ее, поддержал, просто взял бы за руку и задвинул за спину, подальше от всех проблем и опасностей, перед которыми вставали те, кто умел брать, принимать, отвечать и решать. Опять не дождавшись ни совета, ни поддержки, ни даже упрека, Филеас почувствовала, как горькое отчаяние переполнило ее и, чтобы не поддаться и прогнать его злостью, она с силой пнула камень у обрыва, сбросив в реку хотя бы его. — Черт возьми! — закричала она вверх, сжав руки в кулаки. — Да что же это я собираю всеми этими одиночными забегами, вызванными орлами, вернувшимися секирами, оставленным отрядом… ключом этим проклятым?! Своим криком она спугнула с дерева на противоположном берегу несколько птиц. Фикс, проследив за черными точками на темном небе, опустила руку и шепотом сказала подруге в спину: — Канон, Лорик. Ты собираешь канон. Шум близкой реки перекрыл тихие слова. Филеас не обернулась и даже не вздрогнула, продолжая смотреть в не менее злое, чем она, ночное небо над Лихим лесом. Возможно, подумала Фикс, что мир иногда не только говорит чьими-то голосами, но и нарочно приглушает их, чтобы чему-то, в себе происходящему, не мешать или кого-то не добивать на поражение. Приняв эту мысль за важную, нужную и своевременную, она не стала ничего повторять громче.