Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Люди, при всей склонности к свободе, своеобразно предрасположены к тупикам и часто стараются построить свою жизнь так, чтобы она состояла из стен и ограждений — жесткие рамки, строгие правила, прочные мнения. Люди даже проживать любят на маленьких ограниченных со всех сторон территориях, но желательно в окружении множества себе подобных. В тесном соседстве человеку удобней и проще отгораживаться от других людей: не требуется никуда ходить за поводами для нелюбви к ближнему или для любви к себе. Тяга людей к тупикам распространяется на любое пространство: физическое, душевное или жизненное. Эта тяга часто выдает поворот судьбы за тупик — какая-либо ситуация охотно именуется человеком безвыходной, хотя она является тяжелой и не более. Особенно легко человеку оказаться в том, что он посчитает тупиком, если он в чем-то совсем запутался, если сложившиеся обстоятельства или мысли человека о них становятся преградами к тому, что и без запутывания найти или понять было весьма сложно. Осознав себя в тупике, какой-то человек отчаивается, опускает руки; другой, наоборот, загорается желанием выбраться. Выбраться из тупика можно, хотя, скорее всего, будет казаться, что нельзя. Можно вспомнить, что выход находится там же, где и вход, развернуться, выбежать и начать все заново с того поворота, который завел в тупик. Можно проявить себя сильным и начать пробивать дорогу, ломая стены; опасно, есть риск покалечиться, но можно и выйти к совершенно другому воздуху жизни, к иному свету, в другие пространства. В отдельно взятой стране в какой-то момент стало популярно мнение, будто выход из тупика связан с внешней помощью, как обычно показывали в остросюжетных кинофильмах заокеанных соседей. Герою, очутившемуся в тупике, кто-то сбрасывал веревку, — и вот доступен путь по стене наверх; кто-то открывал ранее запертую дверь, — и есть возможность скрыться от врага в убежище; кто-то появлялся за спиной у преследователя, — и жизнь героя больше не подвергается прежней опасности. В любом случае, из тупика можно было выйти за счет кого-то. Это мнение своей привлекательностью и обманчивостью изрядно подпортило умы жителей и без того разваливающейся страны, ведь помимо склонности к тупикам, у человека еще есть склонность надеяться на чужую помощь. В сумме эти склонности могут оказать крайне разрушительное влияние не только на сознание, но и на жизнь человека. Ведь постоянно думать, что ты в безвыходном положении, но обязательно и скоро придет тот, кто тебя вытащит, — это одно из самых расхолаживающих и уныло-бездеятельных мышлений, которые только может породить собой многогранная человеческая личность. Многие свободные в своем выборе люди выбирают тупики и живут в них, не меняясь сами и не меняя ничего вокруг. Стоило бы признать этот образ жизни и мыслей неверным и даже опасным, но у него есть положительная сторона: такие тупики уже заняты и обжиты, значит, новым людям не будет в них заскорузлого места. Разве же нельзя считать пользой, когда один человек личным примером или традиционным рассказом на кухне «как он дошел до жизни такой» покажет, что какое-то положение или мышление есть тупик и в него заходить не следует, там нет ничего хорошего? Обитатели тупиков важны так же, как предупреждающие дорожные знаки, и те, кто выкорчевывают их, борясь с тупиковыми людьми, пользы приносят немного или же она сомнительна. Такие борцы, окруженные стенами заблуждений, тоже находятся в своих тупиках на больших пространствах иллюзий. Критический взгляд на мир позволяет относиться к тупикам спокойнее; понимание ничего-не-вечности дарит умиротворение вместе с надеждой. Человек может осознать, что нет необходимости сейчас ломать или выкорчевывать то, что позже разрушится самостоятельно. Безысходность обманчива и непрочна, и, как ни странно, она тесно связана с актуальностью. «Тупик сейчас и навечно» обычно так только выглядит. Со временем положение может устареть само по себе, обступившие стены разрушатся, появится выход. В некоторых случаях, чтобы выбраться из тупика, достаточно просто подождать, пока он исчезнет. В ожидании можно занять себя попыткой подумать о возникшей ситуации и ее причинах: человек, сумевший разобраться в положении, поймет проблемы, в нем возникшие, а сумевший разобраться в себе, найдет выход из тупика собственного сознания и миропонимания. Почти все разбирательства и перевороты происходят или в тупиках, или на остановках. На разбирательства требуется время, оно всегда трудное; в тупиковом омуте времени можно встретить тех, кто существует без надежды, без движения и не верит в пользу своих действий, и тех, кто не хочет смиряться с безысходностью, кто видит ее призрачной или временной. Однако сама безысходность обманчива настолько, что может быть гораздо прочнее, чем людское о ней представление и к ней отношение. Порой как бы ни хотелось надеяться на то, что выход есть, приходится смириться, что выхода нет. Смирением перед безысходностью можно было бы объяснить то, что люди могут жить в таких тупиковых местах, каким предстал Эсгарот перед двумя путешественницами. Когда они, следующим после ночевки в лесу днем, издалека увидели Озерный Город, показавшийся им издалека по строгим линиям даже красивым, то решили, что все будет хорошо — ведь они дошли. Когда спустились с пологой скалы, миновали сырой берег и вышли к длинному узкому мосту, соединяющему землю с Городом-на-Воде, когда увидели первые метры щербатого настила, они еще надеялись, что все будет неплохо — ведь в этих землях у них пока не появилось повода для опасений. Но когда подошли по скрипучим, местами прогнившим доскам к главным воротам, когда осмотрелись, то поняли, что этот мир, в этой его части, застрял где-то между безысходностью и катастрофой. То ли грязь родилась раньше Эсгарота, то ли просто в городском образе жизни не была предусмотрена уборка и чистка территории, но девушкам показалось, будто они очутились теплым летним понедельником в самом центре мусорного контейнера, стоящего во дворе с пятью многоэтажками, а за выходные мусоровоз не приезжал. Они задержались перед входной аркой ворот в конце длинного моста, пытаясь привыкнуть к запаху, ранее не встречаемому ни в одном месте. Только Фикс могла похвастаться опытом пребывания в пещерах гоблинов в Мглистых Горах, но и она сейчас сказала бы, что там дышалось лучше. Воняло жутко, ветра не было. Тяжелый воздух, проникая в легкие, выстилал горло и грудь изнутри чем-то, что немедленно хотелось выплюнуть и не подпускать новую порцию, но кисловатый острый дух с каждым вдохом настойчиво влезал в нос. Настилы под ногами казались не сколоченными из досок, а спрессованными из мусора и облитыми помоями. Шагать приходилось по опасной скользкой сырости и надеяться, что не упадешь. По всей вероятности, девушкам еще повезло с погодой — сухой и прохладной. Что творится в Эсгароте в жару, в туман или в наводнение не хотелось даже воображать. Стражник у открытых ворот сонно и вяло приподнял край большого шлема и поинтересовался личностями. Филеас, почти не размыкая губ, бросила, что они к родственникам прибыли на зимовку. Стражник не спросил документов, не потребовал денег. Только перевалился на другую ногу и буркнул что-то очень похожее на «Понаехали». Людей у ворот было немного. Все тот же стражник, одноглазый нищий в лохмотьях и еще трое угрюмых мужчин, которые играли в кости за коротким столом, не обращая ни на кого внимания. Издалека доносился гул множества голосов, словно бы проходил митинг или парад, но за вставшими плотной стеной темными двухэтажными домами было решительно ничего не разобрать. Далеко не во всех окнах присутствовали стекла. Многие дома скалились щербинами пустых проемов и широкими прорехами бревенчатых стен. Из одного, на вид самого брошенного, тянулась в небо ниточка дыма. Занавески в некоторых окнах, свешиваясь наружу, плавно переходили в заросли старой пакли, больше похожей на водоросли, опутавшие утонувший корабль, чем на средство утепления жилого дома. Края настилов у канала, находящегося справа от ворот, выглядели так, словно зубастое чудовище всплыло и попыталось погрызть и поцарапать доски. У самих ворот имелось только три большие петли. Одна створка, похоже, даже не закрывалась. Если бы девушек сейчас кто-нибудь спросил об их впечатлении или они решили бы поговорить обстоятельно друг с другом, то пришли бы к общему мнению, что легендарный Эсгарот напоминает им постреволюционную коммуналку, устроенную в доме, требующем капитального ремонта. — Кажется, я поняла основной принцип устройства Средиземья, — проговорила Филеас. — Тут чем восточнее, тем хуже. Фикс взирала на все с ужасом человека, привыкшего к условиям, которые он считает обязательными минимальными для всех разумных, и в эти условия входит чистота. Ей никогда не выпадало жить в коммунальной квартире да еще так, чтобы с неблагополучными соседями, поэтому ее нынешнее столкновение с грязью прошло более трагично, чем у Филеас, у которой был такой опыт из детства, и хотя нынешней неприязни он ей не уменьшал, но закалка сработала. Филеас встряхнулась и собралась первой: — Юля, улыбайся. Мы идем искать приют. Ты глазастая. Высмотри нам какого-нибудь лодочника поумнее. — Почему лодочника? — В городе всё всегда знают бабушки с семечками и извозчики. А в озерном городе — это лодочники. Нам нужен трактир желательно с честным хозяином. Вот лодочник нас и отвезет, надо лишь правильно попросить. Только выбери такого, с глазами умными, а не хитрыми. Хитрый привезет нас к жадному, а умный — к тому, кому мы сами пригодимся. — Побоюсь спросить, чем. — Побойся. И осмотрись. А я разберусь с тем, что ты насмотришь. Фикс покрутила головой, поежилась от крайне несимпатичного вида трех игроков в кости и предложила пройтись дальше. Трудно выбирать лодочников, когда вокруг нет ни одного. Осторожно ступая по скользким настилам, девушки двинулись вперед и протиснулись в узкий проход между двумя домами. Сразу за ними плескалась мутная вода широкого канала, и Фикс едва не свалилась, но удержалась за подругу, которая успела отступить и прижаться к деревянному углу. — Как они тут ходят-то? — охнула Филеас. — По суше — шаг за шагом, а тут что? Плюх за плюхом? — Они тут плавают, Лорик, а не ходят. Вон смотри, как раз пять лодок вместе. Не стоянка такси, конечно, но зачем-то они собрались… Невдалеке действительно покачивались на мелких волнах полдесятка темных лодок. Четверо лодочников в них выглядели так, будто бы они сошли с полотна средневекового художника, рисующего людские пороки во времена, когда у него была творческая депрессия. Все они галдели наперебой, но предмет ругани был непонятен. Пятый, в большой шляпе, с отрезанными спереди полями, держался чуть в стороне. В галдеже участия не принимал, пытался прикурить тонкую трубку, но спички никак не желали загораться. Он ворчал, плевался сквозь зубы, и выходило это неприятно: зубы у него присутствовали далеко не все. Двигаясь по узкой дорожке из мокрых досок вдоль стены дома, у которого со стороны этого канала на первом этаже не было окон, девушки добрались до лодочников. Оказалось, что четверо ругались о каком-то старом пророчестве, а пятый плевался на все нынешние времена. — Кого-нибудь из вас зовут Иннокентий? — громко спросила Филеас, и к ней все обернулись. — А то мы тут без проводника… Лодочники дружно замолчали, окидывая недобрыми взглядами девушек и особенно уделяя внимание их ногам в брюках. — Ельфы, чой ль? — скрипнул один. — Неушастые. Наши бабы, только одеты как по-ихнему, — ответил ему ближайший сосед из-под двух капюшонов, надвинутых на брови. — И то добро. — Эй, девки! Откуда к нам таких тощих ссылают? — рассмеялся третий и, не дождавшись ответа, принялся жестяным ковшом вычерпывать воду из своей лодки. — Заразинка какая! Я ж тебя латал! Филеас приподнялась на цыпочки и зашептала: — Юля, выбирай быстрее самого умного, не то эти болтуны договорятся до чего-нибудь… — Тогда вон тот, с трубкой, — тихо ответила Фикс. Не уточняя, почему выбор сделан именно в его пользу, и полностью доверяя мнению подруги, Филеас поправила на плечах рюкзак и прошагала по настилу до лодочника с трубкой. — В сырости только от сухого прикурить можно, — сказала она и вытащила из кармана куртки мятый коробок спичек, потрясла показательно. — На два слова. Не прогоните? — Отчего же сразу гнать? — невнятно спросил лодочник — ему очень мешало отсутствие некоторых зубов и зажатая во рту трубка. Коротко и резко дернув одним веслом, он тут же подогнал свою лодку к краю настила, по пути зацепив бортом лодку того, кто старательно выплескивал воду ковшом. Расстроившись окончательно, лодочник с ковшом окатил дерзкого водой, но ковш был почти пуст, только на срезанную шляпу и попало. Филеас сняла рюкзак, вручила его Фикс и пробралась в качающуюся лодку. — Мы только что прибыли и не знаем, что и как устроено в Водном Городе, — сказала она и чиркнула спичкой. — Расскажите нам, уважаемый, как тут прожить без неприятностей. Она, защищая огонек сложенными ладонями, протянула спичку. Лодочник наклонился, пристроил трубку и принялся жадно затягиваться, но табак тоже был сырым, и Филеас показалось, что лишь со второй спички удастся его раскурить. Однако прежде чем огонь достиг ее пальцев, показался дымок, лодочник пыхнул пару раз и отодвинулся, посверкивая глазами и посматривая поверх руки с трубкой. — Без проблем тут не живут даже мертвые, и тех течением в пучину утягивает, — сказал он, подобрев от дыма. — Нам бы миновать и смерть, и пучину, — в тон ему отозвалась Филеас и оперлась локтями на колени, показывая готовность к долгому разговору. — Тогда вам нужен дом с хорошими стенами, чтобы жить, и кое-какая охрана, чтобы не угодить в неприятности. — Дорого обходится в вашем городе и то и другое? — Зависит от того, чем платить… — он смерил ее внимательным взглядом, сплюнул за борт, присмотрелся к Фикс, прищурившись близоруко. — Вы не похожи на торговок, а караван с Юга только через месяц прибудет. И одеты так… далеко в городе не уйдете — на вас пальцем укажут… Откуда вы? Филеас не стала бы отвечать, но искать другого умного лодочника ей не хотелось. — Все верно, мы не с Юга и пришли сами, без каравана. Мы идем с Запада. Из-за Мглистых Гор. А одеты в то, чем помогли нам эльфы по пути. Без них мы в одиночку не добрались бы до Эсгарота. Без доброго совета и помощи тут нам тоже будет трудно. — Это верно, — хмыкнул лодочник. — И чем две женщины без охраны готовы платить за совет и помощь? Работу будете искать? Ею потом и расплачиваться? — Мы можем заплатить деньгами. Но немного. В соседней лодке, при упоминании о деньгах, лодочник с ковшом замер, забыв выплеснуть воду. Собеседник Филеас, перегнал трубку в другой угол рта и грубо сказал в его сторону: — Черпай, а то опять потонешь, дырявая твоя доска!.. Затем поправил на голове подрезанную шляпу и дернул подбородком в сторону Фикс: — Зови вторую. Отвезу я вас в место одно. Хорошее, не зыркай и не хмурься. Крыша и охрана будет. А уже хозяйка расскажет, как тут по-женски без неприятностей живут… По дороге, в каналах, кроме мусора, им встретились еще две низко сидящие лодки с хмурыми рыбаками неопределенного пола, а на узком мосту, проплывая под которым они пригнулись, стояли два стражника и лениво перебрасывались грубоватыми шутками. Лодочник спокойно и методично взмахивал веслами, часто оборачиваясь назад, но в его движениях не ощущалось никакого волнения. Эта его привычка давала понять, что обычно каналы больше заполнены лодками и часто случаются столкновения. — Сегодня в городе какое-то событие? — спросила Филеас. — Чем нынешний день отличается от вчерашнего? — Как всегда, — буркнул лодочник, — бургомистр сообщает о новом налоге. Его слушают. Никому не нравится, но все идут к ратуше. — А вы почему не со всеми? — Какой толк ходить за новостью о налоге, если налог сам меня найдет? Стало окончательно ясно, что Фикс не ошиблась в выборе проводника — дураком он точно не был. Их цель располагалась неподалеку от ворот — девушки даже не успели посмотреть город. Только косились на черные блестящие сваи, мимо которых проплывали, да поглядывали вверх на дома с маленькими окнами. На стенах двухэтажного дома, на который махнул рукой лодочник, показывая, что они приплыли, не висело никаких опознавательных знаков — табличек с названием или досок с видами предоставляемых услуг. — Уважаемый, где мы? — спросила Филеас, когда лодка бортом стукнулась о низкий причал. — На трактир не похоже. — В трактире вас обдерут и должны останетесь не только в городскую казну, — проворчал лодочник, крепя веревку к столбику на причале. — Тут одна вдова живет. Комнаты внаем есть, но проходимцы разные… — он кашлянул. — Короче, если сговоритесь о цене и условиях, всем хорошо будет. — И вам? — А я что, не живой, что ли? — хмыкнул он и вылез на причал, откуда помог подняться из лодки сначала Фикс, затем принял рюкзаки и подал руку Филеас. Никто из девушек не заметил, как на причале появился мальчишка и принялся крутиться возле рюкзаков, которые Фикс положила на доски. Стоило ей только отвернуться, как пацан ловко резанул крепеж у свернутой в трубку туристической пенки — она привлекла его своей яркостью, и потому он решил, будто она ценная. Лодочник увидел воришку, бросил Филеас, едва не отправив ее обратно в лодку, а то и в воду, и гаркнул на полканала: — Зараза мелкая! А ну стоять! Мальчишка улепетнул по причалу. Возле дома он споткнулся, Фикс дернулась было за ним. Он тут же вскочил и, прижимая к животу добычу, исчез в щели между домами. — Ну что ж такое! — Фикс расстроенно всплеснула руками. — Как же мы теперь без нее? — Так же, как без посоха с фонарем — проживем, — сказала Филеас, подходя к подруге и приобнимая ее за плечи. — Жалко, не то слово. Но мы ее не вернем, даже если этот пацан нам сам под ноги свалится. — Сразу видно, вы не местные, — проговорил лодочник, кривясь с досады, и стало ясно, что он огорчен вместе с ними. — Кто ж свое из рук выпускает? Фикс наклонилась и потрепала кончиками пальцев срезанные веревки. Вздохнула и, мысленно ругая себя за оплошность, вскинула свой рюкзак на плечо. — Надеюсь, уважаемый, у этой вдовы нам не придется спать в обнимку, чтобы нас друг у друга не украли? — хмуро спросила Филеас. — У нее ничего не грозит ни вашим жизням, ни вашим вещам. А в других местах — другие люди. — Чья она вдова? — поинтересовалась Фикс, пристально рассматривая тихий дом. — Одного из прежних начальников городской стражи. — Одного из… Что, часто мрут и меняются? — хмыкнула Филеас. — Не советую задавать такие вопросы, — немедленно отозвался лодочник, — особенно под этой крышей. Не то неприятностей вам не миновать даже здесь. Фикс наклонилась и быстро прошептала: — Лорик, не кусайся. Не то со страха не сумеешь договориться с хозяйкой. Ответом ей был злой взгляд и глубокий вдох-выдох. — Я разберусь и договорюсь, — сказала Филеас уже спокойнее и миролюбивее и, вскинув рюкзак, первой направилась к дому без вывесок… В доме было сумрачно, пахло сыростью и рыбой. Хозяйка оказалась крепкой женщиной, в серой юбке, с заляпанным фартуком и с плотно закрученным вязаным шарфом на голове. Из середины мотка, прямо на макушке торчал толстый пучок поседевших волос. Лицом она была моложава, но вот круги под глазами, цветом близкие к ее юбке, портили все впечатление. Гости застали ее за разделкой крупной рыбины. — Мирд, я привел тебе постояльцев! — объявил с порога лодочник. Хозяйка Мирд вытерла руки фартуком, отчего к пятнам на нем добавились круглые чешуйки. Фикс не сдержалась и поморщилась. Для нее чистота мыслей была неразделима с чистотой рук, и хоть многое в людях, с которыми она сталкивалась, противоречило этому утверждению, но спокойно смотреть на неаккуратность или не замечать грязь она не умела. Для того чтобы поверить в доброту человека, скверно выглядящего, ей приходилось прилагать усилия и убеждать себя, что человек добрый, ну вот просто небрежный. — Постояльцев? — недоверчиво переспросила хозяйка, внимательно рассматривая девушек; при виде брюк глаза ее сузились, блеснули недоверием. — Девушки? Одни, без сопровождения, в Эсгароте? — Мы не местные, — сказала Филеас. — Потому не пуганые. И потому без сопровождения. — И чего вы хотите? «Начнешь просить — начнет торговаться, — подумала Филеас, ответно разглядывая недоверчивую, как и она сама, хозяйку. — Лучше сразу начать торговаться, чего время тянуть?» — За крышу, еду и добрый совет мы готовы расплатиться деньгами, уважаемая Мирд, — начала она, глядя, как лодочник присаживается у железной печки, чтобы вытащить уголек и раскурить погасшую трубку. — Эсгарот — торговый город, — сказала Мирд, — но деньги здесь редкость в руках горожан. А ежели вы еще и не местные, то цен на крышу и еду не знаете. Как же вы намерены расплачиваться? Филеас улыбнулась и стащила с плеча рюкзак: — За то, что уважаемый лодочник — не знаю его почтенного имени — привез нас в ваш дом, вы скажете ему спасибо, какое пожелаете. А расплатимся мы так, чтобы и вас в накладе не оставить. — Нет у лентяев почтенного имени, — буркнула Мирд и, подхватив полотенце со стола, сильным движением хлопнула им лодочника по спине. Тот охнул от неожиданного удара, но с корточек не упал. Филеас тем временем достала из кармана куртки небольшой мешочек из мягкой кожи. Звякнуло гномье серебро, когда-то в Мглистых Горах выигранное ею у попутчиков. Серебра в этом мешочке было половина того, что она тогда получила от Глоина. Остальное пряталось в других местах. На стол высыпалась дюжина светло-серых монет. Глаза хозяйки изрядно округлились. Лодочник у печки встал на ноги. — Какое сегодня число? — спросила Филеас, переводя взгляд с одного эсгаротца на другого. — Первое в первом месяце осени, — сказала хозяйка. — Вы их считаете, но не называете, что ли? — охнула Фикс, присевшая на лавку у входа. — А как же названия? — Не начинай про устройство, — бросила Филеас через плечо и вернулась к Мирд: — Нам нужен приют не на всю жизнь. Возможно, на всю осень, но, скорее всего, мы уедем раньше — пока точно нельзя сказать. Хватит ли этих денег, чтобы мы с сестрой не нуждались в вашем доме в том, в чем может нуждаться живой человек, или мы можем рассчитывать только на один ужин? Хозяйка посмотрела на лежащие на столе деньги, вздохнула: — В центральных трактирах у вас забрали бы все и выставили за дверь через три дня. Вы удачливые, ежели встретили Брайана, да и я еще соображаю, что сколько стоит. Беру с вас вперед за десять недель. Коротким блестящим от рыбы пальцем она по очереди придвинула к себе десять монет: — Будет дольше — сторгуемся. Ежели не уживемся — верну положенное. Беру так, чтобы и вы сыты были, и я не в убытке. Одна комната на двоих, но кровати там две. Обед и ужин подам, как себе. Может, вы к другому привыкли, но с голоду умереть не дам. Ежели пошиковать хотите… — Не хотим, — быстро ответила Филеас. — Между порядочным человеком и шелковой подушкой я выберу не подушку. — А я могу и помочь чем-нибудь по хозяйству, — подала голос Фикс. — Мы в состоянии себя обслужить, вы не думайте. — Вот, видишь Мирд! — улыбнулся лодочник. — Эти еще и рукастые. — Прошлые тоже рукастые были, так я им те руки, — недовольно сказала хозяйка и снова огрела Брайана полотенцем, на этот раз по плечу… Постояльцы у Мирд бывали. На что-то и как-то все-таки приходилось жить: никаких пособий вдовам не предусматривалось, иных доходов, кроме сдачи жилья, она себе позволить не могла без ущерба для здоровья и чести. Разве только менялась с соседями и знакомыми разными продуктами и вещами — в Эсгароте раскинул свою сеть бартер. Однако Мирд мало с жильцами везло: бывали и те, кто много обещал, но не платил ничем — ни озерной рыбой, ни привозимой с берега мукой, ни помощью в хозяйстве с тем, что требовало мужской силы. Как она за первым ужином рассказала новеньким, предыдущих трех жильцов она сама не выдержала и выгнала, не дожидаясь ничего хорошего. Они совершенно не следили за руками. — Не мыли? — уточнила Фикс. — Распускали. Норовили ими залезть куда не следовало и прихватить не свое, — ворчливо отозвалась хозяйка. — Как я понимаю, принцип «Свое не отдам, на чужое не претендую» не в большой чести у эсгаротцев, — подала ленивый голос Филеас, после сытной горячей еды перебравшаяся к камину, где разомлела домашним котом. — В большой чести у нас то, ради чего вам юбки надо раздобыть. И не выходить на улицу без сопровождения. — Про юбки понятно, не первый раз сталкиваемся с непониманием наших национальных костюмов, — сказала Филеас, взбадриваясь на новую информацию. — А сопровождение зачем? Статус? Мирд помолчала, подбирая слова. Сложно бывает объяснить кому-то стороннему то, чем ты живешь и о чем не задумываешься. — Представьте себе, что всюду крысы. У крыс нет совести, но они не глупы, — заговорила она. — Ежели кусок хлеба лежит неосторожно и не охраняется, то крыса возьмет его без преград. Но ежели у хлеба стоит ловушка, то уже не каждая крыса посмеет подойти. Она понимает, что быстрее попадется, чем поживится. И ежели вы выйдете в город одни, в этом виде и с деньгами… Она грустно вздохнула, пододвигая к внимательно слушающей Фикс кружку горячего чая. — Когда-то у нас был порядок на улицах города, стража делала свою работу. Но сейчас каждый сам за себя, и иные — за других. У многих людей ничего нет, кроме бедности, а хлеб нужен всякий, заработанный или взятый. — Деньги горожан, стало быть, в казне, — произнесла Филеас задумчиво, — а казна у бургомистра. Поэтому монеты тут более ценны, чем в других местах… И если полный пансион на двоих на почти три месяца стоит десять монет серебром, то выходит ли, что на две монеты мы с сестрой можем и одеться по-местному, и охрану себе нанять? — И еще останется, ежели я попрошу Брайана вас отвозить куда скажете, а ваше серебро удачно на медь поменять. Есть у него знакомый, обманывает только по мелочи, а это, считай, сама честность. Не ходите в одиночку и не платите сами. У нас это не принято. Сегодня отдохнете, выспитесь. Завтра мы скажем этому лентяю, чтобы он отправился к портному. Он принесет вам платья. — А как быть с обувью? — поинтересовалась Фикс и повернулась к Филеас, перехватив ее удивленно-вопросительный взгляд. — У меня, кажется, один сапог на грани развала. — Потом сможете выходить, — успокоила ее Мирд. — На одно серебро, конечно, и две сафьяновые пары можно купить, ежели вы сапогами покрасоваться захотите. Но и дешевле хорошая обувь есть, и крепче. Что понадобится, будете выбирать у сапожников и договариваться, а Брайан пусть платит за вас. Свой медяк он получит за услуги, не сомневайтесь. — Но свои деньги мы должны отдать ему, — продолжила Филеас, все еще недовольная тем обстоятельством, что контроль ее кошелька вынужденно передавался чужому человеку. — Про женщин, у каких в руках есть деньги, говорят «оплаченные женщины» и ведут себя с ними по названию. Вы у нас проездом, но зачем вам даже временные неприятности? — Странные финансовые порядки в исконно торговом городе, но нам не нужны никакие неприятности. Ваши советы нам сейчас проще принять, чем отринуть и жить по своим представлениям о правах женщин, — согласилась Филеас. — Мы можем вообще не выходить из вашего дома, уважаемая Мирд. У нас нет дел в Эсгароте. Мы здесь, чтобы ждать. Она зевнула и повернулась к огню в камине… Первую неделю все шло гладко. Каждая из девушек живо интересовалась всем, что на ее взгляд было полезно изучить: Филеас довольно подробно расспрашивала хозяйку об устройстве города и о порядках в нем, Фикс тем временем исследовала дом и быт. По тому, как жилось в Эсгароте, можно было сказать, что им правят цыгане, впавшие в апатию. Налоговая система Города-на-Воде не имела закономерности и не постигалась никаким умом. Разрешения на ловлю рыбы меняли свои формы и требования каждую неделю в зависимости от настроения любого из представителей Городского Совета. Иногда стража, под предлогом того, что работать надо только на воде, пинками и тычками копий прогоняла с дощатых мостовых людей, выкрикивающих предложения о своих услугах. Порядки, порой откровенно безобразные, часто противоречили друг другу. Например, нельзя было ходить по настилам пешком тому, у кого имелась плоскодонка, способная плавать даже в самых узких каналах, а владельцам лодок меньше баркаса разрешалось приставать только к длинным причалам и уже оттуда доходить до линии домов — это при том, что иногда к нужному дому подобраться можно было только пешком по настилам и мостам. Еще к опущенным к самой воде ступенькам подплывать разрешалось только грузовым лодкам, но такие ступеньки должны были иметься у каждого дома, вне зависимости от того, принимают ли какой груз его хозяева или нет. Горожанам от такого правления не приходилось испытывать ничего, кроме бед, но путей в любую лучшую жизнь найти было сложно. Иногда, когда народное волнение всплескивалось из-за очередной новости, обещающей голодную жизнь, с надеждой вздыхали, что радость подарить может только древнее пророчество о возвращении в озерные края гномов, а то соседство с эльфами за годы так никакой выгоды и не принесло. Филеас слушала все это и еще многое другое несколько дней, пока окончательно не поверила, что проще не выходить из дома грубоватой, но честной вдовы, чем пытаться понять — где ходить, как ходить и почему все время ходить не так. Через несколько дней от их заселения у Мирд полубеззубый лодочник Брайан принес им, согласно снятым хозяйкой меркам, от портного два простых серых платья из толстой шерсти и пару коричневых платков. Теперь можно было спокойно и безопасно показываться на улицах. «И даже на рынке», — заговорщицки с придыханием добавила Мирд. Брайан же в обмен на одну серебряную монету выгреб из кармана горсть кривых медяков и ссыпал их на стол перед девушками. Горка выглядела внушительно. Фикс посмотрела на нее удрученно и шепотом сказала, склонившись к уху подруги: — Если финансовую систему Эсгарота, как и кривую речку, придумала тоже ты, Лорик, то я побоюсь спрашивать про то, по какому курсу тут идет серебро к меди. — По выгодному, — тихо ответила ей Филеас и деловито сгребла со стола монетки, оставив одну для лодочника, но этот медяк тут же очутился в ладони вездесущей Мирд. — Ты мне должен, лентяй, — сказала она, пряча монету в складки закрученного на голове шарфа. Брайан не спорил, но по его лицу было видно, с каким усилием он пытается понять, за что он должен и когда успел. Потом хмыкнул: — Ну, раз долги мои усохли, то я не в накладе. За что исправно получил полотенцем… Не желая тратить время, Фикс с исследовательским и практичным интересом пыталась разобраться в домашнем хозяйстве. У Мирд оно занимало немалое место — дом на два этажа, общим числом восемь комнат. Дом имел разные входы с соседних каналов. У его стен всегда стояли багры и весла, на них мокла под дождем и сохла на ветру неизменная и неиспользуемая длиннющая сеть. При этом никакой лодки у вдовы начальника городской стражи не имелось. О причинах этого ограничения девушки не спрашивали, однако стали понимать ценность Брайана. Такого рода поручители при женщинах, не имеющих своего транспортного средства или ведущих скромный образ жизни, в Эсгароте были решительно необходимы. Они не являлись прислугой, но находились в доле ко всем тем делам, какие совершать честной женщине считалось непристойным. Освоив, как растапливают печь и камин в большой кухне-гостиной на первом этаже, а также научившись ловко перекидывать чугунные кольца на плите, которые требовалось сопоставлять по тому, какой котел грелся и для чего, Фикс взяла на себя обязанности следить за всеми очагами в доме. В пустующих комнатах она старательно законопатила щели в окнах полученной от Мирд паклей, в жилых — их и хозяйской — приглядывала за двумя железными печками, обложенными круглыми камнями для сохранения тепла. Еще она помогала Мирд на кухне, где в первую очередь старательно перемыла все, что, в силу не особой аккуратности хозяйки, грязным существовало долго — посуду и столовые приборы. Замечания хозяйки, что девушки слишком часто сами моются и чистят то, что чистить нет смысла, ведь оно быстро пачкается, Фикс старательно пропускала мимо ушей. Знакомство с домом и бытом не обошлось без потрясений. Весьма неприятным открытием стало для Фикс устройство того, что можно было бы обозвать водоснабжением и канализацией. Иными словами — от круговорота озерной воды в городе ее изрядно передернуло, а по бледному лицу в момент полного и окончательного осознания стало очевидно, что и до тошноты недалеко. На ее предобморочное состояние Филеас поспешила принять меры. Из походной треноги, на которой они в пути готовили еду, и трех плотных тряпок, растянутых тремя уровнями, она соорудила очистную систему самого примитивного вида — с песком и углем — чем сумела вернуть в Фикс желание как-то пользоваться местной водой. — Больше очищение и дольше кипячение, Юля, и все, от чего у тебя желудок к нёбу рвется, умрет и не выживет, — улыбнулась она, когда после первой очистки в стеклянный стакан с нижней тряпки натекла совершенно прозрачная вода. — Ну, хочешь, я еще один слой сделаю, с активированным углем? — Хочу. — Но у нас его очень немного. — Все равно хочу. Мы тут ненадолго, ты сама говорила, что в Эсгароте должно закончиться наше пребывание в этом мире. А мне, знаешь, что-то не хочется закончиться раньше от какой-нибудь холеры. — Тебе стоило бы быть внимательной больше, чем подозрительной. Не все так страшно в местной воде. Пищевые отходы тут же в каналах подъедает рыба, непищевые — уносит течением. Ничего не застаивается. — И все равно… — хмурилась Фикс и настаивала на тщательной очистке. А в идею о том, что для обеззараживания можно еще и йода капнуть, она вцепилась клещами. Филеас пришлось доставать и йод, хоть его тоже была не бесконечность. Время умерило брезгливость у Фикс. Постепенно она успокоилась и стала гораздо проще относиться к тому, от чего недавно готовилась упасть в обморок. Освоить быт запущенного Эсгарота и устроить в нем островок почище и поуютнее у нее получалось неплохо. Она почти перестала задумываться над тем, где что взять и куда потом что вылить. Уже через месяц она управлялась с хозяйством без электричества так же ловко, как Двалин управлялся со своими топорами. О нем Фикс часто думала, но вслух не упоминала — брала пример с Филеас. Та ни словом не обмолвилась ни об одном из гномов, даже когда девушки оставались вечером и ночью вдвоем. Подслушать их не могли, но ни у одной не возникало желания заговорить первой. Каждая опасалась чего-то, что объяснить было сложно. Обе ждали, у обеих в душе нарастало напряжение, и толкались невысказанные мысли и чувства. Особенно противно кусалась тоска. Приближалось похолодание, хотя дни стояли приятные тем, что были недождливые. Вода в каналах, покрытая мурашками ряби, текла темная, готовая отразить снижающееся осеннее небо. Из-за постоянного мусора на поверхности отражение могло не состояться. Из-за этого же мусора, от которого воняло особенно сильно в безветренные дни, Филеас перестала выходить на причал возле дома Мирд, где она поначалу любила стоять и смотреть на город в любое время суток, кроме ночи. Ночью их хозяйка запрещала выходить за стены, но не объясняла своих страхов, и девушки не могли понять — реальны ли ее опасения или суеверны. Мирд пришептывала неразборчивые слова, крутила замотанной в неизменный вязаный шарф головой и говорила, что живым и здоровым на улицах ночью не место. От вони она обещала избавление, когда во втором месяце осени задуют ветра, а потом и вовсе грязь замерзнет льдом. Конечно, недоверчивая Мирд задавала вопросы. В ее представления о правильности поведения не очень хорошо укладывалось то обстоятельство, что девушки путешествовали вдвоем и без присмотра. Но ее любопытство быстро удовлетворили, выдав ей неоднократно проверенную историю о плене. Мирд хлопала глазами и ужасалась. Она быстро отбросила все свое подозрение и косые взгляды, и, сама дорисовав в воображении трудности, выпавшие похищенному человеку, окружила девушек заботой и теплотой, которыми по ее мнению не могли пресытиться те, кто оказался от дома далеко. Отвечать на их вопросы хозяйка стала с того дня гораздо охотнее, многое объясняла по нескольку раз. Филеас набрала немного информации о городе, и он ей не понравился. Фикс сориентировалась в хозяйственно-бытовом плане и тоже осталась недовольна. Ни одна из них не стала бы жалеть, покинь они Эсгарот; именно тут тяга к родному небу, чистой воде и непуганым людям начала нарастать. Интерес к Эсгароту иссяк первой у Филеас. Однажды она поняла, что сам интерес бессмысленен, если ее давнее предположение о том, что они должны исчезнуть из Озерного города так же, как когда-то оказались под Ривенделлом, верно. Город весь со всеми его жителями и особенностями вскорости должен был перестать существовать для них с Фикс. Она все чаще стала задумываться, как должно пройти возвращение, что нужно для этого сделать, если нужно сделать. Но мысли ее все чаще уходили в сторону, к тому, ради кого она хотела бы пожертвовать одним своим миром в пользу другого. Но не могла, как не могла открыто признаться в своем желании, потому что продолжала считать его тупиковым и неправильным. И об этом она тоже думала. Долгое время Филеас никак не проявляла своих тревог и волнительных ожиданий. А потом как-то ночью проснулась от старой мысли — ждать тяжело, потому что можно дождаться. Эта мысль тогда въелась ей в голову крепче, чем все пришедшие к ней на колдовской реке в Лихолесье, но те казались более правильными, хоть и плохо помнились, а эта осознавалась слишком четко, чтобы не быть коварной. С той минуты Филеас старательно убегала от всего, связанного с Эсгаротом, почти не выходила из дома и все чаще стала обращаться в памяти к уже проделанному пути, особенно к оставленному за спиной Лихолесью. Она вспоминала в подробностях свои разговоры с Фикс и ее слова обо всем, кто что думал и знал об этом мире. Последний спор на реке Лесной казался ей наиболее важным, но потом всплывали другие споры и слова. Они толкались на пьедестале, вытесняли друг друга, и каждый мог быть более значимым, чем прочие. Филеас никак не удавалось выделить ключевой спор, разговор или мысли, всегда находились еще, как бывает в детской обманчивой игре «Назови число больше». О ключе от Эребора она помнила постоянно и не засыпала без того, чтобы не согреть его в сжатом кулаке. Фикс не видела этого и ни о чем не спрашивала. Она считала молчание и невмешательство Филеас знаком того, что мир действительно одной ей доверил решение, которое нельзя было вручать двум сознаниям. Тем более, все время спорящим между собой. Сама Филеас молчала и не просила советов, при первой просьбе их не получив. Но однажды, в середине второго месяца осени, Филеас спросила у Мирд про выпивку, потому что поняла — дальше этот застой в тупике губителен для нее и для ее разума, требующего привычных методов работы с реальностью. Неважно — выдуманной ли и кем. Оказалось, Мирд сама тихонько делает настойки и часто расплачивается ими с мастеровыми, поддерживающими ее дом в жилом состоянии. «Ух, старушка-процентщица-самогонщица, — засмеялась тогда Филеас. — Если мне понравится то, что есть у вас, уважаемая Мирд, отдам то, что есть у меня. Помнится, вы хорошо отзывались об эльфийском масле. Ну? Меняемся банками?» Менялись они так удачно, что хозяйка, дойдя до пьяных слез о нелегкой женской судьбе, погрузилась в сладкий сон тут же, в кресле у камина большой кухни. Филеас как всегда держалась до последнего и даже после него. Фикс, вернувшись домой от сапожника, нашла их временные стены на прежнем месте, а вот их обитателей в состоянии одну — несознания, вторую — уныния. С порога оценив обстановку, она всплеснула руками: — Лорик, ну что ты творишь, трудная твоя душа? Ну зачем ты нашу хозяйку напоила? — А кого должна была? — невнятно отозвалась Филеас, не открывая глаз; она сидела за столом и лениво перекатывала деревянную ложку. — Здесь, как ты видишь, нет моего самого лучшего в этом мире собутыльника. Самого лучшего в этом мире всего — нет. И вообще, он далеко, и ему там плохо и скверно с приправой «не выйти». А я тут, близко. К выходу близко, но выхода тоже пока нет. И от этого мне тоже нехорошо, но меньше чем ему, и поэтому расстановка снова меняется. Фикс сбросила пальто, стащила с себя шерстяную кофту, купленную уже в Озерном Городе. Потом разулась и внимательно осмотрела сапоги. Починенные умелым сапожником, который не стал задавать вопросов о том, кто и как делал ее итальянскую обувку, а просто приладил новую толстую подошву к уже имеющейся и прибил ее маленькими гвоздиками, сапоги больше не промокали, но Фикс обнаружила на подъеме новую длинную царапину. Она зацепилась ногой за доску на причале, когда выходила из лодки Брайана. — Ну, как тебе сказочка? — язвительно спросила Филеас, подсматривающая одним глазом. — Сапожки не запачкала? — Тебе бы все издеваться. А меж тем, твои сапоги тоже было бы неплохо или починить, или вообще подобрать новые. — А я никуда не собираюсь ходить среди этой грязи и невежества. Да и они в приличном состоянии, хоть и не виде. Вернемся домой, выброшу. И еще забуду всё и всех. Ну их всех к дракону в желудочные соки! Она подняла свою кружку, но та была уже пустой, а просить у спящей Мирд новую бутылку ее настойки не представлялось возможным. Хозяйка спала крепко и похрапывала. Пучок вместе с окружением из шарфа медленно покачивался в такт ее шумному дыханию. Расстроившись, Филеас толкнула кружку, та покатилась по столу и едва не упала на пол. — Эх, скучно тут живут, без огонька… — Лорик, тебе бы не пить больше, — вздохнула Фикс и терпеливо присела за стол напротив приятельницы. — И вообще, что это ты про огонек заговорила? Что ты хочешь им сказать? — Огонек… — повторила Филеас, сама пытаясь понять суть собственных слов. — Огонек… Да нет, просто Брайан этот ваш, Харон беззубый, у меня все спички перетаскал. Утверждает, что местные сразу делают их сырыми, а наши, мол, горят. Все спрашивает, где мы такие взяли. Она вздохнула наиграно: — Надоел, сил нет. Их и так нет, а он еще и надоел. Чувствую — скоро скажу ему, откуда эти спички… Тут ведь, понимаешь, Юля, дело принципа — или спички, или мое терпение. Что-то обязательно должно закончиться раньше. Фикс протянула через стол руку, накрыла ладонью длинные пальцы Филеас и участливо произнесла: — Лорик, милая, ты бы поостереглась пить в людском обществе. Место и так неприятное, а ты, когда выпьешь, владеешь своим умом, но не собой. Мало ли кто что увидит или услышит из твоих заявлений. — Ничего нового никто не услышит, такое уж это место, — вздохнула Филеас и, освободив руку, подперла голову сжатыми кулаками: — Да, это Эсгарот, человеческое поселение. А люди устают. Иногда они устают от того, что они люди. И это все — город уставших в соответствующем состоянии… — Лорик, пожалуйста… Дойдешь до кровати или тебя донести? Она еще немного посидела неподвижно, потом, удержавшись от разглагольствований, поднялась и сказала ровно: — Ну вот, Юленька, мы и в Эсгароте. — Мы здесь уже давно. Что дальше? — А дальше… — Филеас дернула правой стороной рта, словно улыбнулась половиной беды. — А дальше нам некуда идти. Нетвердыми шагами она прошла мимо посапывающей в кресле Мирд. Даже не глянула — словно бы той и не было вовсе. Фикс вздохнула, накинула на хозяйку шерстяной плед и, убедившись, что неосторожная искорка не долетит до пледа, ушла за подругой на второй этаж, в их комнату. Сначала Фикс молчала. Но вскоре мысль о том, что неизменная привычка Филеас в пьяном состоянии описывать точную правду мира, которую потом можно было понять, заставила Фикс все-таки озвучить вопрос, давно ее мучивший и ранее пока не поднимающийся в их разговорах. Она поглядела на Филеас, сидящую на своей кровати и смотрящую в окно с распахнутыми ставнями, и спросила: — Лорик, а… как ты думаешь… нас с тобой ищут? Там. Ну… — она качнула головой, не зная куда показать. Филеас не поворачивалась, а только крутила кончик длинной косы в пальцах. Потом шмыгнула носом и произнесла: — Мир, созданный воображением, может иметь совершенно иную скорость течения времени, чем та, которая в мире создателя и владельца воображения. — Хочешь сказать, мы вернемся в другой год или в ту же минуту? — Хочу сказать, что мы слишком мало знаем, чтобы утверждать хоть какие-то временные отрезки. Сколько мы в этом мире? — Не знаю. — Это можно высчитать, — она нарочито старательно, как все делают пьяные люди, проморгалась и заговорила: — Люди ориентируются по движению солнца, мы будем ориентироваться по движению гномов. От июня в Ривенделле до октября в… ну, у них там пока еще в лихолесской тюрьме. Итого, по гномам прошло примерно четыре месяца… Она замолчала и нахмурилась, дернув себя за косу. — Много как-то выходит, у тебя волосы должны были больше отрасти… Ну да ладно, мы же сейчас считаем наше время, а не волосяное… Так вот, у нас там… — Филеас тоже неопределенно качнула головой. — Ну, дома, могло пройти как четыре века, так и четыре секунды. Мы поймем это, только когда вернемся… Надо, кстати, как-то собраться и подумать, как мы исчезнем из Эсгарота. Возможно, это все-таки должно быть похоже на ту ситуацию, в которой мы исчезли из нашего мира. Фикс, очень желающая поговорить и об этом тоже, но все ждущая нужного момента, напряглась. Теперь, когда момент сам настал, один из собеседников, собственно, главный, выглядел не самым убедительным и правильным образом, но доверять ему приходилось. — Предлагаешь что-то конкретное? — Ничего особенного, Юля, все как всегда. Можно или повторить наши посиделки на кухне, или ничего не делать вообще. Можно спорить, пить и разглагольствовать. Или просто ждать, когда наступит время уйти. И еще можно не думать, — Филеас устало потерла переносицу. — Не думать о том, что нас могут искать там, или что на нас могут рассчитывать здесь. — Возможно, нам придется рассчитывать на самих себя, если ожидание затянется или если ты вообще ошиблась, когда-то отвечая на второй вопрос… — Ты имеешь в виду «Как нам отсюда выбираться?» — Удивившись, Филеас подняла голову и тут же вспыхнула возмущением: — А с чего ты решила, Юля, что в ответе на него я ошиблась? Фикс, заслышав опасные нотки, мягко и успокоительно сказала: — Вовсе не обязательно, что ошиблась, но вдруг… Мы же так и не разобрались тогда, какое время надо считать от конца истории — книжное или киношное. Вот я и думаю, если мы застрянем в Эсгароте дольше, чем ты предполагала, то возникнет еще один из тех прошлых вопросов — «Как нам зажить тут без неприятностей?». — Предлагаешь что-то конкретное? — язвительно вернула ей Филеас. — Всего лишь небольшая готовность к неизвестному будущему. То, что ты называешь подстеленной соломкой. Я не говорю, что надо сразу действовать, но подумать-то и прикинуть наши возможности будет разумно… — Я не буду играть в трактирах! Я уже говорила про творческую основу этого мира! — А тебе и не надо, Лорик, не кусайся, — поспешила утешить ее Фикс, опасаясь пьяных скандалов, которые были для приятельницы нехарактерны, но ведь могли же и возникнуть. — Не все же время тебе в авангарде шагать. Можно и мне что-нибудь доверить. Например, ты же помнишь мое давнее увлечение астрологией и мистикой? — Помню, конечно. Ты еще тогда говорила, что каждая женщина должна быть таинственной и понимать в тайнах. — Так вот я кое-что умею такое, что выглядит убедительно, особенно для тех, кто сам не сильно грамотен. Эсгаротцы, как я успела понять, пообщавшись, довольно суеверны, однако в городе почти нет гадалок. И вот я подумала — когда у нас закончатся деньги, можно расплачиваться услугами, как все друг другу тут платят. Я могу начать говорить людям, например, что если они зажгут черную свечу в полночь, то на следующей неделе их торговые дела улучшатся. На этом можно неплохо заработать. Филеас пошире раскрыла остекленевшие глаза, но цинизма в ее крови не убавилось: — М-м? Колдовство и шарлатанство? Прекрасный вариант. И довольно прибыльный, это верно. К тому же ты действительно это умеешь. Только ты открывай свою лавочку после того, как убедишься, что жители не собираются на городской площади по воскресеньям для того, чтобы посмотреть на корчащуюся в огне ведьму. Иначе ты можешь оказаться в центре их внимания. Меня очень настораживает тот факт, что в Эсгароте нет гадалок, а суеверные есть. Неспроста, — она снова дернула ртом, но на этом все ее красноречие и выдержка закончились. — Хотя, можно гадать так, чтобы не ошибаться…. Нагадай им, Юля, гномов. Пусть уже придут. Поскорее… Потом, наклонившись вбок, она упала на кровать прямо поверх застеленного покрывала, обняла старую подушку и проговорила, поддаваясь навалившейся мути: — Они придут — и все вернется. Мы вернемся и они тоже. Ведь тот, кто идет, всегда возвращается. Он — к Горе. Ты — к мужу. А мне не стоит больше путаться и смешивать события и участников. Мне тоже надо возвращаться и выходить на свою дорогу. Фикс встала и, сняв потертое гобеленовое покрывало со своей кровати, заботливо укрыла им Филеас: — Лорик, все уже запуталось и смешалось, и я вижу, как ты мучаешься. Не думай, что не вижу. — Нет, это ты не думай, — приглушенно отозвалась Филеас. — Ты смотри, внимательно смотри, а думать буду я. Лишь бы у Мирд было еще… — Твои мысли погубят тебя. Уже губят. — Как мир, порожденный воображением, не может погубить своего создателя, так и мысли, порожденные сознанием, не могут нанести ему вреда. Ничего страшного не случится. — Лорик, ты или сопьешься, или с ума сойдешь. Филеас отогнула край покрывала и устало глянула на подругу: — Юля, ты мне гадаешь уже, что ли? Так мне не надо знать тоскливое будущее, когда я хорошо вижу унылое настоящее. Мы в Средиземье. В Эсгароте. Мы ждем момента, когда исчезнем из мира, где ты стала невестой гнома, о котором не задумывалась никогда раньше, а я не могу даже этого из-за диких условностей и ограничений, о которых тоже не имела понятия. Да я посчитаю за спасение тут сойти с ума, потому что дважды сумасшедший — это нормальный. Пить и разглагольствовать — это единственный способ держаться на сваях и возможный для нас выход, потому что он же вход. Потом она укрылась снова, и до Фикс донеслись обрывки ее бормотания о том, что было бы что бросить — можно было бы бросить, только бы понять, что бросать, зачем и в какую сторону, и еще несколько мало связных слов о шахматном короле, который самая слабая фигура на поле. В конце концов, сон все-таки одолел запутавшееся сознание и опьяненное тело. Напоследок Филеас несколько раз глубоко вздохнула, стремясь через когда-то подсказанный способ приведения себя в порядок дотянуться до того, кто подсказал ей этот способ. Но его рядом не было. И не было никого, кроме верной подруги. А та, чем больше наблюдала и понимала, тем меньше представляла ответ на такой же вопрос — что же ей делать? Она тоже кое в чем запутывалась… Кое-как Фикс устроилась в холодной постели, но уснула довольно быстро, чего от себя не ожидала. А потом ночью она резко открыла глаза, проснувшись от чего-то, что сама не поняла, но смогла бы назвать предчувствием беды. Она пошарила на тумбе в изголовье кровати, чиркнула большой местной спичкой. Свет зажженной свечи вырвал из темноты удручающую и нехорошую картину. Филеас стояла, упершись руками в наличники окна, и смотрела сквозь заляпанное стекло наружу, в ночь, лишенную даже звездного света. Казалось, она сейчас начнет биться головой в стекло или в деревянные стены. Следов опьянения уже не наблюдалось, но вот то, что рассудок не вернулся в прежнее спокойное и сдержанное русло, а, хуже того, свернул куда-то в сторону незнакомую и неприятную, было очевидно. Ее заметно потряхивало, а когда она повернулась, Фикс увидела, как ее глаза горят нездоровым огнем, а лицо совсем чужое, с кажущимися темными щеками. — У нас говорят, — начала Филеас тихим натянутым голосом, — «Если надолго оставить женщину одну, у нее заводятся Мысли, и она их Думает. В силу женских особенностей, ни к чему хорошему это не приводит». Смешно говорят, правда?.. — Лорик, ты почему не спишь? Что случилось? — Случилось?.. — переспросила Филеас, будто не ожидала услышать рядом с собой голос живого человека. — Случилось то, что не получается у меня. Ничего не получается. Я думала — напьюсь, свалюсь, забудусь, все отступит. Но нет, не могу, даже это не могу… Страх не пускает, а прогнать его некому… Я очень боюсь, Юля. Очень. Так сильно, что признаваться в страхе уже не стыдно… Обычно люди боятся того, чего не знают. А меня страшит еще и известное, ты же понимаешь, о чем я. И еще пугает то, что всю жизнь, всю свою жизнь я верила в силу правды, но почему же именно моя, а не чья-нибудь другая правда, бьет теперь меня же и хочется от нее отказаться? Может, я не столько ошиблась, сколько перепутала? Может быть, то видение на коварной реке истинно, и я не в правду верила, а в правоту? Фикс потерла ладонями лицо, взбадриваясь и прогоняя собственную настороженность. Простой жест обычно снимает напряжение души, и еще бытовое разряжает обстановку — помогло немножко и в этот раз. — На тебе уже лица нет, Лорик, щеки ввалились, — сказала она осторожно и вкрадчиво. — Лучше бы ты свою тоску заедала, чем закусывала. Мне не нравится, что ты не спишь и выглядишь, как чудовище из старой сказки. Оно будто выползло под луну, но очень разозлилось, что небо затянуто облаками. Однако, как часто бывает с теми, кто зациклен на своих мыслях, Филеас не расслышала все сказанные ей слова, а зацепилась за одно. Она наклонилась вперед и стукнулась лбом в мутное стекло небольшого окна, за которым раскинулся тихий грязный город. — Если бы, Юля, если бы… Но это не сказка. Сказка не бывает такой болезненной для того, кого не за что наказывать. Это легенда. А разве же можно к ней прикасаться чем-то иным, кроме как кончиками пальцев — и замирать… Она медленно и благоговейно положила ладонь на стекло: — Я хочу поговорить с тобой о своем прикосновении к легенде. И о том, как легенда предложила мне разделить судьбу. Я хочу поговорить, ты только слушай меня, Юля, пожалуйста. Мне нужно наконец облечь это в слова, хоть это и будет снова спор. Слушай же меня, слушай… Филеас отшатнулась от окна и принялась быстрыми порывистыми шагами мерить комнату из угла в угол, от печки к окну. Когда же, стискивая в руках свою косу, она пылко и быстро заговорила, то ее голос напугал Фикс больше, чем слова. Таким голосом безумцы говорят сами с собой, когда теряют связь со всеми окружающими, когда им никто не нужен, кроме того, о ком они думают. — Ты уже знаешь, Юля, он сделал мне предложение. Я приняла бы его, но у нас не получилось договориться один раз. Он спрашивал снова, и мы бы договорились, наверное, не в одном, так в другом, а то и в совместном, но я начала узнавать то, что стало мне мешать больше, чем я сама себе или наши с ним разные взгляды на учтивость и мораль. Я узнала, что не могу согласиться на его предложение, пусть бы он даже стал счастлив. Моя невозможность снова упирается в вопрос его жизни и смерти. Пойми меня, пожалуйста, пойми хоть ты, что я не могу согласиться ни в каком случае… Допустим, я соглашусь, что тогда? Дать согласие на возможный будущий брак надо публично, как в твоем с Двалином случае, иначе согласие ничего не стоит. Публичность делает помолвку официальной, для него и для его народа. Это серьезный шаг, и он относится к нему серьезно. И я вслед за ним тоже не хихикаю… Публичная помолвка укрепит меня в правах, потому что гномы примут последствия такой помолвки вне зависимости от исхода его пути. Вдова-жена или вдова-невеста — все равно право есть. И тогда — ох, как все двойственно! — тогда два варианта: если он умрет раньше, чем женится, то я никому не буду нужна, будет как было, но только у его народа повиснет чугунный кулон на шее в виде ответственности за даром сдавшуюся полувдову, которую они не смогут между собой делать вид, что не замечают; а если выживет — тогда точно захочет жениться, ведь я дам ему личное согласие, чтобы сделать его лично счастливым. И он женится, я его знаю. Тогда его народ возмутится, не приняв человеческую королеву, а если еще выяснится, что я не из высокого рода… Да, в любом случае его собственное счастье — это раздрай в его королевстве. Это война тех, кто за, против тех, кто против. Поэтому нельзя, пусть мне очень, очень хочется. Она присела на краешек своей кровати и обхватила голову руками. — Откажи ему, — сказала Фикс. — Откажи. Скажи, что не любишь, и не будет никакой войны. Филеас содрогнулась и выпрямилась, словно ее ударили: — Соврать?.. Не-ет… ему, как и себе, я врать не собираюсь. Я скорее смогла бы обосновать свой отказ тем, что я уже замужем и не допускаю себя замужем дважды. Но как ему сказать об этом сейчас, чтобы не было лжи? Ведь раньше-то я молчала!.. Она ткнула в сторону Фикс рукой: — А вот ты как справилась? Тебя, как я вижу, ни разу твое публичное согласие не смутило, а совесть у тебя есть, я точно знаю. Как получилось, что тебя устраивает твое… э-э… двоемужие? Перед тем, как ответить, Фикс основательно прикинула в голове каждое слово — говорить-то ей предстояло с тем, кто не в себе, а тут правда должна быть очень осторожной в подаче. — Ты права, Лорик, меня не смущает мое положение. Я очень четко разделяю себя по мирам. В каждом из миров у меня есть свое имя, почему бы не быть своему мужу? Я вижу, что все в порядке и на своих местах. Не важно, останусь я или вернусь — я все равно замужем и меня как-то зовут. Останусь — буду женой Двалина, под именем Фикс. Вернусь — буду женой Вальки, под именем Юля. И знаешь еще… Она нахмурилась, подбирая слова: — Я давно чувствую себя настолько далекой от себя же прежней, что мне кажется, это разделение в мирах не просто так существует. Меня как будто бы две, может, потому я и не впадаю в отчаяние, в котором себя видишь ты… И я предлагаю тебе, Лорик… ты подумай не о том, что ничего не можешь, а о том, что ты, как житель одного мира и создатель другого, существуешь разная в разных мирах. Филеас искренне попыталась послушать и даже подумать, но лихорадочный блеск вернулся в ее глаза, рот начал некрасиво кривиться. — Нет, не так, Юля. Не то и не так. Если мы с тобой договорились до дуализма, значит это не ты должна была рассказывать мне сейчас о своем чувстве двойственности, а я доперла бы до него сама по себе, понимаешь? Однако у меня чувства такого же нет, я твое не разделяю, а тут, видишь ли, важные состояния разделяют. Самые крепкие и ценные… Снова вскочив на ноги, Филеас заметалась по темной комнате: — Но я услышала тебя, и теперь ты меня услышь. Внимательно, я прошу тебя… Ты должна понять. Я хочу, чтобы именно ты поняла, чтобы была свидетелем, чтобы потом мне все объяснила. В мире, созданном воображением, слишком многое меняется, вот и мы изменились, обе, может быть, в том и дуализм. Но ты меньше. Ты вышла из системы и одновременно вписалась в нее. Ты поняла, как тут и что тут, увидела и разгадала многие знаки. Поэтому именно ты должна все выслушать, высмотреть и понять. — Я понимаю, но что именно? — тихо спросила Фикс и только сейчас обратила внимание на их разную ночную одежду: на ней самой была плотная длинная рубашка, купленная по совету их хозяйки. Филеас же давно обеспечила себя у портного привычной со времен прежней жизни пижамой и теперь шагала по комнате в широких штанах и быстро твердила, сбиваясь и почти уже задыхаясь: — Я скажу тебе, я все скажу… Тут все искажается и становится другим. Время, реки, взгляды, чувства и убеждения — все меняется. Принять эту игру сложно, потому что искажение — это обман, а врать в игре нельзя. Нельзя, я в этом уверена. Игра или честная, или ты не за тех играешь… Сделал ход, заявил, что сделал — карте место, отпусти фигуру. Поэтому, если я начну менять любое из своих утверждений, любое, это значит, что я сама себе начну врать. Да, мне не привыкать врать другим, но себе-то как? Или ему… Ведь выйдет, что я вчера смеялась и говорила «хочу, умри», а сегодня признаюсь в любви и буду заявлять «хочу, живи»? Так, что ли? А послезавтра как я буду смотреть на себя, врущую себе же в один из прожитых дней — сегодня или вчера? Потому что когда-то же я точно врала… пусть даже каждый раз верила, что все правда вот до этой самой верхушечки! — она широко махнула напряженными трясущимися руками. — Лорик, ты пугаешь меня! — вскрикнула Фикс, словно мышь, зажатая в кулаке ребенком, решившим поиграть со зверушкой. Филеас резко бросила себя на колени перед подругой, вцепилась сведенными пальцами ей в руки. Та невольно дернулась назад, но безуспешно. Удерживаемая силой, она смотрела с нескрываемым ужасом и не знала что делать и как остановить нахлынувшее в ночи безумие. Или же просто убежать из комнаты, но тоже неизвестно как, если путь к двери прегражден? — Не бойся, Юленька, не бойся. У всех найдется тот, кто прогонит страхи. И твой скоро придет… Но я говорю не о них. Я хочу, чтобы ты послушала меня о том, что у всех и каждого слишком много противоположных правд. Вот их стоит бояться, очень стоит, но не тебе, — твердила Филеас, сверкая распахнутыми глазами. — У гномов своя правда, у их короля своя, у тебя своя, но как мне-то выбрать? Я путаюсь в ваших правдах и в своей правоте и поэтому я не могу — понимаешь? — я не могу сделать другого заявления в этом проклятом споре. Да, он уже не ведется, но он непременно должен разрешиться, чтобы и его тоже черти взяли! Мое личное бессилие мне душу наизнанку выворачивает, а я и не знала, что она у меня есть, душа эта, чтоб ее тоже… Ту душу, которая вытащила бы из себя самое горячее и искреннее «хочу, живи» я не знала раньше. Она поднялась на ноги, двигаясь неестественно, как оторванная в нескольких нитках марионетка: — В оркестре играла — не знала, замуж шла — не знала, а вот тут, в этой жопе пространства, в этом загаженном, пропахшем тухлятиной городе, я начинаю этой душой вдруг болеть… И она выглядит вместе с ним грязной. Еще и корчится вот так. Филеас дернула плечами, показывая. Судорога сама по себе сползла на ее руки. Потом, будто в безумном лихорадочном танце, Филеас затряслась, снова бухнулась на колени. Из нее как сознание выдернули. Она забилась в тихой неподвластной ей истерике, выворачиваясь и ударяясь локтями об пол. Даже не кричала. Лишь со свистом втягивала воздух сквозь сведенные челюсти. Перепугавшись окончательно, Фикс подобрала ноги на кровать и вжалась спиной в стену, но быстро опомнилась. Она босиком соскочила на пол. Задержала дыхание и навалилась на приятельницу, в неведомо откуда взявшейся силе бьющуюся о деревянный пол затылком. Фикс было неудобно и без опыта удержать вырывающиеся руки не удавалось. Но она быстро сообразила, что можно упереться коленом в грудь Филеас, прижать ее таким образом. Перехватить руки за запястья, вжать своим весом в пол. Успела подумать, что нет булавки, которой надо придержать язык, ведь эпилептические или другие припадки опасны возможностью подавиться и задохнуться. Ноги удерживать не получалось. Требовалась помощь, но взяться ей было не откуда. Приходилось полагаться только на свои силы и думать о том, что кому здесь молиться, они так и не выяснили. На счастье, сил у Филеас надолго не хватило, да и безумные ее разговоры в ночи не прошли для нее без последствий. Уже через минуту она перестала трястись и вырываться. Ноги еще пару раз согнулись в попытке приподнять тело, но тут же выпрямились. Голова ее дрогнула в остаточной судороге и упала безвольно набок. На сомкнутых ресницах при дрожащем свете свечи поблескивала влага. Искусанные сухие губы выглядели разбитыми, под глазами показались тени. Когда Фикс убедилась, что больше ее приятельница не совершит ни единой попытки вывернуть себе суставы, тогда она отодвинулась, убирая колено с ее груди. Филеас дважды глубоко втянула воздух, но глаз не открыла, а только повела слабой рукой, царапая ногтями доски пола. Фикс подождала еще немного. Сердце ее готово было от волнения само выскочить и запрыгать по тем же доскам, но кому-то же приходилось держать себя в рассудке и в руках. Она медленно встала и, набравшись сил, втащила непослушное тело на кровать. Еще отметила про себя, что, возможно, в словах Филеас «чем восточнее, тем хуже» есть не только описание Эсгарота, а еще и то, что она сама напивается дальше и больше. Таскать ее совсем беспамятную еще не приходилось. Обычно Филеас могла как-то помогать при перемещениях, да и напивалась она почему-то только в этом мире. В прошлом она держалась крепче. Возможно, она его меньше боялась. Возможно, в нем не приходилось ничего ничьего разделять… Поначалу просто охая и вздыхая, а позже бормоча негромко слова утешения вперемешку с собственными мыслями, Фикс уложила приятельницу на кровать. Смочив тряпку водой из кувшина, наскоро обтерла ее лицо. Вздохнув «Не до фем-слэша сейчас, Лорик, ты вся мокрая, как рыба в городском канале», задрала на Филеас влажную рубаху и провела несколько раз по груди и животу, потом исхитрилась вытереть спину. При этом она все время тихо и ласково говорила, будто бы бессознательная Филеас могла ее слышать, но часто в таких случаях ухаживающий утешает своей речью в большей степени себя. Она говорила — все у них будет хорошо, они обе очень постараются, каждая в меру своих сил, все обойдется самым лучшим образом, несмотря на то, что до сих пор многое казалось безвыходным. Говорила — все-таки сознание надо беречь и не ждать, что оно само выдержит собственный увеличивающийся вес; нельзя полагаться на ум, когда он сам себя уничтожает; а Филеас нельзя потреблять алкоголь, сделанный в этом мире людьми, потому что от него один очевидный вред и потеря рассудка; вот от гномьего самогона, от эльфийских вин и от медовухи оборотня наблюдаются эффекты, совместимые с жизнью, а с людьми надо быть осторожнее… Говорила это и другое, говорила, а про себя думала — если этот неожиданный срыв, это неуправляемое выгорание является чем-то, чем незримо поделился с Филеас король гномов, то не служит ли теперь она, при перегруженном сознании, таким же санитаром, каким может служить Двалин? От таких своих сравнений, ей стало ужасно одиноко. Подумалось, что Двалину может быть одиноко сейчас не меньше, раз ей настолько остро, и очень-очень захотелось услышать хотя бы одно короткое слово, произнесенное его голосом. Поддерживающему тоже нужна помощь, даже чтобы продолжать держать себя и другого дальше. Поговорить с ней и сказать хоть простоватые, но все же слова утешения было некому. Поэтому, она не замолкала и говорила за всех и за себя, и для себя. Порой она прижималась губами к горячему лбу Филеас, отходила снова к кувшину и возвращалась с холодной тряпкой. Жар у Филеас нарастал. Она то ли спала, то ли была в долгом обмороке. Просидев возле ее кровати весь остаток ночи, Фикс и сама устала от всего, что повторяла и повторяла вслух, как заклинание, желая убедить кого-то, что все будет хорошо, все будет хорошо. Постепенно она выстроила вокруг мысленную стену, укрывшую их от страха. Поверила сама, что все будет хорошо, а успокоившись, поддалась усталости и принялась ворчать, как иногда ворчит женщина, проведшая целый день в утомительной уборке и обнаружившая пыль в пропущенном месте. — Что же тебя, Лорик, так развезло-то? — беззлобно приговаривала она, косясь в окно, где уже серел рассвет. — Достоевского надрыва только не хватало, здесь, в воплощении книги другого писателя. Это, кстати, вселяет оптимизм. Все-таки сказка. Сказка ведь, да?.. Если бы ты была персонажем, то хорошим, уж я-то тебя знаю. Значит, тебя не за что было бы наказывать. Просто ты немножко застряла, но ничего… скоро все изменится, и ты придешь в себя. И все еще будет хорошо. У него есть шанс, я теперь точно знаю. Ты еще поможешь ему. И себе. Вы еще выберетесь, и у вас тоже все будет хорошо… Не бывает абсолютно безвыходных ситуаций, что бы ты себе ни нагородила в покореженном уме. А бывают только трудные решения, но ты разберешься, я знаю. Ты не сможешь не разобраться правильно… Три дня Филеас Фогг пролежала в горячке, от которой не помогал даже парацетамол, вытащенный из ее запасов. А когда она очнулась, Фикс поостереглась тревожить ее новостью, что в городе только и обсуждают светлое будущее, потому что в Эсгарот пришли гномы Эребора.