Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

В природе существуют порывы ветра, они способны унести все, что поддастся их силе. Их потоки можно поймать и взлететь или же оказаться сбитым с ног — все будет зависеть от устойчивости или возможности летать. В природе человека существуют подобные ветрам и ураганам порывы чувств или стремлений. Они уносят людей туда, куда торопятся сами, порожденные человеческой же природой. Они срывают с оседлых мест, ломают привычные жизни, толкают на непредсказуемые поступки, приводят к разрушительным последствиям или распахивают двери в счастливую жизнь. Порывы удивительно разнообразны. Можно резко захотеть сделать что угодно: бросить работу, подобрать кота, простить виноватого, уехать в другой город, взять и съесть запрещенное «после шести», записать мысль, подсказанную вспыхнувшим вдохновением, разбить телефон после неприятного звонка, купить музыкальный инструмент и самоучитель по нему, набить морду соседу по площадке, который паркуется так, что не пройти-не проехать, высказать мнение людям, хоть они наверняка без него проживут, подарить шоколадку работнице метро, зайти в гости к старому другу, жениться, потому что «да сколько можно тянуть?», выкинуть елку. Вне зависимости от того, склонен ли человек обычно действовать спокойно и рассудительно, периодическое желание поступить как-нибудь резко и необдуманно у него возникает. Желание это может не воплотиться в действие, если порыв пропускается через сито разума или натыкается на препятствие, но желание сделать что-то немедленно, здесь и сейчас все равно будет существовать, если не в реальности, так в воспоминаниях. Нереализованные порывы почти всегда въедаются в прошлое и не перестают напоминать о себе и оттуда укорять. Удерживание от порыва, приводящего к разрушительным последствиям, во многом является предметом гордости. Стыдят же люди себя за те порывы, которые привели бы к положительным изменениям в жизни или в части окружающего мира, но в силу сопротивления не стали воплощенными. Обычно долгое обдумывание действий, личные страхи и кажущаяся неправильность напрасно останавливают человека в его душевном стремлении поступить честно и благородно, оказать помощь, подарить радость или сделать искреннее признание. Но эти же ограничители служат хорошей цели, когда нужно не дать вырваться из человека дурным чувствам и случиться одномоментным поступкам, основанным на гневе, трусости или жадности. Выражение «души прекрасные порывы», считающееся у интеллигентов отдельно взятой страны шуткой, в зависимости от того, что формирует и чем оборачивается резкое желание действовать, можно произносить или серьезно с существительным в первом слове, или саркастично с глаголом в нем же. Порывы можно не делить на плохие и хорошие, но упускать из внимания то, что тянет их совершить, не рекомендуется. Лучше понимать, является ли «делаю не думая» для человека нормой безответственного поведения или же он способен лишь иногда оставаться глухим к тому, что твердит благоразумие, и, в виде исключения, разрешает себе поддаваться порывам, диктуемым не разумом. Если обычно критического понимания и осторожного ума не хватает, чтобы определить качество и возможные последствия собственных действий, то стоит придерживаться простого правила — дело не нужно ставить вперед мысли о нем. А если случается, что ума и осторожности не просто в достатке, а в избытке, то лучше постараться, чтобы этот избыток не входил в привычку, иначе часть полезных порывов, подсказанных собственной интуицией, можно упустить себе и другим во вред. Даже в очень умном человеке живет бестолочь, могущая в любой момент захватить власть и толкнуть человека на совершение крайне необдуманного сиюминутного поступка или удержать от требуемого здесь и сейчас мгновенного действия. Поэтому важно и нужно понимать, кто в человеке распоряжается, почему и зачем. Не стоит забывать, что первый порыв, не сдержанный характером или здравым смыслом, самый искренний. Первое выражение лица — самое правдивое. Первое движение — самое показательное. Любой порыв может привести к любым последствиям, если ему поддаться, но его возможный вред или польза не убавят ему искренности. Человек склонен больше раскаиваться в том, что он не сделал, нежели сожалеть о том, что он сделал, пойдя на поводу у того чувства, которым он первым и с силой ответил миру. Увлечет ли порыв человека или нет — связано только с тем, насколько человек способен увлечься. Бывают люди, которых штормит постоянно, вне зависимости от их ума. В этом шторме они могут быть даже гармоничны и прожить долгое время. Особенно подвержены порывам люди эмоционально-напряженные: творческие или влюбленные. Их действия плохо поддаются пониманию ими самими, и на вопрос, почему они как-то поступили, почти никто из них не скажет ничего толкового. Часто их мотивы скрыты пеленой или ничего не видящего восторга, или ослепляющего отчаяния. От людей сдержанных и рассудительных никакой импульсивности обычно не ждут, но их же нередко захлестывают самые яркие вспышки и стремления. Кажется, будто человек, проявляющий себя склонным к самообладанию и к рациональным действиям, никогда не поддастся вспыхнувшему одномоментному чувству, но это именно так кажется. На самом деле у таких людей существует небольшая пауза, в которую они вместо импульсивного быстрого «Да!» успевают задать себе короткий вопрос «Почему бы нет?». Когда они поддаются своим порывам, их мощь подтверждает поговорку о нечистой силе, водящейся в спокойной воде. Иногда людям приходится сдерживать чужие порывы усилиями не меньшими, как если бы это были свои. Бурное желание что-нибудь делать, которое приходилось сдерживать Фикс, принадлежало не ей самой, а их хозяйке. Мирд, прознавшая на утро после ее посиделок с Филеас, что той стало плохо до потери сознания, невероятно расстроилась и возложила вину за случившееся на себя. Она долго причитала, мол, это ее настойка виновата и все бутылки надо вылить в озеро. И тут же сама себя вслух переубеждала, что настойка хорошая и проверенная, а озеро обойдется без таких роскошных подарков. Фикс слушала причитания и возмущения хозяйки не очень внимательно, но все благородные предложения и попытки вызвать местного доктора или напоить больную еще одним самодельным настоем пресекала безоговорочно. И ждала, когда под действием раскрошенных и разведенных в горячей воде таблеток спадет жар. Хозяйку она не стала утешать или уговаривать не винить себя, просто потому что не поняла — зачем. В качестве лекарственного настоя она не сомневалась, жили же как-то здесь люди, болели, но вылечивались. Однако как объяснить Мирд связь между местными напитками и поведением своей подруги — не знала. Безоблачным утром, пробивающимся через тщательно вымытое за эти дни окно, Филеас пришла в себя. Когда ее глаза медленно приоткрылись, она обвела взглядом комнату, остановившись на двух взволнованных женщинах, которые никак не могли договориться между собой — мыть голову больной или подождать, пока она сама очнется. Фикс побеждала, отговаривая хозяйку греть воду. Ведь от Филеас могло достаться за то, что они сочли ее беспомощной. — Юля, где мы? — едва слышно выдохнула Филеас. Сил у нее было мало, но на любопытство хватило. Мирд не отреагировала на незнакомое имя, не спросила, к кому это Филеас обращается, а только всплеснула руками и принялась громко радоваться ее пробуждению, приговаривая в разных сочетаниях слова «очнулась» и «бедная девочка». Фикс, только что с ней спорящая, присоединилась, тоже не сдерживая своих чувств, и принялась суетиться, как делает женщина, когда она одновременно стремится и показать свое волнение, и унять его. Они налетели птицами. Ощупывали лицо и руки Филеас, наперебой выхватывали друг у друга кружку с травяным настоем, придающим сил; половину расплескали. Потом никак не могли сообразить, кто из них что хочет делать и куда бежать. — Тихо обе. Не то я предпочту обморок вашему обществу, — сказала Филеас негромко, но ее услышали и враз угомонились. — Мирд, с вас какой-нибудь некрепкий бульон и теплые носки. Ноги мерзнут, плохо… А воды все же нагрейте. Чем человек чище, тем он здоровее… Ю-у-у-уважаемая Фикс. Должен был остаться хотя бы глоток ривенделльской жижи. Доставай. Самое время… И одежду… Под строгим руководством себя самой, лучше других знающей, что ей нужно и когда, пусть даже она поначалу была слаба и не сразу смогла самостоятельно встать с кровати, уже к вечеру Филеас привела себя в порядок настолько, что не давала повода сомневаться в себе и в порядке. И тогда же, за ужином, потребовала отчета обо всем произошедшем за последние дни. Потребовала по нарастающей: сначала спросила, как дела у каждой из женщин, потом — что творится в доме, потом — какие новости в городе. Мирд запылала красноречием, со вкусом описывая народное волнение и радость от появления тех, кого горожане помнят только по старым сказкам — гномов Одинокой Горы. В подтверждение ее словам иногда снаружи звучали обрывки песен, не всегда трезвых, и призывов ликовать, не всегда внятных. Слушая рассказы о том, какое нынче настроение в городе и на что, по сплетням, сторгуется с гномами бургомистр, Филеас тихонько постукивала длинными пальцами по столу и шепотом приговаривала: «Перемен требуют наши сердца, перемен требуют наши глаза…», отвлекшись на свои мысли так, словно бы не видела собеседниц. Фикс уловила ассоциацию и попыталась поискать в памяти слова этой песни целиком, но выходило плохо. Мирд не замечала, что ее уже какое-то время не слушают, а задумчивое выражение лиц ее постоялиц списывала на их общую чужеродность. Она вдохновенно говорила о счастливых старых временах, когда на улицах был порядок и в городе правил закон, а не чужой кошелек. Прикладывала руки к груди, когда делилась планами на богатое будущее. — Вы с таким упоением говорите о других временах, уважаемая Мирд, что невольно проникаешься вашим неприятием нынешних, — не выдержала Филеас. — Но не кажется ли вам, что, ожидая лучшей жизни, можно оказаться неготовым к худшей? — Есть в городе и такие, кто говорят как ты, Филеас. Например, бывший стражник, Бард Лучник. Служил когда-то под началом моего мужа, а под другим не смог… Так вот он как и ты воду мутит. Люди на хорошее надеются, а он беды пророчит. Драконом грозит, да только как можно разбудить того, кого нет? А ежели и есть, так гномы что же, просто так к Горе идут? Нет, они знают что делают. Их надежда ведет, и они надеются ежели что дракона победить. — Ежели что? — Ежели он в Горе. Ежели он не спит. Ежели… Филеас раздраженно подняла руку: — Достаточно. Слишком много условностей и ограничений для хорошего исхода. К тому же откуда вы знаете, что и как ведет гномов? Может, они вышли с одной идеей, а дошли — с другой. Может, у них больше нет надежды войти в Гору. А раз нет одной надежды, то почему бы не потерять другую? В ответ Мирд добродушно рассмеялась: — Дорогая Филеас, тебя бы познакомить с нашим лучником. Вы бы с ним песню новую сочинили и среди тех радостных, что звучат нынче под каждым окном, были бы ваши голоса, пророчащие ужасы и разруху, — она, довольная ходом своих мыслей, заговорщицки подмигнула Фикс, сидящей в легком недоумении: — Сойдетесь вы с ним, раз в одну сторону смотрите… — Схожие люди не всегда сойдутся, — буркнула Филеас. — В разнице притяжения не меньше, а может и больше, чем вам кажется. Это я вам точно говорю, как та… как сосватавшая свою сестру за полную ее противоположность во всем, и особенно во взглядах. Он низкий, лысый, прямой и ничего не скрывает. Он гном, и он думает, чувствует и смотрит вовсе не так, как человек. Но они сошлись. Мирд поначалу удивленно задрала брови, рот ее приоткрылся. Она вдруг осознала неприятное для себя положение, что так до сих пор ничего и не узнала путного о своих постоялицах, а теперь (какой сюрприз!) они не бессемейные да еще и одна — гномья невеста. Но Мирд тут же опомнилась и нахмурилась: — Слыхала я про такие семьи и сейчас, вы уж, милые мои, простите меня, но не стану вам врать и говорить, что надеюсь на удачу, — вздохнула и глянула с оттенком жалости на Фикс, по-прежнему молча слушающую. — Тебе не поздно отказаться? Та захлопала глазами: — Я не знаю… а почему отказаться? — Обделило небо людей годами, а женщин еще и наказало короткой красотой, — окончательно уныла Мирд. — Слыхала я историю, караванщики рассказывали — они раньше у меня часто останавливались… Был гном из подземного селения, что на востоке от Озера. В страсти по дочери местного купца с ума сходил, чуть в Эсгарот не переехал. Да не живут тут гномы. Плохо им на воде да под небом. Мучился, приезжал часто, сватал. Отказывали ему. Она у купца знатного одна дочка была, ученая, воспитанная — кто за гнома такую отдаст? Но гномы своего всегда добьются, это про них верно говорят. Народ такой… Вот и этот подождал-поуговаривал, с отцом поругался, а потом из каравана, что на юг ушел, девушку ту выкрал, к себе в Холмы увез, позволенья не спросил. Больше не слыхали ни про нее, ни про него ничего. Да и нечего тут слыхать, коли девушка состарилась среди чужаков и умерла под землей, неба не видя. — А гном? — Гному-то что? У него пять людских жизней. Жил себе, как жил, так и дальше жил, волоса седого не добавил. Вот и вся история. Фикс с замиранием сердца готова была слушать эту историю полнее и дольше, но очень разочаровалась. Кроме пугающе горящих глаз хозяйки, рассказ ничего не содержал и был пуст, словно к позднему обеду тарелка с водой. — Мирд, а можно поподробнее? — спросила она. — Ну там: что за девушка, княжеская или просто из богатой семьи? Сколько ей было лет? Что все-таки плохого в смешанных браках? — Да, и почему, если больше не слышали о гноме и его жене, то сразу все плохо кончилось? — добавила Филеас, чуть скривившись, и встала из-за стола, чтобы подбросить полено в камин. Мирд поджала рот и дернула головой: — Ежели вас такие мелочи интересуют, то сами их и придумайте. А я эту историю всю выложила — вот как помню. — А не придумали ли вы ее всю, почтенная Мирд, сами того не понимая? — спросила Филеас. — Может все проще: вы помните, что вам когда-то рассказывали историю любви гнома и человеческой девушки, и тот, кто вам эту историю поведал, плохо к ним относился. Осуждал, например, такое беспутство или, вообще, был каким-нибудь претендентом на руку девушки и потому остался с носом, когда ее гном увез. А она могла быть влюбленной в гнома ответно. Разве же гномы — чудовища или высоких чувств не вызывают? Ничего не мешает думать, что она уехала с ним в радости и по любви. Вы же, скорее всего, поддались влиянию и настроению того рассказчика, запомнили историю скверной, теперь нам так же передаете. В то время как гном, если до сих пор жив… — История та давняя, — обиженная хозяйка нахохлилась воробьем, — девушка или в старухах ходит, беззубых, или померла давно. А ежели гном все еще жив, то все одно несчастлив, потому что или при дряхлой жене живет крепким мужчиной, или уже вдовец. Так что же в их любви хорошего, коли сразу ясно, что один чахнет и умирает раньше второго? Жить и знать, что разные годы небом даны — это хуже, чем если бы войны ждать. Война может и не прийти, а смерть в свой срок никого не минует. И нечему тут радоваться, а надо отказаться. — Ну, если вы хотите еще до свадьбы сразу о похоронах думать, то, в силу возраста каждого, мои сосватанные не смогут страдать друг без друга по полжизни. Гном уже немолодой, и нет речи о том, чтобы он стал вдовцом в своей гномьей молодости. — Так ты что это, за старика ее выдала? — охнула Мирд. Филеас ответно возмутилась: — Да что же это вам все не слава богу-то?! То вам гномы хорошие, то вам гномы плохие. Всему городу от них радость, а отдельной женщине — вред. Все должны их привечать, а признанная ими невеста должна думать, как бы ей от искренней любви отказаться! — А непризнанная? — вдруг спросила Фикс. Разговор оборвался. Мирд призадумалась и поняла, что выяснять суть этого вопроса значит продолжать беседу. А беседа ей не нравилась, ведь ее историю не приняли должным образом, хотя это очень важно — увидеть ожидаемый отклик на лицах и в глазах тех, кто тебя слушает. Филеас же сначала открыла рот, но тут же захлопнула его — аж зубы клацнули — и, разозлившись, ушла наверх. Даже не стала ссылаться на слабость, вновь подступившую к ее телу, словно тяжелые мысли решили не ограничиваться головой и положили груз ей на плечи. На последних ступеньках темной лестницы Филеас овладело не то недавнее отчаяние, не то просто бессилие. Сил хватило дотянуть до двери в их комнату, но неожиданно ноги ее совсем ослабли, подкосились, перед глазами помутнело. Подоспевшая Фикс едва успела поймать ее у самого пола. Быстро просунула руки подмышки, встряхнула: — В сознании? — Я в порядке, — тихо отозвалась Филеас и попыталась встать. — Я в Эсгароте и я в по… — Нет, не спорь. Хватит. Порядок от тебя слишком далеко. Я скорее в никакую историю нашей хозяйки поверю, чем в твое вранье о себе самой. Слушать уже надоело и видеть, как всё на износ. И зачем? Она дотащила подругу до кровати, потрогала покрытый испариной лоб и убежала вниз за горячим травяным чаем. Просьбой заварить еще на ночь прогнала все обиды Мирд, которая дулась бы и дальше, если бы не потребовалось ее содействие. Ведь когда понимаешь, что человек, не поверивший тебе в чем-то, болен, то на эту болезнь с удобством для своего самолюбия списываешь и его неверие. И еще подспудно думаешь, что когда он поправится, то уже по-другому воспримет те же самые твои слова, если их ему повторить… Когда Фикс вернулась, Филеас прошептала, глядя в потолок: — Юля, почему ты не сказала мне, что гномы уже здесь? — Ой, ну и что?.. Не доложили о чем-то тому, кто был без сознания! Ты меня теперь за это накажешь, что ли? Или себя, что доклад выслушать не смогла? Филеас помолчала, раздумывая над ответом. Потом ее мысли снова привычно и упрямо сползли на другое: — А вот как ты думаешь, каким образом гномы сбежали и в каком виде прибыли в город? — Не знаю. Мы можем точно спросить… — Нет, у Мирд ничего точно не спросишь, она ничему не очевидец. Опять получишь частное мнение, созданное из частных ви́дений, а ви́дения те сложатся из сплетен. — Я, Лорик, имела в виду уже упомянутого Барда Лучника. Ведь или он ввез гномов в своей лодке, как это было по киношной версии, или гномы сами приплыли в бочках, как это было по книжной. Если они приплыли сами, то когда мы Барда спросим, он ничего не скажет, потому что ничего не делал. — Нет, не так, — Филеас повернулась на бок, коса ее упала вперед, поперек шеи. — Бард, если их ввез, тоже ничего не скажет, когда мы его спросим. По киношной версии он — контрабандист. Какой смысл ему сознаваться в беззаконном поступке неизвестным бабам, которым вдруг приспичило узнать что-то про гномов, к которым он еще и скверно относится?.. Она устало прикрыла глаза: — Впрочем, оставим Барда. Мне не нравится, что вы с нашей хозяйкой обе мне о нем говорите. Я не хочу думать, будто вы тут от лица мира выступаете и мне необходимо о нем что-то услышать. Лучше скажи мне, Юля, что еще ты знаешь-не-знаешь, но мне ни о чем не говоришь? Фикс вздохнула и даже собиралась подумать — как бы поправильнее ответить, — но в комнату вошла пышущая заботой Мирд. Разговор сначала отложился, а потом к нему никто не вернулся. Как и к истории о загадочном влюбленном гноме… Хозяйка ушла только после того, как лично удостоверилась, что Филеас до конца допила укрепляющий горячий напиток. Напоследок сама девушка заверила Мирд, что чувствует себя полной сил, уже завтра она будет на ногах, и они не станут больше подкашиваться. Когда хозяйка вышла, Фикс спросила: — Ты сама-то в этом уверена? — Разумеется. Это лишь остаточное явление, — с привычной ворчливостью отозвалась Филеас. — Была температура — прошла. Был обморок — закончился. А вы кудахчете надо мной обе, словно я не поправляюсь, а наоборот, умираю. В то время как мне, вообще-то, виднее, что со мной происходит. И сейчас я хочу свежего воздуха. Эта ваша затхлость… Она встала с кровати, не заметив попытки ее остановить, подошла к окну и распахнула створки. Прогретая днем комната тут же наполнилась сырым воздухом. Свеча на тумбе у кровати Фикс задрожала. Та поднялась и зажгла еще одну. Встала за спиной у торчащей в окне подруги и прикрыла огонек рукой, стараясь высмотреть поверх ее головы, есть ли что-нибудь снаружи интересное. Подул ветерок, ставни качнулись. Филеас придержала одну рукой. Небольшое стекло в деревянной сети рамы протестующе звякнуло, но на него не обратили бы внимания, даже если бы оно сигануло вниз, в плещущуюся темную воду, где ломаными линиями отражались огни соседних домов и фонари с балконов. Ночной Эсгарот был очень занятен. Его хотелось рассматривать в подробностях гораздо дольше и внимательней, чем при тусклом осеннем солнце. Пятна света очерчивали в ночи кусочки города; в них можно было разглядеть отдельных людей, будто бы выдернутых из своих жизней и заточенных в желтые шары для показа тем, кто может на них посмотреть. Некоторые люди стояли на балконах и курили — четко различимые клубы дыма наполняли их светлые шары. Филеас насчитала таких четверо. Еще двое сидели на ступеньках у входа в дома и о чем-то неслышно переговаривались с теми, кто покачивался рядом в лодках. Их круги чертили светильники, прикрепленные к наружным стенам. На ближнем причале один человек пытался добраться до огня в высоком стеклянном фонаре, а когда ему это удалось, и он поджег кончик деревянной палочки, оказалось, что он добывал огонь для трубки. Филеас присмотрелась к нему и с улыбкой узнала в нем Брайана. У него опять были проблемы со спичками. Она глубоко вдохнула и немного поежилась. Как всегда было холодно, сыро, пахло рыбой. Тина, казалось, оседает мельчайшими частичками прямо на языке. Открывать рот не хотелось, однако Филеас все-таки поймала себя на том, что хоть сочетание запахов в Озерном Городе ей неприятно, но уже не так противно, как в первые дни. Еще у нее проскочила одна мысль, что ко всему можно привыкнуть — и к тошнотворным запахам, и к неустроенности, и к длинным тяжелым юбкам, и к ощущению замершей жизни, — а если не получается, то можно рвануть куда-нибудь, где будет надежда на то, что там получится. И еще одна — что в любом, даже самом паршивом месте, будет что-то, делающее его невероятно ценным для жизни, — может быть, понимание самой жизни и ее ценности. И вдруг она увидела того, кого не ожидала, но ждала. На балконе длинного строения, расположенного через один дом справа, в круге желтого света виднелась невысокая коренастая фигура. Это мог оказаться кто угодно, но Филеас тут же и самым отчаянным образом поверила, что это — тот, кто нужно. Самые последние сомнения боящегося ошибок и подмен разума развеялись, когда на балкон вышел еще один гном, тоже сразу узнанный. Торин повернулся к Балину сказать несколько слов. Его лицо подсветилось фонарем, на плечах блеснули искры, брошенные металлическими застежками. Потом оба гнома подошли к краю балкона и уставились на дом, из окна которого торчала Филеас Фогг. Балин кивнул и быстро ушел обратно под крышу, а Торин остался стоять и смотреть. Расстояние было небольшим, но и не рукой подать. Могло показаться, что гном просто глядит в темноту ночи, не видя города, домов и канала под балконом. Но у Филеас не было повода думать, будто он смотрит мимо нее, вцепившейся в него самого жадным взглядом. Ей захотелось выкрикнуть его имя в этот дурной сырой воздух, чтобы ее крик долетел до него стрелой или камнем, потому что невозможно — невозможно же! — вот так стоять и молча смотреть на того, к кому хочется броситься. Но вместо этого, вспомнив, что гномы прекрасно видят в темноте, и считать, что он не узнал ее, не приходится, а раз узнал, то и кричать, призывая, нет смысла, она сдержалась и тихо проговорила, продолжая любоваться отсветами на плечах короля гномов: — В чешуе, как жар горя… одна четырнадцатая богатыря. — Ёрничаешь? — спросила Фикс и заботливо поставила свечу в изголовье ее кровати, потом приблизилась к окну. — Что там? — Отвечаю на первый вопрос: нет, усиленно пытаюсь не поддаться… Цинизм обычно очень неплохо помогает при порывах души. Отвечаю на второй: Юля, нас только что обнаружили. — Кто? — Лично его величество и его первый советник. Филеас чуть дернула головой в сторону злополучного длинного дома с освещенным балконом. Торин по-прежнему стоял у перил. — А Двалина ты видела? — шепотом спросила Фикс и таинственно отодвинулась в тень комнаты, хотя и так девушки находились в полутьме, свет от свечей всего лишь обозначал их силуэты. — Нет. Только его брата, но у него вряд ли будут причины замалчивать тот факт, что мы здесь и мы нашлись. Фикс помолчала, глядя поверх плеча подруги, а потом спросила с легким напряжением: — А мы им точно показали, что нашлись? Можно я высунусь и помашу рукой? — и, не получив никакого ответа, проговорила: — Я скучаю по Двалину… — Ты не хочешь дождаться часа, когда сам Двалин замахнется ногой, чтобы снести дверь, отделяющую его от тебя?.. Это было бы романтично. Далеко от принципиально светлых волос и трех стихов, но романтично. И уж всяко лучше, чем суматоху разводить, ночью наружу выскакивать и вообще создавать вокруг себя шум с гамом и с привлечением внимания. Фикс призадумалась, а затем, смущенно заулыбавшись, согласилась. Она погрузилась в приятные картины, рисуемые ее воображением, в то время как Филеас, упершись локтями в оконную раму, продолжала стоять и смотреть. Дверь на втором этаже в длинном доме открылась. На балконе снова возник Балин. Он поспешно и, как показалось Филеас, даже тревожно, увел короля. Мучительная и радостная нить долгого взгляда оборвалась. — Ничего не делай, ни о чем не думай, — произнесла Филеас негромко. — Хорошо, не буду, — отозвалась Фикс, приняв эти слова на свой счет. Филеас закрыла окно: — Завтра за нами придут. Нет причин сомневаться. Хорошо бы не с утра. Мне надо время собраться с силами. — Для чего? — Для того чтобы сделать кое-что, потому что кое-что надо сделать. — Лорик, а… — тихо заикнулась Фикс, накрываясь одеялом. — Да, я о ключе. Спи. Тебе нужно выспаться. Если меня вдруг подкосит, то больше некому будет меня носить на руках. — Я, знаешь ли, не санитар, — буркнула Фикс и задула свою свечу. — Спи, Юля. Когда за тобой могут прийти сказочные гномы, тут не до обид и ворчаний. — А за тобой? — Спи. — Ох, Лорик, ну я не знаю… — вздохнула Фикс. Слушая мирное потрескивание дров в печке, она дождалась, пока комната снова прогреется, и заснула до самого серого рассвета. Ей снилось, как Двалин методично вышибает череду из дверей, за которыми она находится, и в том, что упрямый и прямолинейный гном пройдет весь уровень, она не сомневалась даже во сне… Утром ее разбудил не стук выломанной двери, а всего лишь Филеас, трясущая ее плечо и приговаривающая: — Юля, вставай. Нечего время тратить, мы и так уже многое потеряли… Все на исходе. — Лорик, Лорик… что случилось? — она захлопала глазами спросонья. — Грядут перемены, хоть наши сердца их и не требуют… Я видела лодку под нашим домом. В ней пяток стражников, они уже у дверей. Угадай, по чьи души и тела они пришли с рассветом? Фикс откинула одеяло и потянулась: — Я поняла тебя, но торопиться-то куда. Не ареста же мы ждем. — То есть ты не сильно скучаешь по Двалину и не рвешься его увидеть, не медля ни минуты? Прежде чем ответить, Фикс прислушалась к себе. Она уже давно поймала себя на мысли, что ей хочется отвечать только честно или не отвечать вообще. Да, все чаще ее ответы озвучивали то, что она чего-то не знает, но слова были правдивыми. О том, что она знает, она пока молчала. И сейчас, перед тем как открыть рот, она уверилась в том, что собирается сказать: — Я очень скучаю по Двалину. Но раз я вчера к нему не рванула, то и сейчас не вижу необходимости ломиться, сшибая на своем пути все, что попадется. Он ведь, считай, уже пришел. Соберемся и все узнаем. Но если ты, Лорик, скажешь мне, что ничего не обещает мою с ним встречу, то я побегу. И если нам нынче зачем-то нужны прыжки и ужимки, то я попрыгаю. Только не кусайся. — Не надо разговаривать со мной нарочито ласково, будто я с ума спятила! — воскликнула Филеас. — И не надо играть в заботливого санитара тогда, когда я не прошу у тебя никакой помощи! — Лорик, не кусайся, пожалуйста. Фикс сказала бы приятельнице, что понимает ее напряжение, страхи и нервозность, но тут в их дверь постучали, и в комнату просунулась замотанная в шарф голова бледной испуганной Мирд. — Девочки, там стражники за вами, но без щитов. Ежели не под арест, то куда ж они вас? — На свидание, — буркнула под нос Филеас, пытающаяся не злиться. Ее расслышала только Фикс, улыбнулась невольно и заверила Мирд, что все в порядке и просто это гномы, в частности, ее жених, прислали сюда стражу, чтобы без неприятностей и в почетном сопровождении они с Филеас могли добраться до тех, кому нынче рад весь город. — Это верно, это добро, — заулыбалась хозяйка. — А то к ним и не пускают толком. Поселили, а двери не часто отпирают… Ну, дай тебе небо удачи, — сказала она одевающейся Фикс. — Пойду, послежу за этими нынешними увальнями. А то натопчут мокрым, потом сушись… Рюкзаков решили не брать, вернее, Филеас приказала идти налегке, пусть даже это могло быть в ущерб. «Мы и так тут достаточно всего потеряли, чтобы мир пытался отобрать у нас последнее», — заявила она, упихивая свой рюкзак под кровать. Путь до длинного дома, где разместили гномов, можно было проделать и пешком — всего-то пройти через причал Мирд, находящийся у дома с противоположной стороны от их комнат, в конце причала протиснуться между двумя узкими двухэтажными домами, потом вокруг и мимо смотровой башни проскользнуть по небольшому настилу. С него путь шел на мостовую, ведущую как раз к высокому крыльцу с четырьмя резными подпорками. Но девушек было приказано доставить с почетом, и их повезли по воде. Вышло дольше и гораздо более суетно. Хоть лодка была и длинная, но семь человек в ней размещалось с трудом. Если бы проводился арест (как девушки поняли, его отличительной чертой являлись щиты у стражи), то потонули бы все непременно. Однако обошлись малым: испугом Фикс и парой острых словечек в адрес рулевого от Филеас, которая через них же и успокоилась, хоть немножко выплеснув волнение. Страже все было нипочем. Подаренное Мирд слово «увальни» им очень шло. Пятеро мужчин, на первый взгляд разные по росту, возрасту и комплекции, имели удивительно схожее выражение одутловатых лиц. Так выглядят спивающиеся бездельники, когда их щеки и брови обвисают в унисон с тем, как затухает огонек интереса к жизни в их глазах. Впрочем, отсутствие огонька не помешало стражникам, покачивая одинаковыми высокими шапками, со свалявшимся серым мехом на оторочке, доставить девушек по назначению. При этом они оставались совершенно безучастными и к испугу Фикс, поначалу не желающую заходить в перегруженную лодку, и к огрызающейся на каждое движение или слово Филеас, которая только на крыльце длинного дома сумела окончательно успокоиться. Девушки коротко поблагодарили стражу, проследили за тем, как трое из них — постарше — уплывают медленно по темной воде. Они оставили у дома двоих стражников. У того, что повыше и похудее, Филеас спросила: — В трактир, наверное? А вас тут, на посылках и послужках? Стражник напряг острый подбородок, но не ответил. Вышло красноречиво так, что слова не понадобились. Мысленно посочувствовав постоянному и повсеместному горю молодняка в иерархической организации, Филеас без стука толкнула высокие двери, обитые покореженными металлическими лентами. С этой стороны дома, кроме узкого прохода к лестнице на второй этаж, ничего не было. Но за дощатыми стенами слышался шум голосов и стуки. Идя к слабоосвещенной лестнице, девушки решили, что на первом этаже с другой стороны есть вход в гостиницу, не очень громогласную с утра, но достаточно оживленную. Коридор второго этажа был пуст. Горели три свечи на стенах, позволяя видеть хотя бы направления. — Могли бы встретить, — шепотом сказала Фикс. — Не так уж долго мы собирались… — Не бухти, не твое. То, что тебе пришлось пройти два шага, еще не выглядит, как если бы ты скакала навстречу своему гному, стряхивая с себя романтичность. — Лорик, ну что ты… Я же не о… Она не договорила. С правой стороны из-за одной из дверей грохнул хохот. Девушки сначала вздрогнули, но тотчас же Филеас, придержав юбку, о подол которой совершенно не желала споткнуться, направилась на шум. Она стиснула круглую деревянную ручку, та ответила маленькой занозой. Разозлившись по новой, Филеас дернула на себя дверь. В сравнении с пустым коридором, большая комната казалась забитой до самого потолка. Узкие окна с тяжелыми в пол занавесками, длинный стол, накрытый едой и посудой так, что видны были только ножки да самые края столешницы. С десяток скамей у стен. И гномы. И, конечно же, хоббит. Фикс зашла первой, остановилась почти сразу за порогом. При виде нее, Двалин вскочил, опрокинув скамью, где он сидел вместе с рыжим лохматым Глоином. Тот завалился на спину, ругаясь. Но, разглядев с пола, к кому рванул его сосед, захлопал глазами и рассмеялся, так и не поднимаясь. Двалин в два прыжка добрался до Фикс и встал перед ней, будто с размаху в стену влетел. Явно не ожидая увидеть свою невесту так скоро, он жадно смотрел на нее, ничего не говоря и не прикасаясь. Так утром в первый день нового года ребенок смотрит на большой подарок, который родители поставили ему в центре гостиной. Он проснулся и в нетерпении примчался, сшибая на пути все преграды, и у самого подарка остановился, очарованный последним моментом, когда еще не вскрыта упаковка. Так и Двалин стоял и не мог дотронуться до своей большой белой женщины даже кончиками пальцев. Фикс замерла тем самым подарком. Она отвечала смущенной улыбкой, бросала быстрые взгляды по сторонам, стеснительно хлопала ресницами и снова улыбалась своему гному. А для него вся ценность мира вернулась в его жизнь. Но сначала надо поблагодарить, а уже потом награждать себя восторгом. Отвернувшись наконец-таки от Фикс, Двалин протянул руку к вошедшей следом Филеас и легонько шлепнул ее широкой ладонью по плечу: — Благодарю, что уберегла. Та ничего не сказала в ответ, только дернула ртом, желая показать, что благодарить ее за то, что она сделала бы и так, — верх глупости, какую может проявить порывистый гном. Остальные повставали со своих мест, столпились вокруг девушек. Вопросы и приветствия смешались, радостные возгласы звучали наперебой с удивленными. Гномы уже знали, что девушки в городе и в безопасности, но им не терпелось узнать, как они добрались до Эсгарота. Филеас ничего не рассказывала, даже урывками. Она каждому из гномов находила одно-два слова, всем улыбалась по очереди, а сама украдкой, в каждую мелькнувшую щель между их головами, старалась увидеть того, кто подходить не стал, а застыл у окна памятником себе и своей сдержанности. Торин стоял, скрестив руки на груди. Их положение могло бы показать, что он себя в руках держит, если бы смотрящий на него хотел поверить именно в это. Филеас хотела верить только в это. Когда шумные восторги немного улеглись, она отошла от гномов, оставив их разделять радость за товарища и его невредимую невесту. Сделала несколько шагов к Торину… но остановилась, не увидев никакого ответного движения навстречу. Казалось, он прирос к месту и потому не шелохнулся. Только смотрел, словно примерялся — будь у него кнут, куда бы он ударил, или во сколько оборотов захлестнул и притянул бы ее к себе. — Не надеялся, — наконец выдавил он и, прищурившись, спрятал своих мечущихся копейщиков, потом вымолвил еще тише и сдавленней: — Думал — сгинули. Филеас заметила, что его короткие крепкие пальцы впиваются ему же в руки выше локтей; их свело от напряжения, и оно было откровенней любых публично непозволительных объятий. Она сдержала улыбку и повела подбородком: — На тебе останутся синяки. — Иначе на тебе, — почти неслышно шепнул он. И тут же отвел взгляд в сторону. Рядом с Филеас вырос Балин. Вот уж кто был доволен всем увиденным. Он радовался за брата, к которому вернулось его счастье. И за короля, не показавшего ничего, что могло бы, по мнения советника, омрачить приятный момент, тоже радовался. Балин жал Филеас руку, а сам думал, что, по всей видимости, его правитель разобрался и в себе, и в положении — и отказался от прежних желаний. Но за стол в радостный день можно и нужно было всем, и Балин широким добрым жестом пригласил снова присоединившихся к ним девушек разделить обильный завтрак…