Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Двалин не отпускал от себя Фикс ни на шаг. Поначалу казалось, он не хочет доверить ее обратно той, кто ее для него сберегла и привела. Но потом он наконец взял невесту за руку, бережно, словно большую красивую снежинку, и произнес тихо: «Скучал, думал всякое, сил не было. А теперь есть. Все есть». Благодарный взгляд его обычно подозрительных глазок Филеас поймала и молча кивнула в ответ. Целый день девушки провели вместе с гномами. Некоторые из них пытались оказаться поближе к Фикс и отметиться в особом к ней интересе и расположении. Постепенно ее это стало угнетать. Пришлось бросить умоляющий взгляд — и Филеас вытащила ее из общества говорливых гномов, как раньше в студенческие годы уводила из утомительной компании на вечеринках. Из большой комнаты с обеденным столом девушки перешли в крайнюю, с двумя каминами. С ее балкона Филеас узнала, как выглядит дом Мирд с этой стороны. Долго смотрела на закрытое сейчас окно их комнаты на втором этаже. С ней самой почти неотступно находился хоббит, но надоесть не успел. Он в подробностях рассказывал все приключения отряда после того, как они с девушками разошлись на черном ручье. Филеас слушала в пол-уха и дернулась только, когда он дошел до пленения гномов лесными эльфами. В итоге на его красивый и очень литературный рассказ Филеас улыбнулась и сказала: «Ох, как вы ловки и прозрачны, мистер Бэггинс». Хоббит с испугом оглядел себя, но быстро сообразил, что над ним добродушно шутят. У Филеас же в этот момент возник серьезный вопрос, и она бы успела задать его, если бы их не позвали. Оказалось, уже пришли вечерние сумерки, ранние на севере в это время года, и гномы собираются на ужин. Вместе с сумерками к сердцу Филеас подступила тревога. От нее хотелось как-то уберечься, защититься. Способ был прост и доступен, но глазастая и внимательная Фикс тщательно следила, чтобы подруге не досталось и бокала местного вина, а ничего другого из спиртного на столе не имелось. И каждый раз, когда к Филеас на язык попадался какой-то разбавленный сироп непонятного происхождения, она зло щурилась в сторону приятельницы, но та отвечала застывшей на лице с самого утра ласковой улыбкой… С минуты тихой осторожной встречи Торин сказал Филеас всего лишь одну фразу. Он спросил «Где ваши вещи?», и она честно ответила — там, где живут они сами. Его отстраненность и постоянный взгляд мимо поначалу принимались Филеас за то, что он безумно рад их встрече, но не проявляет никаких чувств, стараясь сдерживаться. Однако время шло, суета и разговоры больше не могли отгонять навязчивое ощущение, словно он ничего не скрывает, потому что скрывать нечего. Если бы могло, в голове бы вновь загудело, но назойливый зудеж остался на волшебной реке, прогнанный видением о правоте. Кольцо ее мыслей закружилось вновь, петлей набросилось на голову. Филеас не выдержала и, отвязавшись от всех, иногда атакующих ее то вопросами, то рассказами, снова вышла на длинный балкон. Повернувшись спиной к фонарю у стены, она уставилась на город и на озеро за ним. В наступающем вечере оно выглядело, словно лист смятой, а затем расправленной фольги, оставленной на темной кухне. «Если зажечь свет, — подумала она, — на металлической поверхности заиграют блики…» На балкон вышла Фикс. — Лорик, а ты почему здесь стоишь? — Не хочу стоять в другом месте. — В другом месте можно сидеть. Там уютнее, а тут сырость и пахнет плохо. — Ничего не хочу в другом месте, — вздохнула Филеас и потерла переносицу. — Хотя, при таких постоянных условностях и ограничениях уже не имеет силу и значение то, чего я хочу. — Ты о чем? — Да так. Фикс замялась, собираясь приступить к важному: — Тогда… Я считаю, что это имеет силу или может ее иметь всегда. Твое желание сможет стать той самой причиной, без которой ничего не произошло бы просто так… Оно может предшествовать, — таинственным голосом произнесла она и попыталась заглянуть подруге в глаза, но та стояла и смотрела перед собой, не поворачиваясь. Сказанное Филеас услышала, но не ясно. Она думала о короле гномов, о его Горе и о ключе от нее. И еще о том, что видеть, как Двалин касается руки своей невесты, было не острее, чем хотеть, чтобы ее руки коснулся тот, кому это не разрешалось. Дверь на балкон резко скрипнула, в нее просунулась лохматая голова младшего королевского племянника. Кили бодро кого-то разыскивал, и, обнаружив на балконе только двух девушек, исчез, бросив напоследок в них жизнерадостной и яркой улыбкой. Дверь хлопнула, его сапоги застучали по коридору. — Вот бы у него узнать наверняка, что ему самому важнее, дойти или… — проговорила Филеас, равнодушно глядя на дверь, а затем вскинулась: — Ты знаешь, Юля, а я внезапно поняла: далеко не во всех вопросах нужно соображать. Конечно, если не соображаешь сам, можно спросить у того, кто это делает лучше. Но есть такие вопросы, которые решаются не в голове, потому что в голове они не решаются. Правой рукой она ощупывала себя, словно искала что-то в карманах верной куртки. Рука поднималась все выше, замерла на груди. — Что-то должно идти от сердца, — словно раненый в бою, удивленный и не верящий в происходящее, сказала Филеас. — Оно, пожалуй, самое ценное и искреннее. Потом оттолкнулась от перил балкона и выпрямилась. Ее маленькая тонкая фигурка, в тяжелой куртке, в мешковатой толстой юбке, заключенная в шар настенного фонаря, казалась металлической не столько видом, сколько исходящим ощущением, какое дает иголка у свечи: если кто-нибудь взял ее в руки и поднял на свет, значит, точно что-то проколет. — Черт меня подери, Юля! И пропади все пропадом! — воскликнула она и быстро вышла за порог, слегка зацепив носком сапога длинную юбку, ходить в которой она все никак не могла привыкнуть. Ее спотыкание можно было бы принять за знак. Фикс захотела остановить ее, спросив: «Лорик, что случилось?», но подавила в себе свои слова, потому что юбка, в конце концов, всего лишь юбка. Оставшись на балконе одна, Фикс повздыхала, посмотрела в серые сумерки, но, не увидев в них ничего привлекательного и интересного, вернулась под крышу к Двалину… Торина Филеас нашла в третьей и последней комнате, слева от входа на этаж. Коротко постучавшись, она открыла дверь. Увидев, что он не один, дернулась шагнуть обратно — растерянность выскочила перед ней, преграждая путь, все рвение рассыпалось. Перед присутствующими она не смогла бы ответить на вопрос, что ей нужно и зачем она пришла, если бы такой вопрос ей кто-нибудь задал. Перед одним Торином она могла бы и ничего не говорить. Он кивком пригласил ее пройти, ни о чем не спросил. Филеас вошла, окинула быстрым взглядом всех собравшихся. Балин сидел в большом глубоком кресле, с едва не задранными в него ногами. Хоббит ворошил в камине угли и старался, чтобы искры не сыпались на ковер, непредусмотрительно постеленный прямо перед решеткой очага. Присев на стул возле одной из длинных занавесок из очень потертого бархата, которые, как Филеас уже знала по устройству быта у Мирд, часто выполняли роль перегородок и защищали от гуляющих по комнатам сквозняков, она поправила юбку и выпрямилась, придавая себе важный вид: — Я приношу извинения, господа гномы и уважаемый мистер Бэггинс, что своим нахальством прерываю ваш разговор, ради которого вы собрались именно здесь и именно в таком составе. Но, хоть общение с вами сегодня было плотным, кое-что осталось волнующим и не выясненным. И теперь, прежде чем удалиться к себе, я хотела бы уточнить один серьезный момент. Он заботит меня. Ведь наш поход пересекается с вашим. Торин снова молча кивнул, приглашая ее продолжать. — Так вот… Путь наш, как я говорила, лежит дальше на восток, но какое-то время мы еще пробудем в Эсгароте. Как я понимаю, теперь нам придется здесь задержаться из-за того, что моя сестра — невеста вашего брата, уважаемый Балин. Они счастливо обрели друг друга вновь и вряд ли захотят расставаться без обещания новой встречи. Скажите же, как нам быть: оставаться здесь, или же у вас есть предложение, чтобы мы шли домой своим путем, а Двалин, по исходу вашего путешествия, отправился бы потом за Фикс. — Нет, предложения, чтобы вы ушли, ни у кого из нас нет, — повел бородой Балин и метнул взгляд на своего короля. — Мы все продолжим свой путь к Одинокой Горе, бургомистр окажет нам в этом помощь. Наше путешествие скоро завершится, поэтому вам с Фикс лучше дождаться нас или известий о нас здесь, чтобы вас потом не пришлось искать. Если вы в чем-то нуждаетесь… Останавливая его ненужные слова, Филеас подняла руку: — С собой мы сами разбираемся и вполне успешно. Не сомневайтесь, что разберемся и впредь. Но я хотела бы обсудить с вами, господа, не это, а изменения в ваших первоначальных планах и надеждах. Я рассказывала, что во дворце эльфийского короля мы находились не в плену, но вещи наши подверглись осмотру, а мы сами — допросу. Вы же были именно пленены. Сейчас я вижу, что при вас нет ничего из того, в чем и с чем мы видели вас в последний раз, еще в Лесу. Нет оружия, другая одежда. Полагаю, вы лишились довольно многого, в то время как наше состояние почти не изменилось. Торин еще раз кивнул. В движении его большой головы почувствовалось напряжение. — Все верно, — сказал Балин. — У нас отобрали все оружие и имущество. — Ваши намерения изменились в новых обстоятельствах? — Да. — Нет. Король гномов и его советник обменялись тяжелыми взглядами. — Да, — повторил Торин с нажимом, а потом повернулся к Филеас: — Мы хотели войти в Гору незаметно, через тайный ход. Найти его можно было по старой карте моего деда. Открыть — его же ключом. Для этой тихой и осторожной работы отсутствующий здесь Гэндальф предложил нам Взломщика, мистера Бэггинса. Он дернул головой в сторону хоббита. Тот чуть приподнял одно плечо, будто бы отгораживаясь от королевского раздражения, не обязательно относящегося к нему. — И эту карту с ключом у вас отобрали вместе с оружием и всеми вещами в тюрьме у Трандуила? — уточнила Филеас больше для них, сама она ответ знала прекрасно. — Верно, — сказал Торин. — Но карту нам удалось вернуть. — Каким же образом? — Я украл, — просто сказал Бильбо. — Ею Трандуил очень заинтересовался и держал в своих покоях. Я часто караулил возле них, подслушивая, хоть и боялся наткнуться на любого эльфа. Но удача была на моей стороне, и однажды мне удалось проскользнуть туда. Карту я нашел на столе в ворохе других карт, — хоббит улыбнулся. — Взять ее и спрятать у себя я успел, но в тот момент вошел хозяин покоев, пришлось скрываться в углу. Потом кое-как выбрался в коридоры. Больше вернуться в эти комнаты мне не удавалось, я старался бродить на нижних этажах. Может, потому и не знал, что вы с Фикс тоже во дворце. Несколько раз поднимался в верхние галереи, но там очень узкие мостики, можно было оказаться сбитым с ног и обнаруженным. Потом нашел кладовую со всеми вещами гномов. Ключа нигде не было. Где его искать, я не представлял. Он замолчал, и гордясь, и смущаясь своим рассказом. — Хорошая тактика — держать подобное среди подобного, — проговорила Филеас. — Чужую карту, значит, Трандуил хранил среди своих карт, а чужой ключ среди… среди чужих ключей. Чтоб наверняка. — В пропасть все его тактики! — бросил Торин. — Без ключа и карта не нужна, как и всё остальное. И как бы ты, Балин, со мной ни спорил, — как и все остальные. — Торин, но Гора уже близко, и мы… — Не под каждый удар следует подставлять тех, кто подставляется под удар сам. Поэтому вы все, и мистер Бэггинс в том числе, отправитесь к Даину, расскажете ему все и будете договариваться по новой. Вам с Фикс я предложил бы уйти туда же и не тянуть, пока дороги не укрылись снегом. Любое поселение гномов безопасней города людей. Ждать в Железных Холмах будет лучшим из всех выборов. А я сам пойду на север и войду в Эребор через Главные ворота, если они не завалены. Филеас поджала губы в изрядном удивлении: — А в противном случае начнешь собственноручно эти завалы разбирать, потому что для гнома ничто не преграда. В итоге войдешь в Эребор все равно, только с шумом и грохотом. И тут же сам единолично попадешь под удар разбуженного и пышущего недовольством зла, а если оно еще спит, то пойдешь, найдешь и разбудишь. За эти слова ее наградил кивком печального согласия Балин, который, по-видимому, то же самое устал твердить своему королю. — Да-а, многое решается само собой. Надо только прийти туда, где оно решается, — тихо прошептала она. Балин открыл рот, намереваясь не то закрепить правильность ее слов про шум и грохот, не то переспросить то, что она сказала, но Филеас хмыкнула выразительно, и он промолчал. Она наклонила голову и вытащила из-за пазухи шнурок с кольцом и ключом. Показавшись, «кулоны» звякнули. Балин громко охнул. Хоббит выдавил «Ой!», а Торин в два шага оказался перед Филеас — она даже не успела заметить его движения. Он просто вырос перед ней, крепкой рукой обхватил оба «кулона» и дернул вверх вместе с ней. Резко крутанул кистью, наматывая шнурок на руку. Филеас попыталась вдохнуть, засипела. Слезы больше испуга, чем боли бросились под ресницы. — Откуда он у тебя? — грохнул Торин. Пальцы ее вцепились в его запястье — долгожданное и желанное соединение рук не принадлежало никакой фантазии, а скорее напоминало сцену из триллера: маньяк и жертва. — Пусти меня, — сумела выдавить Филеас. Раздался крик Балина: — Торин! Остановись! Торин! — Откуда?! — Она же сказала: из каких-то других чужих ключей! — выпалил мистер Бэггинс. Торин замер, дернул глазами в сторону, потом повернул руку так, что шнурок больше не душил Филеас. Но кулака не разжимал. — Объяснись! Она сглотнула и насколько смогла просунула пальцы под шнурок: — Твой ключ Лесной король решил хранить среди ключей, как и карту среди карт. И он отдал его мне. Что непонятного? — Хранить и отдал? — возмутился Торин, но в голосе его уже не звучало яростное безумие, скорее злое непонимание. — Чтобы я его унесла, — она кашлянула. — Трандуил посчитал самым надежным убрать его подальше от тебя. Ведь он не дурак и понял, что именно отпирает этот ключ и чем это открытие может грозить Лихолесью. Он не просто отпустил нас, а выставил, вручив ключ. Мы должны были забрать его в недоступное для вас место. Он не сказал нам, что это за ключ и чей он, но я догадалась: у тебя был такой же боевой топор, только большой и оружие. При упоминании об утраченной ценности, явно семейной и многое значащей, Торин прищурился, лицо его стало еще недоверчивей. — Ты и сам сообрази, ваше величество, как и где на тот момент все находились и должны были находиться? Вы — в эльфийской темнице, мы — шли в Эсгарот и направлялись дальше. Трандуил верил, что все будет также, что мы с вами друг друга не знаем и никогда не увидимся и что я не догадаюсь, кто хозяин этой вещицы. Он помедлил немного, но отнял руки и отступил на шаг: — Да, этот эльф пытался доказать мне, что опасно входить в Эребор и тревожить дракона. Я не стал его слушать. Он решил меня не пустить и ударил точно… Без карты и ключа попытку найти дверь и открыть ее не стоило даже предпринимать. И мы долго решали, как быть только с одной картой. Филеас приняла от ловкого и заботливого мистера Бэггинса кружку теплого напитка, пахнущего какой-то травой и удивительно невкусного. Вернула ее с короткой улыбкой, какой обычно подтверждают принятое бытовое внимание, оказанное без просьбы. Еще раз потерла шею, но больше автоматически, горло ее уже почти не болело. Торин ее больше напугал, чем придушил, но все равно, говорить ей было трудновато: — Если позволишь, я сниму со шнурка твой ключ, а себе оставлю свое кольцо. Можно? Не убьешь? Он отвернулся, отводя глаза, в которых она могла бы разглядеть, как пристыженные копейщики пытаются спрятаться за своими копьями. Кашлянув еще раз, она рассказала про допрос у Трандуила, про то, как он искал вещи, хоть как-то связанные с гномами, и про обман с коллекцией ключей тоже рассказала. Рассказала чистую правду, признавшись, что это — ключи от ее старого дома. Даже вытащила из кармана куртки и продемонстрировала всем чехол. При виде него Торин совсем спал с лица и отошел к камину, где встал, отвернувшись и глядя только на огонь. Филеас сняла ключ со шнурка и долго стояла с ним, слушая, как Балин восхваляет удачу, сопровождающую их в этом походе, и надежду, вновь вспыхнувшую в их сердцах. При этом он сам ключа не брал, хоббита осторожно ухватил под локоть. Бросая опасливые взгляды на застывшего у камина Торина, мелкими шажками двинулся к выходу. Мистер Бэггинс не понимал его маневра, но и не сопротивлялся. Филеас осталось только слегка недоумевать, что именно принудило королевского советника почти к бегству. Но когда Балин уже прикрывал за собой дверь, она догадалась, что участникам вспышки несправедливого гнева предоставлено разбираться без свидетелей. Советник предпочел держаться подальше от чужой ситуации, в которой что ни сделай, все неприятно. Голос Балина исчез в коридоре. Гном ушел и увел хоббита к остальным рассказывать о ключе. Страх осторожно постучался в сознание Филеас, когда она поняла, что осталась наедине с королем гномов, от которого уже не знала, чего ждать. Внезапность его обычно сдержанной натуры сейчас ее не радовала. Она подождала еще немного. Торин по-прежнему не поворачивался и молчал. Ей остро захотелось приблизиться к нему, обнять, провести ладонями по волосам, снимая давящее даже на воздух чувство его немой вины, погладить ставшую еще короче черную бороду и спросить, зачем он постриг ее в такой близости от Горы… Вздохнув, Филеас прошла к камину, со стуком положила металлический ключ на полку из полированного камня. От этого стука Торин словно очнулся. Он двинулся вперед, наступая и тесня ее, окончательно смешавшуюся, к стене. Край тяжелой портьеры мазнул Филеас по плечу, но она продолжила отступать. Торин коротким движением руки прогнал упавшую перед ним занавеску. В его продвижении вперед Филеас виделось что-то неумолимо железнодорожное. Она напряженно шагала назад и думала о том, как бы ей не наступить на проклятую юбку, краем норовящую подлезть под пятки, и как бы не попасть под недавно сорвавшийся со стоп-крана и теперь разгоняющийся локомотив. Сердце ее замирало, как у человека, который, оказавшись перед переездом и завидев приближающийся с большой скоростью состав, пытается принять молниеносное решение — рвануть ему через рельсы или остановить себя и переждать. — Говори. Я слушаю тебя, — сказал Торин. — И что же мне сказать? — Например, что я неправ, что ничего не понимаю, что дубовая голова. — Даже так? — спросила она и вписалась спиной в стену. — Скажи, что я волю рукам даю прежде рассудка, — он шагнул еще ближе. — Что посчитал, будто ты получила этот ключ не просто так. Что готов был назвать тебя потаскухой, но сдержался, а вот в другом сорвался, но тоже в непростительном. Что оскорбил тебя самой мыслью о бесчестии или о подлости, на которую нельзя верить, будто ты способна. Ее потянуло съязвить: — Как я красиво говорю! Дальше? — Скажи, что я обязан извиниться перед тобой. Что, может быть, тогда ты станешь смотреть на меня без ненависти. — И ты согласен со всеми этими словами? — Да. Это непросто, но — да. Ну так говори же, я слушаю. Филеас показалось, будто он ждет от нее не слов. Она подумала, что пощечина была бы уместна или поцелуй. Но вместо этого, заражаясь его злостью, радостью и огнем, принимая их, поддаваясь и меняя, она растянула рот в улыбке и выдохнула: — Попытки меня задушить начинают входить у тебя в неконтролируемую привычку. В моем взгляде на тебя никогда нет ненависти, но… но какой же ты буйный, когда бешеный! И какой же ты идиот, когда дурак! На его лице отразилось недоумение, грозящее закончится новым срывом в очередную непредсказуемую сторону. — Не доводилось мне еще прямо слышать таких слов, хотя понять иногда давали… — проговорил он опасным тоном, наполненным тягучим неверием. — Значит, буйный идиот и бешеный дурак? — Я давно не могу понять, почему ты согласился на ту, которая тебя таким может назвать. — Может быть, потому, что знал — ты сама согласилась на меня такого. Она напрягла нижние веки, разделяя его новую привычку слегка и коротко прищуриваться. Привычка эта появилась у него совсем недавно, но и Филеас не видела его уже много недель, которые он провел в условиях, располагающих к новым привычкам, порывам или страхам. — Я на тебя любого согласилась… бы. — Все еще при каких-то условиях или снова я с тобой недостаточно учтив?.. Да, я понимаю, сорвался из-за этого ключа, но… ведь именно с ним теперь я не только обязан, но и могу пойти к Эребору. Я непременно должен выяснить, что с моим домом. Отчасти, чтобы узнать, смогу ли я спросить тебя там, под родными сводами, при свидетелях и открыто… — Мне не важны своды твоего Эребора, и если надо всего лишь спросить, спроси здесь и прямо сейчас. Только без гномов, потрепанных или праздничных — любых. Зачем тебе свидетели моего согласия, если ты сам его услышишь? Ты сам и никого лишнего, кто быть должен и поэтому теперь должен ты. Не надо такой жертвы ради ритуальной публичности. Если хотя бы часть из-за нее, не считай эту часть! Не ходи никуда! — взмолилась она безотчетно. — Нет. Так будет неправильно. У нас не будет права друг на друга. Филеас качнулась вперед. Ее движение к нему было не прыжком — рывком в пропасть. Он ухватил ее за локти. — Да и пусть! — воскликнула она. Торин не дал себе ни мгновения на хоть один короткий вопрос — да или нет? — а может просто ответил на него сразу, без раздумий, повторив ее слова. Но он только дернул ее к себе, и между ними не встал даже воздух, что уж говорить о различиях… Не противились, не отшатнулись — поддались. То, что можно было сбросить с себя, — сбросили. Что задерживало — оставили. Оборвали портьеру, не заметили. Нащупали что-то, решили, что кровать. Он был сосредоточен на том, чтобы не разорвать жадное прикосновение ни на миг, ни на дюйм. Она понимала, что взяв один раз, он ее больше не отпустит, что держит все время, крепко и сильно, почти не давая двигаться, но разрешая дышать, и что это и есть самое точное воплощение слова «вместе». Когда держат и не отпускают… держат и не отпускают… Потом они, совершенно ошалевшие и растерянные, тихо и неподвижно лежали, в сбившейся и не во всех нужных местах расстегнутой одежде, среди неудобных складок и давящих на спины подушек. С нижнего этажа доносился шум и гомон гостиницы, невдалеке, через несколько стен, кто-то из гномов тянул песню. Ее мелодией плескалась вода под окнами. Торин крепким, но не болезненным захватом сжимал руку Филеас. Кончиками длинных пальцев она прикасалась к шраму на тыльной стороне его ладони. Можно сказать, оба они, сорвавшиеся каждый в свое ущелье, долетели до общего дна, выжили и теперь удивлялись — что это с ними произошло? Каждый хотел спросить про свое, но молчал, и это было правильно, потому что первый раз не для вопросов и выяснений, не для удовольствия, наблюдений или выводов. Первый раз нужен, чтобы он просто случился. В голове Филеас, застывшим взглядом уставившейся в верхние крепления оторванной занавески, то ли неслись, то ли медленно плыли мысли. Подобный их поток когда-то очень удачно описал мужчина, волшебным образом сумевший понять, как может думать женщина в минуты покоя. У него это заняло несколько десятков страниц. В такие минуты можно думать о чем угодно. И о ком угодно. Но сознание Филеас ускользало от нее самой, балуясь убегало, не давало ухватить ни за одну волочащуюся мысль. Поэтому она думала о неподвижном и близком — о Торине. И о том, что он все время ее держал и не отпускал… Он же первым нарушил чудесную тишину и неподвижность, случайно вырванные у мира и окружающих: — Теперь ты довольна? Добилась, чего хотела? Филеас медленно разлепила непослушные губы: — А ты, будто бы, нет? — В смысле, не добился? — В смысле, не доволен? Торин хмыкнул и заворочался, поправляя сбившуюся рубаху: — Если бы я говорил о себе, то я бы просто сказал. Однако я спрашиваю. Значит, о тебе. — Мы дошли до прямых объяснений и ненужных уточнений… Я не поняла, о чем ты спрашиваешь? Чем я довольна? Тем, что ты чуть с ума не сошел и едва меня не убил? Да я напугалась в тот момент сильнее, чем тогда, когда со скалы свалилась. Выдав тихое и ворчливое «Я не об этом», Торин лег обратно и положил на Филеас тяжелую широкую руку. Потом медленно, но уверенно, притянул к себе. — Как же я жил без того, чтобы обнять тебя? — шепнул он, пытаясь замереть в новом положении, но у Филеас уже прорезалась разговорчивость. — Ты удивляешь меня, ваше величество! У тебя не так давно появилась эта возможность, неизвестно, когда она повторится, а ты уже хочешь, чтобы она присутствовала во всей твоей жизни, даже в прошедшей… Вот это, наверное, и есть та самая гномья жадность, противоречащая здравому смыслу и предъявляющая тре… — Замолчи, иначе я заткну тебе рот, — буркнул Торин без намека на злость или угрозу. Потом он пошевелился и приподнял над кроватью ту ее руку, которую продолжал держать, погладил жесткими пальцами по ладони: — У тебя очень изменились руки. — Не замечала, — насторожилась Филеас. — Что с ними не так? — Стали грубее. Вот здесь мозоль. Раньше ее не было. — Когда это, раньше? И вообще, откуда тебе известно, какие у меня были руки? — Вроде умная, а памяти нет как нет, — он насмешливо дернул ртом и поудобнее устроил растрепанную голову на комке из гобеленового покрывала, лицо его было безмятежно. — Ты обнимала меня пьяная в Ривенделле, когда комнаты перепутала. — Ма-амочки… Вспомнил. Ты что, всю ночь тогда мои руки изучал? — Не только. Все равно делать было нечего, а шевелиться ты мне особо не позволяла. Она почувствовала, как краска заливает ей щеки, но не стала отворачиваться или отвираться: — Прости меня. Так стыдно. — Нечего стыдиться. Это хорошее и яркое воспоминание, сейчас я это точно знаю. Хотя тогда мне все казалось чудовищным. — Ты мог меня выгнать. Или хотя бы убить. — Не мог, — признался он. — Я отцепиться-то от тебя не мог. Навалилась, опутала. Спать было невозможно, вот я и принялся тебя разглядывать. К утру понял, что мне это понравилось. Мне и сейчас нравится. Торин скользнул ладонью вверх, легко, но внимательно пробежался жесткими подушечками пальцев по ее лицу. Так слепой запоминает человека. — А я все-таки больше доволен. Теперь я могу быть уверен в том, в чем раньше, в тяжелые часы, тени сомнений преследовали меня. И хоть я все уже знаю точно, но хочу услышать твоим голосом, что ты любишь меня, что согласна и принимаешь в свою судьбу. Она почувствовала холодок на спине. Это мог быть просто легкий сквозняк, но ей он показался дурным знаком. — Нет. Я не скажу, — дернулась Филеас, будто бы его рука ее обожгла или слова ударили. — Что тебя опять пугает? — Ты все время, сколько я тебя знаю, требуешь от меня каких-то слов и ответов. То, кто я и куда иду. То, что собой представляет Фикс и каково и мое происхождение тоже. То пойду ли я за тебя замуж. То довольна ли я, что мы лежим вместе. Теперь еще и по сердцу отчета требуешь. А я не хочу говорить и отвечать. Зачем? О чем? Для чего? Что и в чьей жизни это изменит, если ты все время твердишь мне, что все знаешь, а я не могу расстаться с тем, что все знаю сама? Он наблюдал за ее вспышкой спокойно и терпеливо. Его взгляд и невозмутимость словно показывали — разогнанный локомотив остановился, и теперь, чтобы вновь сорвать его, придется прилагать усилия. Достигнув той злости, с какой отчаявшийся стронуть махину с места, бьет ногой по ее стальному колесу, Филеас не сдержалась. Она резко села, стряхивая с себя его руки, угол покрывала и ласку тихого единения. Торин глянул на нее чуть удивленно и сказал: — Я никогда не задавал тебе бессмысленных вопросов, не задаю их и сейчас. Я напомню тебе еще раз, что мы уже лежали вместе и не единожды. Сейчас, конечно, все изменилось, но я не очень хорошо понимаю, что и почему тебя так встревожило. — Твой вопрос и знание наперед его ответа… Разве я когда-нибудь говорила о своих чувствах или планах о замужестве? Разве давала тебе что-то понять, намекая осознанно и надеясь, что ты поймешь мои намеки правильно? Нет, не было такого. Ты самостоятельно делал выводы из того, что видел, вернее, думал что хотел на основании того, что хотел думать. Ты знаешь о моей родине, о моем происхождении, о моих чувствах и о моих желаниях… Ты думаешь, что ты знаешь. И на этом основании слишком на многое надеешься… Но правильно ли ты знаешь? Филеас провела рукой по лицу: — О чем я только думала, когда не противоречила тебе? Ты ведь совершенно другой, у тебя завязано все, что у меня разрознено. Для тебя важно все, чего я не приму, хоть сто раз попытаюсь проникнуться… Нет-нет, ничего не поделаешь. Мы никогда не договоримся, это так очевидно, особенно сейчас, когда мы лежим вместе. — Почему «особенно сейчас»? — Потому что сейчас я не заглядываю тебе в глаза с неловкой боязнью и не спрашиваю «А теперь ты женишься на мне?». Сейчас ты смотришь на меня и твердо заявляешь «Теперь я точно знаю, что ты меня любишь и пойдешь замуж!». Но что в основе? — она рукой указала на кровать, под собой. — Из-за просто приятного времяпрепровождения, с незначительностью которого я раньше совершенно спокойно жила, теперь с твоим серьезным к нему отношением может сломаться вся жизнь. — Чью жизнь ты имеешь в виду? — Прежде всего — твою. Ту самую, в которой вы, гномы, выбираете один раз. Он пожал плечами: — Со своей жизнью я буду разбираться сам и обойдусь без твоих тревог. Но без тебя я в этой жизни обходиться не хочу. — Послушай меня, ваше величество. Внимательно послушай… Мы всего лишь потеряли голову. Оба. Мы всего лишь лежим рядом. Мы просто были вместе. Ты успел со мной поговорить о моем согласии на брак и завел разговор о любви. Но мы просто вместе, здесь и сейчас. Не надо наполнять смыслом то, что не надо наполнять. Вопросы короткой спонтанной близости нельзя смешивать с любовью, браком и… ну, то есть можно… но я… — Ты мне уже жена! — заявил он. — Все, что происходило и произошло, делает тебя моей женой. Но я повторю тебе это в сотый раз, хотя терпение мое не бесконечно: в чувствах каждого нужно быть твердо уверенным, а традиции вступления в брак отвергать нельзя. Я уверен в тебе, и в себе повода сомневаться не давал. Я не собираюсь отказываться от брака с тобой ни по каким причинам… Да, мы оба сейчас потеряли голову, но это ничего не меняет. Теперь можно считать, что трудный вопрос, по которому мы спорили с тобой все время — что раньше чего? — решился сам собой. Все встало на свои места, пусть даже не в том порядке, на каком я когда-то настаивал. Но от пропущенного нельзя отказываться. Теперь же мы просто обязаны провести церемонию перед моим народом, чтобы все стало правильно. — Я, моим, мое, хочу… — заворчала она, чувствуя, как сдается перед непробиваемым упрямством и невероятным спокойствием, и в этом словно бы срываясь по новой и возвращаясь к стоявшему локомотиву, чтобы пнуть его еще раз. — Ты мне смертельно надоел своим эгоизмом и метаниями. Говоришь, что все будет по-твоему, но как конкретно, не знаешь сам. Утверждаешь, что любишь, но чувства ко мне унижают тебя, как короля другого народа. Ты прикоснуться ко мне не можешь, но при этом ставишь в известность, что после бракосочетания среди гномов начнутся распри. Я, измучившись и отринув все сомнения, прихожу к тебе сама, потому что это не может так дальше тянуться, а ты трясешь меня, как пальму, выбивая признания, которые я не хочу озвучивать. Как только личное сделается публичным, я откажусь от всего. Такая королева не нужна… Но ты все равно давишь — торопишься назвать меня женой согласно всем своим традициям, для чего только укрепляешься в мысли, что надо пойти в Эребор и там себя угробить. Как будто бы я тебя туда гоню! Ваше величество, ты отправляешься в пасть дракона… О, Господи, ключ от которой я же сама тебе и вернула! Она в отчаянии закрыла глаза рукой: — Если настаиваешь на объявлении — иди, объяви меня сразу вдовой! — Так вот, чего ты боишься, — проговорил он, помедлив. — Тебя пугает, что я ухожу и не вернусь к тебе, что не сдержу своих обещаний, на исполнение которых я сам же стал надеяться и за которыми ухожу. Еще и тебя заставляю в них верить. Но все равно ухожу. Филеас молча отвернулась, не понимая, что с ней творится. Она желала расплакаться и страшилась этого, совершенно не соображая — в каких руках она может найти покой и какой приказ приведет ее в норму. Отняв ладонь от лица, она обхватила себя за плечи. Торин сел рядом, спустив одну ногу, в сапоге с размотанными ремнями. Обнял Филеас, как укрыл: — Я опять повторю, на это у меня хватит терпения — мы со всем разберемся, не сомневайся. Она молчала. — Ты сделана для меня, — тихо, но твердо сказал он. — Не знаю, как ты можешь сама этого не понимать, и не понимаю, с чем ты споришь. И зачем споришь, тоже мне невдомек. Особенно потому, что кажется, будто ты это делаешь не только за себя. — Это ты ничего не понимаешь, — на остатках уходящего страха огрызнулась Филеас. — Люди не сделаны. Они всегда пришлые. Всегда. И я в том числе. Даже больше, чем ты думаешь. Поэтому, уж если исходить из природы и самой сути каждого из нас, я возле тебя ненадолго, а потом мне нужно будет идти дальше, пусть я и не знаю, куда ведет этот путь. Он усмехнулся, повторил: «Разберемся», и, фыркнув, потянулся расплести ее косу. Задержался на желтой потрепанной резинке, но сообразил просто стянуть ее. — Разволновалась. Так горы дрожат, когда тоже волнуются… — приговаривал он неспешно и спокойно. — Ты многое сказала и наговорила. Если бы твои слова имели значение, они были бы важны. Однако я их не принимаю. — Разве я говорю глупости? — последней острой искоркой бросила она. — Нет, говоришь ты обычно все умно. — Тогда почему не важны? Он помолчал, поглаживая ее длинные темные волосы. Затем отделил на висках пряди и, продвинувшись на кровати чуть вперед, стал медленно заплетать справа тонкую косичку. Закончив с ней, протянул руки, одновременно обнимая Филеас, и принялся за вторую, на левом виске. Плел не глядя, но ловко. Так же, как сам себе, такие же, как у себя. И тихо говорил: — Потому что ты сделана для меня. Потому что ты моя жена. Потому что ты любишь меня. А говорить ты можешь что угодно… Филеас подняла руки и осторожно ощупала парные косички, толщиной с палец. Заплел он их не туго, на кончиках хитро, но крепко подвязал самими волосами. Мысленно перебирая в голове все порывы, которым она поддалась, и осознавая, куда они ее занесли, Филеас вздохнула. — У нас говорят «Нет возможности отмотать назад время, потраченное на череду необдуманных поступков». Но именно об этом времени и поступках обычно не сожалеют, потому что за искренность себя корить неправильно, — сказала она и принялась аккуратно утягивать переплетающиеся пряди вниз так, чтобы ближе к корням волосы лежали ровно и как бы не в косичках. — В этом я с тобой спорить не буду, потому что сам не склонен корить себя за сделанное, больше наоборот, но… дорогая, что ты делаешь? Убедившись, что от висков к основанию шеи можно протянуть ровно лежащие пряди, она забрала все волосы в одну привычную толстую косу. В ней мелькали тоненькие перекрученные косички. Желтая резинка вернулась на место. Филеас закрепила ее и забросила косу обратно за спину. Только после этого кое-как поправила на себе сбитое платье и застегнула на нем верхние пуговицы. — Помнится, тебе уже говорили, что твое упрямство достойно называться гномьим, — сказал Торин и с тяжелой лаской провел рукой по ее гладко стянутым волосам, затем немножко растрепал их, чтобы не выглядело так, будто бы она вообще переплеталась. — Я понимаю тебя, все должно быть как должно быть. И оно будет. При этих словах она обернулась к нему и спрятала лицо у него на плече. Пальцем осторожно коснулась седой линии в его волосах. «Странно надеяться на чудо тому, кто пережил многое не на надеждах… а может, лишь на них и пережил, кто скажет и как мне понять», — подумала она и вздохнула, а вслух проговорила: — Сколько всего между нами. — Да, — ответил он, не уловив ее огорчения, и снова обнял. — Сколько всего между нами. Филеас с уверенностью могла бы сказать, что они оба сейчас имели в виду под этими словами противоположные друг другу смыслы; Торин об этом даже не думает, а она вот — думает, чем только увеличивает разницу… — Скоро полночь, — сказал он после долгого молчания и приятной ласковой тишины. — Все не правильно и не по традиции. Тебе нельзя у меня оставаться… Я провожу тебя. «Скоро конец осени. Гномы в Эсгароте и мы тоже. Если я тогда все правильно поняла, если все верно посчитала и не ошиблась…» — царапнула ее мысль, оставляя за собой саднящий след на сердце и в сознании. — Нет, не так, — сказала Филеас и дернулась за поцелуем, как ей подумалось, последним. — Нет, это я провожу тебя…