Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Если у человека есть ум, то есть и что-то на уме. Однако имеется в людях такая черта, благодаря которой что-то может прийти на ум вне зависимости от его наличия. Это склонность ждать вероятной или не очень угрозы, называется она подозрительностью. Подозрительность — это недоверие к окружающему, это предположение обмана, это ожидание неприятностей. Это то, что при взгляде на хорошее закрывает людские глаза. Подозрительность не гарантирует возникновения угрозы, обмана или неприятностей, хотя она настроена на них. Она — поиск основания, оправдывающего человеческую склонность думать, что готовиться к плохому вовсе не плохо. Недоверие заложено природой и подкреплено сознанием; вместе это порождает естественную защитную систему от опасностей внешнего мира. Нередко срабатывает древний надежный инстинкт — чужак может быть враждебен, незнакомое лучше не есть, от пугающего надо держаться подальше. Но часто недоверие есть продукт сознания, особенно в том случае, когда оно возникает не при столкновении с непривычными объектами, ядовитой едой или страшными зверями, а в общении с другими людьми. Сознательная подозрительность основывается на опыте. Недоверие вырастает из негативного знания, доверие — из позитивного представления. Доверчивый может или не иметь полного знания об окружающем и опыта общения с ним, или отрицать свой негативный опыт. Такой человек гораздо меньше видит плохое, чем тот, кто уверен, что знает все целиком и поэтому ничего хорошего не ждет. Доверчивый подставляется под все, подозрительный заведомо уклоняется от ударов, которых часто нет. Ошибаться могут оба одинаково, вот только обманутое доверие бьет по человеку больнее, чем разочарование от так и не случившейся неприятности. Крайнее состояние доверия — инфантилизм и наивность, недоверия — бред и паранойя. Ни один, ни второй край ничего не приносят, кроме проблем, которые также могут угрожать человеку, но мысли об этих угрозах, скорее всего, будут ему недоступны. Расположенные к подозрительности люди совершенно по-иному воспринимают информацию об окружающем мире, нежели те, кто миру доверяет. Подозрительные за всем наблюдают остро, с предубеждением, примеряя видимое к своим предположениям, часто рожденным в них еще до того, как они стали наблюдать. То, что подтверждает предположение об угрозе — принимается; то, что ее не подтверждает — отбрасывается. Если неприятность случается, но обходит человека стороной или же вредит несильно — вера в пользу подозрительности крепнет. При всей выгоде в избегании неприятностей, у недоверия есть разрушительный эффект как для того, на репутации кого хоть раз поставили пятно хоть одного беспочвенного подозрения, так и для того, кто из-за желания подтвердить свои опасения, подгоняет под свою подозрительность все, что он видит, или делает из правильных наблюдений неправильные выводы. Подобное предубеждение защищает от внушаемости, но отгораживает шорами от любой картины мира, которая может оказаться правдивей имеющейся. Также принято считать, будто плохих действий ждет от людей тот, кто сам плох, и ожидает обмана тот, кто сам обманывает. Иными словами: кто что подозревает, тот из того и состоит. Это не совсем верно, потому что далеко не всегда подозрительность — зеркало личности; часто срабатывает неконтролируемый инстинкт, иррациональное чутье или необъяснимая интуиция. Простое «С этим человеком лучше дела не иметь, с ним что-то нечисто» может быть гораздо полезней многих аргументов и объяснений. Если же человек, подозревающий другого в обмане, сам не захочет выглядеть в чужих глазах обманщиком, если побоится обвинения в собственной склонности к обману, то отречение им от своей первоначальной подозрительности увеличит его шансы самому стать жертвой обмана. Полученный же такой урок только взвинтит склонность не доверять до тех высот, с которых уже мало что ее сдвинет. Нередко подозрительность у людей столь велика, что они выращивают свои подозрения без видимых на то оснований, а под недоверие может попасть кто и что угодно. Такие люди могут не доверять сами себе, своему здоровью, своим профессиональным навыкам и умениям, своим знаниям о мире; они склонны подозревать оскорбления в безобидных действиях других, видеть лицемерие в искренности, ревновать верного, ожидать нападения в полном одиночестве. Потакая своей склонности к недоверию, человек может подозревать всех вокруг в чем ему заблагорассудится: близкого человека в предательстве, сослуживцев в воровстве, сильных мира сего в заговоре. Всех во всем. Часто под подозрение попадают те, кто пытается повлиять на человека и доказать, что его недоверие не имеет основания или смысла. На свои попытки достучаться и заставить посмотреть на все другими глазами они могут натолкнуться на два вопроса, наполненные подозрительностью до краев: «Что вы хотите этим сказать?» и «Что вы имеете в виду?». Однако, даже если на них ответить, из-под прицела подозрения вряд ли удастся выйти. В отдельно взятой стране поддерживали в постоянно пылающем состоянии недоверие к чужому и к чужакам. В них видели угрозу всему — мышлению, образу жизни, вере, общественному счастью, светлому будущему. Боролись с чужаками, поливая и взращивая настороженность активной и обильной пропагандой, страшными историями и контролем за каждым, кто контактировал с чужаком. Было ли так же заведено в Эсгароте — знали только те, кто был родным для Эсгарота. Чужаки вроде пришлых девушек не имели полного представления, как к ним относятся, но общее недоверие ими ощущалось. Оно дуло от горожан при редких встречах. Оно сквозило в доме Мирд, женщины добродушной и понимающей. Оно же было замечено Фикс в глазах стражников, доставивших их с Филеас в дом, где жили гости Озерного Города. У Фикс имелись обозначенные более четко, нежели простое наитие, подозрения, что, благодаря Двалину и их официальной публичной помолвке, ее как невесту примут, но полноценным членом гномьего общества она не станет никогда из-за предвзятого отношения тех, для которых она навсегда будет чужой, потому что никогда не перестанет быть людской. Косые взгляды будут сопровождать ее наравне с готовностью не поверить ей в чем угодно. При том, что во внимании она не будет нуждаться, а к дурному обращению с ней ничего не располагает. «Эти белые способны на все», — ей казалось, в глазах и на лицах гномов она читает именно эти строки, знакомые каждому любителю романтико-приключенческой литературы с детства. Но Двалин в какой-то момент осмелел в своей радости ее возвращению живой и здоровой настолько, что взял ее за руку, и вместе с этим его ласковым прикосновением грубоватых ладоней, вместе с пронзительным восторженным взглядом к ней пришло понимание, что если уж нельзя избавиться от постоянного подозрения, то можно просто жить, его не подтверждая. Не много сил это потребует от того, кто не склонен к наживе, не любит насилие и не пойдет на предательство. Рядом с Двалином Фикс всегда становилось хорошо и спокойно. Сейчас даже тревога, которую, после стремительного ухода Филеас с длинного балкона, она пыталась в себе сдержать, растворилась в вечере у камина, в стенах полутемной комнаты и в его рассказе. В гноме неожиданно прорезалось красноречие. Он говорил и говорил. Возможно, он за всю жизнь столько не говорил, как сейчас удостаивал ее чести слушать себя многословного. Возможно, подумала Фикс, его просто никто не хотел так слушать, как она, и потому некому ему было высказывать то, что стоило только тронуть волнительными словами «Двалин, как ты? У тебя все хорошо?», — и его как прорвало. Он рассказывал не прямо про себя, но про то, что ему наиболее важно и в чем он видел себя самого и свой порядок. Он твердил про Балина, Торина и Эребор. Говорил про великий ум и опыт брата, про тесную дружбу и верность, на которые рассчитывал тот, кто повел их в опасный поход к дому, чтобы по дороге к нему обрести надежду его вернуть бо́льшую, чем у них была, когда они покинули Синие Горы. Рассказывал о королевстве в Одинокой Горе — он сам помнил не в подробностях, но детально знал по рассказам старших; о том, что он верит — если все обернется удачей, то и его вклад в восстановление былого могущества и красоты будет весомым и значимым и запомнится потомкам, пусть даже не его прямым. Можно было влюбиться во все, чем Двалин восторгался и что было ему дорого. Можно было искать огорчающий подтекст в его словах, но он вряд ли этим подтекстом свои слова начинял. Фикс смотрела только на него и все крепче убеждалась в своем к нему чувстве, про которое думала с недоверием каждый прежний раз, когда от Филеас прилетали болезненные упреки в аморальности, глупости или излишней расчетливости. Сейчас можно было сказать, что эти упреки ее сердечное чувство только закалили. Она узнала от него о способе, каким гномы прибыли в Эсгарот — оказалось, они сплавлялись по порогам в открытых бочках, никаких орков на берегу, их преследующих, не было, но за ними недолго гналась эльфийская стража. На баркасе их привез подозрительный тип по имени Бард и высадил их на ближайшем причале. Указал где искать бургомистра и уплыл, не интересуясь ни их делами, ни их судьбой. Однако вскорости, когда город взорвался слухами о возвращении легенды и о золотых реках, Бард пытался поговорить с Торином. Грозил всем памятью о драконе, но его не слушали ни гномы, ни люди. Обо всем узнанном, будь Фикс менее увлечена своими чувствами, она не забыла бы доложить Филеас при первом же удобном случае, но как это часто бывает с влюбленными, случай отвлечься от собственных чувств и вернуться к делам и заботам не всегда предоставляется благоприятным образом. И поэтому вспомнила она о своих намерениях не в этот же день. А лишь смотрела на Двалина, соскучившаяся и по его виду, и по его гордости ею, и по тому, как в его глазах отражается ее светлая радость оттого, что все живы и могут быть вместе в безопасности и покое… Филеас вошла в большую гостиную, как гроза накатила. Она недоверчиво и даже предупредительно стреляла глазами и так тщательно что-то скрывала, что этого вполне могло не быть вовсе. Выглядела она взволнованной, при этом старалась казаться невозмутимой. Возможно, поэтому излишне громко и нервно заявила с порога: — Фикс! Что ты тут сидишь? Ночь на дворе, домой пора… Потом проводила внимательным взглядом Балина — тот при ее появлении тут же вышел из комнаты и затопал по коридору прочь. Когда она повернулась обратно, то словно первый раз увидела Двалина, нахмурилась, посмотрев на их с Фикс положение у камина: — Достаточно на сегодня, надержишься еще за руки. — Балин сказал, они послезавтра уходят, — улыбнулась Фикс, сделав умилительные бровки домиком, но при этом зная, что подругу они совершенно не проймут, как никогда не пронимали. — Намашешься еще платком с причала, — бросила Филеас и, развернувшись, направилась по коридору к лестнице; уже оттуда крикнула: — Не провожайте, не нужно суеты! Двалину ее строгость ужасно понравилась, и лишь она удержала его, чтобы не настоять и не проводить. — Родственный пригляд за здоровьем и честью — лучшее, с чем я могу тебя оставить до нашего возвращения, — сказал он, одобрительно улыбаясь в усы. — А оно будет? — Фикс погрустнела от слова «нашего». — Если в него верит мой король, то и у меня нет причин в нем сомневаться. Фикс распрощалась с Двалином так мягко, как смогла, стараясь не заронить в него ни одно из печальных чувств, которые всегда сопровождают расставание. Идти вместе с ней вниз отговорила — не без труда. У лестницы ее ждала Филеас. Она бесконтрольно настукивала длинными пальцами какой-то быстрый ритм по бруску перил и постоянно озиралась, словно бы кто-то должен был появиться, не появлялся, и еще неизвестно, что ее больше бы взволновало — если бы кто-то вышел в коридор или же не вышел. Возле крыльца лениво покачивались две лодки, выделенные бургомистром для гномов. Но девушки и здесь отказались от сопровождения. Филеас заявила о желании пройтись по ночному Эсгароту пешком. Оба лодочника немало удивились отказом, но силой никто никого не тащил. Только один лодочник, очевидно, желая подольше поглазеть на отчаянные натуры, сделал несколько гребков вдоль причала, по которому девушки прошлись от соседнего дома. По дороге Филеас молчала, по сторонам не глядела и в итоге едва не завела их в тупик, но, споткнувшись о длинный багор, приставленный к одной из глухих стен, и чуть его не уронив себе на голову, она сориентировалась, и вскоре они вышли к причалу у дома Мирд. На пустых гулких мостовых им не встретилось ни души, ни привидения. Фикс ничего не спрашивала, хотя ей необычайно хотелось. Не было сомнений в том, что опять что-то случилось и опять оно может чем-то грозить начавшей казаться спокойной жизни. Пока они шли в темноте и почти наугад, ведомые не столько чутьем, сколько желанием Филеас пройтись и явно о чем-то подумать, было боязно. Когда перед ними оказалась дверь приятного и теплого дома, стало почти страшно, потому что на лице Филеас застыло выражение, какое бывает у человека, решающего в уме сложную задачу со многими неизвестными. А уже имелся опыт того, что когда она начинала думать напряженно, сразу и во многих направлениях, каждое из которых ей казалось правильным, ее разум разрывался, как снаряд в окопе. — Лорик, — тихо и осторожно позвала Фикс, едва только они закрыли за собой дверь комнаты. Филеас в темноте чиркнула спичкой, прикрывая ладонью пламя, прошла к свече на бронзовом блюдце в изголовье своей кровати и на последнем огоньке зажгла ее. — Допрос будешь учинять? — хмуро спросила она. — Так я сразу скажу, что вернула ключ, потому они и уйдут к Горе. Балин при тебе должен был про это сообщить. — Он сообщил. — Ну так что еще? Фикс не нашлась что сказать. Она проверила печку и подкинула пару небольших поленьев на тлеющие угли, иначе к утру девушки рисковали замерзнуть. Молча раздевшись, они забрались под одеяла, Филеас потянулась и задула свечу. Какое-то время было тихо, только в печке уютно потрескивало. Фикс захотелось пить, но она не двигалась, а напряженно выжидала. В некоторых вещах человеку трудно бывает признаваться, когда он видит того, кто его слушает, поэтому так часто самыми откровенными бывают переписки в сети или телефонные разговоры. Не видя собеседника, даешь себе чувство, будто говоришь сам с собой, а себе человек обычно не врет. Так и сейчас, Фикс ждала, когда в наступившей темноте Филеас как-то сама и честно обозначит, от чего она дергается. Если про ключ ее волнения и тревоги были понятны и известны, то сейчас ключ она отдала, тревоги явно поменялись. — Юля, — послышалось в темноте тихое и вкрадчивое, так приближаются кошки, — когда-то у нас этот мир начался всего с пяти вопросов, на них мы ответили еще в Ривенделле. Но чем дольше мы здесь и чем дальше заходим, тем вопросы все больше растут и растут. Они повисли на мне и множатся. Я не знаю, за какой хвататься. На одни нет ответов, на другие — ответы меня не устраивают, третьи отвечают сами на себя и висят только за компанию. И сегодня еще добавился. И тоже давит. — Какой? — Как подозрительный гном смог поверить мне в ущерб себе? — В ущерб? О чем ты? — О том, что его природная подозрительность должна была помешать ему разглядеть во мне чувство, которое я не сумела перед ним скрыть. Оно далось мне таким трудом, каким дается только что-то честное, на что имеешь право. Но нет бы его спрятать… И теперь это честное чувство привело к обману. Поддавшись ему, я обманула своего мужа. Торин — свой народ, пойдя против традиций и обычаев, которые он же, как король, и защищает. И еще я о том, что если бы он сразу предположил во мне обман, если бы сразу заподозрил, например, в расчете или в корысти, то сейчас положение было бы честнее. Не было бы чувства, у одного или у обоих, и нечему было бы поддаться. Фикс молчала долго, искренне пытаясь понять все сказанное. Склонность Филеас все запутывать, одновременно делая вид, будто она разбирается, всегда была мало постижима и обычно удивляла, но долгий опыт общения с ней научил Фикс многое принимать на веру. Она старательно отобрала все, кажущееся важным, связала и сопоставила, остро изумилась возникшей догадке, но довольно быстро взяла себя в руки и сказала: — Я тебе когда-то недавно уже говорила, что чувствую себя раздвоившейся и не понимаю, почему у тебя такого чувства нет. Меж тем оно мне помогает не грузиться половиной из тех вопросов, о которых ты мне рассказываешь. Мне кажется… я словно существую в двух разных телах, под двумя разными именами. У меня тут даже прическа другая, а разве стала бы я когда-нибудь носить такой недо-хвостик?.. И у меня словно две разные совести, каждая из которых чиста. Поэтому я скажу, что, находясь в одном мире, изменить мужу, оставшемуся в другом мире — это можно назвать «не изменить». Как я не считаю себя двое…мужницей, так и тебе не стоит считать себя изменницей. — Наши счеты не меняют наших ролей, — вздохнула Филеас и, заворочавшись, добавила: — Ладно, это был просто трудный день. А дальше, пусть будет как будет. «То ли еще будет», — с грустью подумала Фикс, когда ее воображение нарисовало красноречивую картину: Филеас, погребенная под кучей больших и тяжелых вопросительных знаков. Она полежала еще немного без сна, а когда наконец отважилась рассказать о своих подозрениях, зудящих у нее в голове уже давно, то позвала Филеас тихонько. Но из темноты ей ответили лишь потрескивающее дерево в печке и ровное дыхание уже спящей… Через день, прошедший в молчании и полном нежелании Филеас поддерживать хоть какую-то беседу и заниматься хоть каким-то делом, в доме стало суетливо. В воздухе витало предчувствие необычного дня, как бывает перед выпускным у школьников или поездкой на отдых у уставших от работы. Мирд прихорашивалась так рьяно, что Филеас даже спросила, не на свидание ли она собирается. Та, заправляя выбившиеся волосы под намотанный на голову красный вязаный шарф, по всей видимости, парадно-выходной вариант, ответила: — Нет, сегодня от причала перед рынком гномов провожают. А ежели народ собирается, так чего же перед народом плохо выглядеть? Она покрутила головой, проверяя, надежно ли держится шарф. Потом накинула на бордовое платье хозяйственный передник, уселась в центре кухни на первом этаже — и дальше девушки ничего от нее иного не слышали, кроме приказов и распоряжений. Можно было бы возмутиться (и Фикс от подруги все время этого ждала), но Филеас приняла правила игры от той, кто нарядилась к выходу в люди и не желала омрачать по-своему торжественный для нее день какими-то домашними хлопотами или — не дай небо! — пятном муки на юбке. Поэтому хлеб девушки испекли сами, и сами потом удивились, когда он вышел ровным и вкусным. Несколько круглых буханок Мирд завязала в льняные тряпки и забрала с собой. Ими она иногда расплачивалась вместо денег с одним из рыбаков… В Эсгароте меняли всё на всё: еду на еду, услуги на услуги, слова на дела и что угодно в любых сочетаниях. В этот день жители Озерного Города меняли привычный ход дел и безразличие на оживление и интерес. С центральной пристани уплывали к Одинокой Горе гномы, подарившие в эту осень людям веру в будущую богатую жизнь. Подарок был временным, несмотря на прочность всего, что делают гномы. Все чаще среди столпившихся на причалах, настилах и в лодках раздавались громкие голоса: — Отплыли уже? — Нет еще. — Замерз я. Домой пойду… Весло убери! Его в воду совать положено, а не под ноги почтенным людям! — Тебе видно? Отплывают? — Мне слышно, что музыки нет. Значит, не отплывают еще. — Дорогая, пойдем. Что мы тут толкаемся? — Все тебе с людьми плохо! Все нарядные, смотрят. Один ты, весь кафтан в чешуе… Фикс выглянула в открытое окно. Причал перед рынком находился от их дома невдалеке слева, большую лодку гномов, нагружаемую тюками и бочонками, видно было хорошо. Быстро найдя среди прочих Двалина, Фикс больше старалась не терять его из вида. — Куда ты лезешь, бездельник? — Да это ты на меня почти залезла, чтобы на гномов поглазеть! — Прижался тут и лезет! Поглядите на него! — Юля, это какой-то базарный кошмар. И это наша хозяйка! Ушедшая в народ как на праздник. — Ну, поскандалить в красивом платье иногда можно, если других праздников нет. Пусть поругается. Добрее будет. Пытаясь высунуться подальше и поудобнее, Фикс надавила локтем приятельнице на плечо. Та ответила деликатно-предупреждающим пинком по ноге, но не подвинулась. Фикс так и пришлось стоять на одной ноге и боком торчать из окна. Мистер Бэггинс едва не свалился с причала в воду. Он тепло прощался с несколькими горожанами, за это время Двалин поставил круглый бочонок на край причала. Хоббит повернулся, шагнул к доске, ведущей на лодку, — и бочонок полетел в канал. Бочонок выловили. Хоббиту укоризненно покачали головой. Фикс помахала рукой снова посмотревшему на нее Двалину. — Лорик, я, конечно, все понимаю, но… но почему мы не пошли с гномами? — А зачем? Внимательно погляди на гномов и их предводителя. Что-нибудь подсказывает тебе, что от этого пионера лучше держаться подальше? — Опять ёрничаешь? От чего на этот раз?.. И почему пионера? — У него красный галстук… — Это плащ. — … блестящий значок… — Это фибула. — … и коммунистический взгляд. — Это — да, — улыбнулась Фикс. — Так вот, как я тебе уже говорила когда-то, от проявлений патриотизма лучше держаться подальше. И сейчас я не хотела бы подходить к нему и к дракону, к которому он подходит. Безопасное место не всегда за спиной. Мы можем пока постоять в сторонке, полагаю, недолго. Нам — спокойней. Ему — тоже. Значит, и всем… — А дальше? — Дальше… Мы просто исчезнем, а история завершится, как сможет. Не исключаю, что канон уже потрескался на его выросшей вере в хороший исход, и он может выжить, потому что ему это отчаянно надо. А коль скоро так случится, то наш уход домой будет максимально безопасным выходом для него и для его народа. — Наш? Все-таки наш? — у Фикс дрогнуло сердце. — Когда-то я хотела домой. Потом, помню, горела желанием попутешествовать по Средиземью. Теперь же… я не хочу уходить, я чувствую себя здесь на месте и была бы рада, если бы твои расчеты оказались неверны и мы не исчезли бы из Эсгарота. Да и про опасность мы уже говорили. Филеас вздохнула: — Если бы я тебя не знала хорошо, то заподозрила бы в легкомыслии, а так, только в переменчивости… Впрочем, возможно, твой уход можно будет как-то контролировать, потому что это был приход. Ты же сюда пришла по наклонной плоскости, была в сознании. Значит, ты можешь и не уходить, просто не будешь двигаться, когда будет надо. — Лорик, мы уже знаем, у нас не получится в точности повторить тот вечер на твоей кухне, откуда мы исчезли. У нас нет ни коньяка, с которого бы тебя унесло, ни лестницы, с которой ты бы навернулась. — Есть капелька виски, а лестницу можно взять готовую или соорудить из чего-нибудь. Не в этом дело, Юль. Я говорю о том, что если вдруг тебе представится выбор — уйти домой или остаться здесь — сможешь ли сделать этот выбор? — Чувствую, смогу… А ты? — Я своего не вижу, какое уж сделать? Она устало потерла переносицу. По тому, как напрягались ее руки, становилось понятно, что она старательно себя в них держит… Когда гномы погрузили все имущество, в широкую лодку последним шагнул Торин. Стоило ему только пройти между тюков и гномов, подняться на нос лодки, как грянул оркестр, скучавший до этого на помосте. Звуки трех изогнутых горнов и одной грустной и расстроенной скрипки должны были обозначать торжественность момента. Для горожан они и обозначали — люди оживились, с новыми силами принялись пихать друг друга и ругаться, что им ничего не видно. Из окна Фикс увидела, с каким недовольством Двалин косится на столпившихся людей. — Фу, какой звук! — скривилась Филеас. — Гномам он тоже не нравится. — Зато люди в восторге… Я вижу, какой-то мальчик качает головой будто в такт мелодии. А ее нет. Гномы расселись на тюки, стараясь держаться ближе к центру лодки. Бофур, обладатель одноухой шапки, прошедшей с ним многое и этот поход тоже, вывел груженую лодку на середину канала. Двалин со вторым шестом занял место у другого борта, едва не развалив сложенные и увязанные до поры весла. Он мало смотрел куда ступает и все время косился в сторону дома Мирд. Когда лодка стала приближаться к дому, девушки обрадовались, потому что смогли бы увидеть гномов поближе — в последние минуты расстояние так важно! Но собравшиеся на узкой мостовой люди кричали, размахивали поднятыми руками и очень быстро скрыли и лодку, и гномов. В один из просветов среди поднятых рук, шапок и детей Фикс удалось увидеть Торина. Он стоял гордо и прямо. Длинный бордовый плащ с серым мехом ему удивительно не шел; остальные гномы, одетые в сшитое на более высоких людей, выглядели также чужеродно. Она заметила его взгляд — Торин пристально смотрел на их окно, и нельзя было решить, что он не тянется к одной из них. Фикс знала — не к ней. Среди шума и криков она расслышала короткий звук — судорога застрявшего в горле слова или всхлипа. Опустила взгляд на подругу; та стояла, опершись локтями на подоконник. Лица ее не было видно, а по макушке Фикс понимать ничего не умела. Однако ее наблюдательности хватило отметить — у Филеас изменилась коса. Когда тяжелая лодка скрылась за углом дома, а люди с пристани у рынка начали расходиться, Фикс подняла руку, чтобы положить ее подруге на плечо, задержалась на миг, но ладонь ее все же опустилась на крупную вязку свитера. — Лорик, давай даже думать не будем о плохом, пока есть хорошее, — сказала Фикс, понимая, насколько велика тоска смотреть на место, откуда ушел тот, кого провожают. — Мы прошли почти всю эту историю. Благодаря твоим стараниям мы не погибли в ней, как в каком-нибудь экшеновом триллере. А могли бы. Мы дошли туда, куда было надо, и гномы тоже дошли и тоже благодаря твоим стараниям. Мы с тобой живы и здоровы. Они все целы и в порядке. И все будет в порядке, ведь это добрая сказка. Когда-нибудь это путешествие станет хорошим и ярким воспоминанием, пусть даже сейчас все кажется нам чудовищным. И позже мы поймем, что нам тут понравилось. Филеас дернулась на эти слова, словно ее ударили, резко выпрямилась и уставилась на Фикс испуганно. — Что ты говоришь? Что вы все говорите?! — воскликнула она, тряхнула головой, прогоняя что-то из мыслей, и быстро вышла из комнаты. Словно спряталась в глубине дома. Фикс тоже отошла от окна. Тихими быстрыми шагами она пересекла комнату, затем — коридор второго этажа наискосок, открыла дверь комнаты, окнами выходящей на другую сторону дома. Распахнуть здесь ставни не составило труда — и тут же сырой, но все же свежий воздух ворвался в нежилое помещение. Лодка еще находилась недалеко, она тяжело и медленно шла по темной воде. Горожане шумно радовались, сами вряд ли смогли бы сказать — чему. Мысли Фикс текли также плавно и неспешно, как лодка гномов, но на сердце не было тревоги, из-за которой мучилась ее подруга. В такие моменты, когда прощание уже состоялось, а расставание не проходит стремительно, надо задерживать взгляд, неторопливо размышлять, может, видеть что-то новое в том, на что смотришь, или в стороннем, что может навести на мысли. Ведь, когда люди расстаются, пусть даже на время, важно что-то понять про это время и про этих людей. Фикс смотрела на Торина, стоящего на носу большой лодки. Смотрела ему в широкую спину в бордовом плаще и чувствовала в себе странную смесь давнего своего разочарования и радости от несовершенной ошибки. Когда-то она грезила этим гномом; засыпая рядом с Валькой, человеком в принципе не способным совершить героический поступок сильнее, чем вытащить из окна застрявшего кота, она в воображении рисовала себе всевозможные картины, где была она и сошедший с экрана король гномов. Теперь она сама пришла к нему в экран, но все оказалось не таким, как в ее грезах, и не было никакого экрана. С гораздо более сдержанной и практичной натурой, с немалым числом седых прядей в черных волосах, с более широким и грубым лицом, с весьма злым взглядом, Торин Дубощит был гораздо более правдивым сам в себе и оттого давно не вызывал у Фикс желания его хотеть и вообще приближаться даже мысленно. Возможно, именно в этот момент она попрощалась с ним совсем, отпустив и свою давнюю мечту, как нечто, ей никогда и не принадлежавшее. Как человек, верящий в утверждение «важно то, чего ты хочешь», она перевела взгляд на ставшую едва различимой на расстоянии фигурку Двалина — гнома внушительного, но не устрашающего. В нем жила совершенно другая сила. И она была ей ближе. Фикс постояла немного, глядя на пустеющие мостовые и причалы, на расходящихся с них людей, на лодки, снова заполняющие канал, по которому недавно уплывали гномы за своим подземным счастьем. Потом она затворила окно и спустилась вниз. Вернувшейся вскоре Мирд она сказала, что в комнатах второго этажа неплохо бы проветрить. И еще прибраться. И вытряхнуть лишнее. Филеас все время молча сидела у камина, смотрела в огонь, но потом, уже не кусаясь, буркнула, мол, она тоже поможет… Тягостное ожидание повисло над городом вместе с октябрьской сыростью и промозглостью воздуха. Уже на следующий день никто не вспоминал о драконе, никто не обещал золотых рек. Мирд крутилась на кухне первого этажа, ворча, что рыба нынче в озере мельчает, вылавливают, не давая ей вырасти, и ловко потрошила на засолку длинные узкие тушки. Ей вчера принесли их два бочонка. Филеас взялась помогать, как она сказала: «Лучше рукам дело, чем мозгам бекрень». По этим словам Фикс догадалась, что последние события заставили ее приятельницу подозревать саму себя в неправильном состоянии ума. Это подозрение для самой Филеас могло статься более разрушительным, чем еще одна истерика с обмороком. Поэтому Фикс старалась никуда не уходить и просидела почти весь день тут же, на первом этаже, или крутясь подручной, или выбирая из жестяного ведра угольки для водяного фильтра. Активированный уголь у них закончился давно. А под вечер, когда они устали, еле-еле сумели отмыть от рук ужаснейший запах рыбы и ушли к себе наверх, Фикс все-таки не удержалась и спросила, хотя и понимала, что рискует затронуть за больное и вызвать очередную вспышку злости: — Меня не отпускает желание задать тебе вопрос, хоть, наверное, мне стоило бы пожалеть тебя и не навешивать еще один. Ты уж меня заранее прости, Лорик, но… каково это, с гномом? Можешь не рассказывать в подробностях, но одним-то словом объясни. — Тяжело, — ответила Филеас, помедлив. — Ты в плане веса? — Я ответила одним словом. Чего ты еще хочешь? — Ну, я хочу узнать… — засмущалась Фикс. — Так ведь ничего точно и не известно, а тут… Лорик, ты уж развей, что ли… Филеас, поняв, чего от нее хотят и ждут, нахмурилась задумчиво: — Хм… Что-то ты слишком стала любопытной, Юленька, а ведь когда-то говорила мне, что неприлично задавать такие вопросы. — И все-таки? — У меня не так много женского опыта, чтобы разбираться в мужском. — Ну, Ло-орик… Пожалуйста… — Ты хочешь знать, представляет ли он себе устройство женского тела? Да. Играет ли он на нем с виртуозностью пианиста, закончившего консерваторию?.. Нет. Ответ как всегда где-то посередине, это значит, ответ может быть любой. — То есть, — окончательно зарделась Фикс, — ты хочешь сказать, что гномы, если не женаты, то ни с кем?.. и Двалин, выходит, тоже. Филеас разозлилась: — Я хочу сказать, что нечего сказать. Внимательный, чуткий и недурак сможет через несколько минут наиграть «Оду к радости» одной рукой равно, как если он впервые сел за пианино, или как когда-то в детстве посетил три урока музыки. У нас про такое говорят «Разобраться на месте» — что во многом умно. А вот допрашивать пианино о том, что оно думает о музыканте, который недавно прикасался к его клавишам, и делать это на основании того, что тебе самой интересно поучаствовать в каком-то другом концерте с другим музыкантом — глупо, бестактно и давай, как будто бы ты не лезла не в свое дело! Сколько можно уже душу из меня выворачивать?! Фикс поначалу хотела было сказать, что она не сыграет никакой Оды, но, почувствовав себя необычайно виноватой, потянулась утешить вспыхнувшую под конец речи приятельницу. Хотя тут же решила, что в утешении может ошибиться так же, как в том, из-за чего это утешение понадобилось. Она отступила на шаг, присела на кровать и нарочито ласково проговорила: — Лорик, я извиняюсь перед тобой, но и ты меня пойми. Мы все устали, переволновались. Сидим ждем, сами не знаем, чего ждать. Еще немного и друг дружку покусаем… Давай отдохнем. Во всех сказках твердят, что утро вечера мудренее. Эта ничем не хуже, пусть и в ней будет такая же мудрость. Филеас не ответила, улеглась, с показательной резкостью завернувшись в одеяло. — Ладно, может, ты и права, — послышался ее голос после того, как Фикс задула свою свечу, — дождемся утра, дождемся дня, дождемся чего-нибудь и понимания тоже. Или дождемся окончания истории, каким бы оно ни было. Хорошего понемножку. Нас дома заждались уже совсем. Или не успели — не знаю, я так и не понимаю, как понять время… «А может, и разберемся как-нибудь», — подумала Фикс, но вслух не стала ничего говорить, боясь даже обнадеживающими словами потревожить вроде бы немножко успокоившуюся приятельницу. Склонность спорить хороша, когда она поднимает человека против плохого или опасного, а спорить с полезным не стоит, однако привычки не разбираются в категориях и оценок не ставят. С этой мыслью Фикс уснула… Разбудил ее шум. Один в жизни раз она такой слышала — когда у свекрови в доме проходил ремонт, и та приехала на несколько дней к ним пожить. Первое же утро было уничтожено в своем покое грохотом посуды на кухне, стуком дверец и ящиков и невыносимым ворчанием о том, что все криво устроено. Свекровь решила сделать сыну и невестке приятное и приготовить завтрак. Лучше бы не решала. — Лорик, лучше бы ты спала, было бы тише, — пробормотала Фикс. К ней, неосторожно подавшей признаки бодрствования, тут же подлетели. — Ты проснулась? Вставай. Быстро и живо! — Что случилось? Гномы вернулись? — Нет, при чем тут гномы? — удивилась Филеас и немного приостановилась в своей суете. У Фикс появилось несколько секунд, чтобы осмотреться. В одну приоткрытую ставню заглядывал кусочек еще темного неба. Снаружи было тихо и безветренно. Пол прятали разбросанные вещи: закопченная походная посуда, одежда старая родная и приобретенная уже здесь, у эльфов или у людей, шерстяные покрывала, комки веревок, ножи, топорик и прочее. Филеас металась между этим всем, по этому всему, с этим всем. И тараторила: — Я сейчас скажу то, чего еще никогда не говорила, но… Вот. Ведь. Я. Бестолочь. Я же собралась ждать окончание истории в городе, которого нет. Которого скоро не будет. Который сгорит еще до Битвы Пяти Воинств. Не в это место надо было идти, не в это! А в то самое последнее, откуда мы могли бы исчезнуть. В последнее, потому что это сгорит до него! Понимаешь — до! А мы тут сидим! Нам проваливать надо, иначе мы ка-ак не вернемся! — Может, исчезнем еще? Или не исчезнем, тогда обойдется? Ведь не все жители Эсгарота погибли от дракона, да и нас мир сам… Филеас резко развернулась. В глазах ее лихорадочно работала мысль. Ни следа недавней злости или напряженного отчаяния не было. Фикс заметила, что у нее появилась новая привычка щуриться. — Никакого «авось», Юля! Не все утверждения я растеряла в этой истории вместе с посохами и пенкой. Не все еще на мне нависло так, чтобы я двигаться не могла. Не все еще меня окружило, нет. Ничего не бывает просто так, и мы не будем сидеть и ждать, что, когда город выжгут напалмом, нам чудесным образом повезет и мы даже ресниц не опалим. Ты видишь, что бы этому могло предшествовать?.. Вот и я не вижу. Поэтому — поднялись и вскочили! Послушавшись команды, Фикс прогнала с себя остатки сна, спрыгнула с кровати и умылась. Холодная вода из кувшина задала ясность мыслям. — Лорик, не то, чтобы я подозревала в тебе душевное нездоровье, но чего ты так дергаешься? Гномы уплыли совсем недавно. Они еще не успели даже добраться до Горы, не говоря уже о том, чтобы войти в Гору… Филеас остановилась с рюкзаком в руке. — Да, возможно, ты в этом права, Юля, — сказала она спокойнее, — бежать и полыхать нам незачем, но стоять и плесневеть тоже нет смысла. Однако больше одного дня на сборы тратить нельзя, ведь мы не знаем, сколько времени гномы будут искать вход в Гору и когда этот их проклятый День Дурина. — Помнится… — начала Фикс. — Наплевать на наши с тобой знания и симпатии! Ни у кого нет по этому поводу единого мнения, и если ты вспомнишь фандомные расчеты… Она говорила и говорила, перебивала сама себя, хмурилась и улыбалась, но вместе с разными эмоциями из нее уходило ощущение, из-за которого Фикс уже постепенно начинала подозревать, что она надолго и прочно не в себе. Мало ли что бывает от любви. Сходят же с ума. — … и надо увести Мирд с Брайаном. Его лодка нам более чем просто пригодится. Своей у нас нет, а пешком по бездорожью мне не нравится ходить. — Может, не только их? — спросила Фикс, натягивая шерстяное платье. — Предлагаешь проявить гуманизм и героизм и вывести весь город? — Филеас вздохнула, окончательно избавившись от всей своей нервности, и покачала головой: — Я об этом полночи думала. Не получится. У нас перед глазами пример того, как уже пытались. А мы обречены на провал хотя бы потому, что нас с тобой просто не станут слушать. Кто мы такие? Две пришлые бабы. По правилам поведения в городе мы должны сидеть и носа не высовывать из-под крыш и платков. Был уже тот, кто взывал к народному сознанию и инстинктам самосохранения. Бард Лучник говорил всем, что приход и уход гномов может плохо кончиться, но эсгаротцы его не послушали. Однако они его хотя бы знали, он тут хотя бы свой. Родился, вырос, трудился, известен. А если я влезу на колокольню и заору посреди спокойного дня: «Спасайтесь! Все спасайтесь! Бросьте свои теплые дома!», то в лучшем случае люди тронутся с места, чтобы мне навалять. Но они никуда не пойдут, даже после того, как мне наваляют. — Что я ни предложу, тому всегда мешает твое знание людей, — проворчала Фикс. — Знание людей вообще многому мешает… Недолго споря, они решили, что надо подключить к сборам их хозяйку и лодочника, после чего направились вниз. Посередине лестницы Филеас вдруг остановилась. — Подожди, Юля, все не так просто, — прошептала она и потерла переносицу. — Надо придумать, что сказать Мирд и как ее убедить сорваться с места. Не думаю, что честное предостережение будет эффективным, поэтому надо соврать. — Если мы соврем, то нас начнут подозревать больше, чем если мы скажем правду про дракона. — Нет, не так. Тут дело не в драконе. Если нас не в чем подозревать, они все равно будут это делать, потому что мы — чужие, пришлые, нездешние, а значит, уже выглядим подозрительными. Про дракона мы будет говорить Мирд или нет, долго мы возле нее живем или два дня — не важно. Она поверит только в… — глаза у Филеас блеснули. — Только в нас самих. Которым что-то нужно. Да!.. Она поверит в искренность нашего эгоизма. Люди обычно верят в то, что им самим близко. Филеас дернула головой, соглашаясь с собой, и торопливо спустилась. — Мы получили птицу с письмом! — заявила она с порога большой кухни. Мирд отреагировала так, как положено отвечать на подобное — встрепенулась в непонимании: — Какую птицу? С каким письмом? Подождав, пока хозяйка не только повернутой головой покажет свою готовность внимательно слушать, но еще и стол скоблить прекратит, Филеас пустилась в быстрый оживленный рассказ. Суть его сводилась к тому, что якобы прилетела птица, принесла письмо от родных, которые их с Фикс потеряли, но вот нашли, а до этого они якобы посылали на восток тоже с птицей письмо, но хозяйке не рассказывали, ну вот потому что; якобы в письме говорится, будто навстречу несчастным девушкам, оказавшимся на чужбине, отправлен отряд, и он будет ждать их на северо-восточном берегу Долгого Озера; якобы… в последнем Фикс видела самую слабую часть легенды. — …выдвигаться туда немедленно. Одновременно придут все или кому-то надо будет подождать — не знаю. Добраться мы туда сможем — храни небо здоровье Брайана и дно его лодки одинаково крепкими! Но подождать как? — почти наиграно вопрошала Филеас, стукнув ладонью по только что выскобленному столу и тут же прикусив палец, получивший занозу. — Берег большой. А вдруг мы неправильно найдем место? Много я знаю заводей, изогнутых луком? Это Брайан не ошибется, вы — озерные, знаете весь берег до песчинки. А отряд же не из местных. Написали — там-то. А сами придут, откуда мы знаем куда? И если вдруг нам придется ждать? Одним на берегу? Невыносимо! Лицо Мирд выражало понимание тех метаний, которые устраивала перед ней ее постоялица. Хозяйка не перебивала, только кивала и прижимала руки к груди. «Подозреваю, что умение заставить себя слушать у нее тоже… заимствованное», — подумала Фикс. — …где мы, что мы? Местности не знаем, обидеть каждый может. Ни карты, ни защиты… Ну сойдем мы на берег, где встреча назначена — а дальше как? Если там никого, то что? Ждать? Искать? А как искать?.. Филеас металась по кухне, хватаясь то за какие-то предметы, то за собственную голову. Выглядела она в своем выступлении разрываемой страстями и страхами, как в старой проверенной трагедии. Видать, для нее не прошла без некоторого наблюдательского опыта давняя подработка в оркестре оперного театра, когда ее муж без успеха (вернее сказать, без желания) искал работу, и шли несколько месяцев безденежья, тяжелого для их семьи в первую очередь из-за отсутствия общего энтузиазма — она не хотела его кормить, он не хотел работать, потому что вышла новая версия любимой «стрелялки». — Мы не неженки, мы спали под открытым небом. Но бродить вдвоем по топкому берегу холодной осенью — больше опасно, чем полезно… Хорошо, можно доплатить Брайану. Он поплавает вдоль берега подольше, чтобы уж наверняка, костры всегда с воды увидеть можно. А если затянутся наши поиски? Если мы не успеем за светлый день, ведь он сейчас такой короткий! Нам придется разводить свой костер и — о, ужас! — ночевать на промерзлой земле!.. Да, мы можем не отпускать Брайана и заночевать в его лодке… Но не вместе же с ним! — нанесла последний аккорд Филеас. — Это же неприлично! — Да! — отозвалась Мирд и бросила нож на недочищенный стол. — Совершенно невозможно — вам одним! Я еду вместе с вами! У этого бездельника есть еще одна лодка, поменьше. Мы передадим вас с борта на борт, вернемся обратно. Ежели все задержимся на берегу — он будет спать в маленькой лодке. Мы — в его, побольше! — она объявила это, как судья оглашает приговор, в котором заинтересован и сам. — Когда мы должны быть в месте встречи? Филеас убедительно изобразила последнюю печаль человека, которому уже оказали помощь, но он словно бы раздумывает — стоит ли ее принимать: — Не позднее завтрашнего дня, а ведь туда еще доплыть надо… — Доплывем! Сегодня соберемся, еще же утро, — воодушевилась Мирд. — После обеда выплывем и пойдем вдоль западного. Быстротечная в устье с сильным течением, но там берег хороший, каменистый. И от пустоши, куда даже птицы не летают, еще далеко. Встанем там на ночь. С рассветом ежели выйти, то к этой вашей бухте, луком изогнутой, быстро подойти можно, не Озеро же пересекать… Она вдруг нахмурилась: — Только я не помню там такой бухты, чтобы… — палец ее провел невидимую волну в воздухе. — Чтобы луком… — Так это же наши письмо писали! — выпалила Филеас. — А у нашего народа таких, как вы показали, почтенная Мирд, луков нет. Мы из круглых стреляем. Хозяйка расцвела улыбкой: — Такая бухточка там есть, ее по северному берегу вам искать не придется. Мы ее Рачьей называем. Берег круглый — будто сом откусил. — А почему тогда она Рачья? — удивилась Фикс. — Отставить географию родного края! У нас нынче урок труда и физкультуры!.. — скомандовала ей Филеас и повернулась к хозяйке с самым любезным выражением лица: — Мирд, дорогая, уважаемая, сердечнейшая Мирд! Разрешите поблагодарить вас от всех наших душ, наполненных счастьем. Небо само послало нам такого доброго и понимающего человека, как вы. Вы дали нам приют, рассказали, как правильно жить среди тех, кому мы чужие. Сейчас помогаете так, как мы и не ожидали. Вы стали дороги нам и теперь сердце мое разрывается от предстоящей разлуки. Думаю, к лучшему, что вы проделаете с нами путь, который отсрочит ее и навсегда оставит вас в нашей памяти одним из самых светлых и добрых людей, встретившихся на нашем пути домой. Было видно, что хозяйка смущена и тронута, даже готова пустить слезу, так проняли ее пафосные слова Филеас, не лишенные, впрочем, определенной искренности. Мирд вздохнула, коротко обняла «бедную девочку» и поспешила на сборы, твердя, что вот у нее есть большая шкура, и ею можно будет ночью укрыться всем троим, а для «этого бездельника» она нынче и одеяла не пожалеет. — Ну ты и выдала… — сказала Фикс, когда они остались одни, а Филеас припала к кружке с давно остывшим чаем, не особо интересуясь, чей это чай. — Даже я после твоей тирады почти поверила, что нас ждут на берегу и мы будем ужасно неприличными женщинами, если поедем туда без дуэньи. — А вот тебе верить в ненужное не нужно. Не знаю, заметила ли ты сама за собой, но если раньше ты рядом со мной стояла и всем своим видом сообщала «Почтеннейшая публика, сейчас вам будет предложена сцена из спектакля о том, как изгаляется и крутится уж на сковородке», то сейчас ты проникаешься пользой моего вранья и уже поддакиваешь ему тем, что молча, декорацией, сообщаешь «Уважаемые, смотрите, как я доверяю этой женщине. Так следует доверять и вам, иначе плохо будет всем». Филеас бухнула пустой кружкой по столу: — Ты молодец, Юля. Я не просила такой твоей поддержки, но она очень приходится кстати, и я ее заметила. Однако не переусердствуй и не переуверуй. Веди себя так, будто ничего не подозреваешь. Но всегда что-нибудь подозревай. А то, если ты меня потом спросишь, где тот отряд, который проводит нас к родным на восток, я очень удивлюсь и заподозрю тебя в потере рассудка… — А если Мирд спросит? — Разберемся на месте… Уже к обеду в гостиной теснились узлы, тюки и корзины. Мирд воодушевилась так, будто собралась не заночевать один раз на берегу родного озера, а провести неделю на природе с десятком вечно голодных и постоянно простужающихся детей. Она даже занавески из нежилых комнат поснимала, чтобы ими потом выстелить дно лодки Брайана. Он крутился тут же, пытался спрашивать — куда это все переезжают и в каком количестве, но Мирд подгоняла его всем, чем под руку подворачивалось, и велела готовить лодку побольше. Фикс, пересыпая тихонько в холщовые мешочки всю найденную в кладовой крупу, думала, что бывают такие доверчивые люди, которые способны жить всю жизнь на чужих представлениях о мире и о его красках. Рассказали Мирд историю про гнома и людскую девушку — и вон сколько лет она считает эти браки страшными и полными горя. Напугали ее неудобным и неприличным их существованием — и вон как она практически выносит на своих руках дом и себя, чтобы кусочек мира стал удобным и приличным. А на самом деле и в основе — возможное гномье-человеческое счастье или обман, что никто никого на дальнем берегу ни в какой бухточке не ждет. Но для Мирд правда будет не просто полезной, она ее еще и разочарует, сдуется в своей обыденной и простой пустоте. А в случае с бухточкой еще и подставит под удар драконьего огня. Но было, все-таки было у Фикс желание увести не только их хозяйку и ее дорогого «бездельника». Она уже приготовилась выскользнуть тайком из наполненного суетой дома, постучаться хотя бы в соседние дома, предупредить хотя бы десяток встреченных на улицах людей. Пусть даже бы они ее не послушали, но ее совесть была бы чиста. Чиста ли? — эта мысль остановила Фикс на полпути к двери. Спасать стоит или всех, отринув убеждения Филеас о том, что те, кому суждено погибнуть, должны погибнуть, или вообще не лезть. Ведь они погибнут все равно, а она сейчас идет часть из них предупреждать, но не ради них, а ради себя. Всё как когда-то говорилось… На самом же деле, она может разрешить им не послушать ее слов и умереть. Это ведь она не хочет сама жить с другой совестью, нежели чистой — дело вовсе не в чужой жизни. Однако если эти люди так или иначе умрут, то нужно ли суетиться и вмешиваться только ради своей совести и сделки — осознанной сделки — с совестью? — Умница моя, дай я тебя обниму! Мы тут все стоим на ушах, а ты — столбом! — воскликнула Филеас, взявшаяся из ниоткуда и прогнавшая враз все мысли. — Все при деле, Брайан при причале, Мирд пытается отдать ключи от дома на сутки кому-нибудь из соседей, но никого, как назло, нет дома — расползлись… У меня уже голоса нет командовать в этом бардаке, одна ты спишь посреди комнаты с пустыми руками. Ладно бы, как боевая лошадь после сражения, так ведь нет, как флагшток в степи — бессмысленно, но красиво. Молодец! Она фыркнула недовольно и полезла обниматься, но зацепила Фикс доской, которую держала подмышкой. Фикс отстранилась опасливо: — Какое у тебя… твердое и угловатое одобрение. — Потому что оно — упрек, — Филеас прищурилась. — Юля, шарнись наверх в последнем порыве. Возьми все, что можно взять. Мирд разошлась до такой степени, что готова вывезти и дом в том числе. Ей показалось, еды недостаточно, если вдруг ждать нам этот восточный отряд придется не одну ночь. А это неплохо, как ты понимаешь. Все пригодится, когда народ останется без города. Может быть, мы не спасем от смерти, но зато поможем потом облегчить существование выжившим. Частично. Косвенно. Может быть. Фикс согласилась со всем, надеясь, что это согласие прорастет в ней глубже со временем. В словах приятельницы она привыкла слышать полезное, потому что, если не сразу, то потом, оно таковым становилось. Все годы склонность быть правой поддерживалась в Филеас фактом того, что она правой оказывалась. В этой истории Фикс хотелось, чтобы было иначе, но от нее это не зависело. Она стащила вниз два их плотно упакованных рюкзака и еще один старый котел, увиденный в приоткрытую дверь соседней с ними комнаты. Мирд уже удобно устроилась в небольшой второй лодке. На груде вещей она выглядела купчихой, решившей посчитать свое богатство. В руках она держала короткое весло с вырезанной острым углом лопастью и с крюком, приделанным повыше выреза. Грести таким было явно неудобно, а вот отталкиваться от препятствий, или цепляться, подплывая к причалам, очень пригождалось тому, кто болтался на буксире. При виде котла Мирд оживилась, но стала протестовать, мол, он точно не пригодится — ни воды вычерпать из лодки, ни уплыть в нем не получится. — Он мне нравится, — сказала Фикс, сама от себя не ожидая. — Я переверну его и буду на нем сидеть, чтобы не на холодной земле и не на этих ваших непрочных досках. Она кивнула в сторону доски, принесенной Филеас и положенной у борта на два низеньких бочонка с засоленной недавно рыбой. Потом присмотрелась к тюкам, забившим большую лодку Брайана. Ей вдруг подумалось, что эти люди — Мирд и Брайан — не настолько глупы, чтобы решить, будто на одни сутки четверым понадобится такое огромное количество вещей. Она хотела было уже спросить вслух — а куда, и правда, столько непонятного барахла, — но потом вспомнила, что эсгаротцы — жители торгового города. Значит, никогда не упустят возможность прощупать дно на предмет, не продать ли кому-нибудь что-нибудь. Бочонки рыбы Мирд наверняка взяла, желая повыгоднее сбагрить их тем, кто придет издалека за чужеземками и кому нужны будут припасы в обратную дорогу… Медленно и аккуратно, ни с кем не столкнувшись и ни на что не отвлекаясь, они миновали часть города. Вышли на большой водный перекресток, где от широкого канала, отходил в сторону сдавленный домами переулок, с почти черной водой и низкими настилами, такими, что даже в небольшие волны мостовые могло заплеснуть водой, но сегодня погода стояла тихая. Молчавший доселе Брайан, вдруг крикнул в сторону: — Баин, сегодня не приходи! Я занят. Сам появлюсь. Отцу передай — будет руль! Лучше прежнего! — Баин? — переспросила Филеас и поднялась со своего места у борта, отыскала глазами парнишку, стоявшего в нескольких десятках метров от них на коротких мостках; он, помахав лодочнику рукой, развернулся, чтобы уйти. — Что за Баин? — Сынишка старший Барда Лучника, — начал Брайан, снова замахиваясь шестом. — Бездельник! — решительно объявила Мирд из маленькой лодки, достаточно громко, чтобы ее услышали еще и на соседнем причале. — Как и его отец, даром что хороший лучник. Филеас немного помолчала, слишком подозрительно следя за удаляющимся подростком в тулупе, а потом обратилась к Мирд через разделявшую их воду: — А хорошо ли живет эта семья бездельников? Или их дом на хибару похож и утопить давно пора, чтобы соседние стены не позорили? — Ну, не так уж все плохо! — воскликнула Мирд и оттолкнулась веслом от толстой сваи. — Дом как дом, не выше других, не суше. Во-он он, видите? Торчит справа, третий от угла. Фикс напряглась, уловив в подруге опасное намерение пока неясного свойства. И дернулась, когда та резко подскочила, развернувшись, вспрыгнула на бочонок, на борт — и сиганула прочь из лодки. Сапоги ее бухнули по дереву ближайшего низкого настила. Бросив через плечо: — Курс не менять! Я догоню! — Филеас побежала, грохоча каблуками, назад к переулку, только юбка замелькала. Брайану удалось не сразу, но замедлить ход сильно груженой лодки. Сзади ударилась лодка Мирд. — Я догоню! — донеслось настойчивое из-за угла. — Чего это она? — удивилась Мирд. — Ежели у Баина спросить надо было чего, так мы бы докричались. Через людей-то сподручней разговаривать, нежели самой гоняться. Фикс посидела молча, ковыряя пальцем дыру в тюке под собой. Потом сказала: — Не станет она бегать просто так. Что-то ее спугнуло. Наверное, забыла что-то, не знаю. — Странная она у тебя, даром что старшая, — вздохнула Мирд. — Я давно приметила, ты ее слушаешься, а свое в уме держишь. Она многое на себя берет и командует. Велела плыть, да неужто бросить ее надо?.. Что скажешь? Фикс на такой вопрос привычно захлопала глазами, но сейчас рядом с ней не было никого, кто сказал бы ей, что дальше будет или что надо делать. — Моя сестра хоть и странная, но все же старшая, — выговорила она. — Нет причин сомневаться, что она нас догонит, а ее сорвать могло что угодно. Она у меня… такая… расстроится, если будет не по ее. «Нельзя менять планы в пути, иначе можно никуда не прийти» — так она говорит обычно. — Здесь нельзя стоять, кто не на баркасе, — сказал Брайан, призывая поторопиться с решением. Решение далось непросто. Фикс вздохнула, глядя на то, как Мирд крутит головой в попытке высмотреть стражников, желающих поживиться на нарушителях громоздких правил: — Я прошу вас плыть дальше, Брайан, как мы и собирались, сначала к устью Быстротечной. Брайан переглянулся с Мирд, кивнул и замахнулся шестом, сдвигая груженую лодку. Глядя на то, как проплывают мимо черные сваи домов, столбы под мостами и подпорки причалов, Фикс и сама понять не могла, что же случилось, что прогнало ее подругу, но подозревала, что дело было в долговязом сыне Барда Лучника. А когда это подозрение укрепилось, то все стало на свои места, а сама Фикс уверилась, что их временное расставание есть острая необходимость. Ведь если не вместе, то иногда порознь им приходится выравнивать покосившуюся историю… Филеас же, спрыгнув на мостовую, поначалу пробежалась немного, подстегнутая мгновенным решением, которое словно толкнуло ее в спину. Но оставшись одна, она поняла, что осталась одна. Без единственного близкого человека, без намека на привычные вещи. От испуга первая мысль ее была «Что ж это я творю-то?», но она тут же исчезла, когда поднялся ответ «Что надо». И потому Филеас крикнула, чтобы уж наверняка — «Я догоню!» И потом сразу — «одна, одна, одна» — забилось у нее в голове, и весь мир ощетинился опасностями. Она прижалась спиной к углу дома с глухими деревянными стенами, часто-часто дыша и озираясь. Сейчас ей казалось, что нападет даже воздух. Мимо нее по мостовой прошагал подозрительного вида старик, он словно бы искал глазами плохо лежащее или слабо приколоченное. Выглядел он слишком охочим до чужого, но Филеас вспомнила, что она не просто одна, а для него — эсгаротца с нагромождением нелепых правил — она одна на улице, а потому его лицо может выражать не столько жадность, сколько презрительность с настороженностью. «У них свои страхи и своя глухота по причине этих страхов. Если к таким людям выйти, как на митинг, и обратиться с речью во спасение, то им же будет проще подозревать нас в чем угодно — в заговоре, в сумасшествии, в глупости — чем представить, что может случиться с их городом», — подумала она вслед удаляющемуся старику и, успокоив дыхание, направилась к третьему дому в переулке. По пути она пыталась понять, как ей уговорить порядочного человека Барда Лучника отдать то, что она намерена у него получить. В том, что Бард порядочный, ей сомневаться не приходилось — это было известно из всех вариантов изложений: и из описания первого мира, и из показа второго. В том, что он должен остаться в городе, уверенность присутствовала. В том, что в этой истории не было ни раненого Кили, ни спасающей его вместе с прочими Тауриэль — тоже. Отсутствие здесь этих персонажей, но тут же наличие детей у Барда и выгнало Филеас из груженой лодки. Но, оставшись одна, она немедленно пожалела о своем шаге. Фикс рядом с ней больше не было — той единственной, в ком Филеас нуждалась постоянно, с необычайной силой и удивляющей тягой. Чтобы спрятать от себя свой же страх, она вдохнула-выдохнула, как учил ее когда-то тот, кого тоже рядом не было, и мысленно обратилась к подруге, словно бы она здесь все-таки находилась: «Юля, я говорила, что знание людей многому мешает. Это не всегда так. Помогает оно не реже. Возьмем за вводное условие, что Бард — порядочный человек. Добавим знание, что деньги, жалость и совесть — безотказный коктейль для воздействия на порядочного человека. Деньги у меня есть. Жалость — это чувство к тому, на чьем месте не хочется оказаться, поэтому я что-нибудь придумаю. А на совесть он сам даст мне возможность ему надавить». Она миновала узкий мостик без перил, где чуть не навернулась в черную воду, но сумела удержать равновесие и через несколько шагов встала перед высокой некрашеной дверью над крыльцом с одной ступенькой. На громкий стук открыл долговязый хмурый человек, явно недовольный, что его побеспокоили, и ожидавший, по всей видимости, кого-то высокого: он сначала глянул вровень с собой, на пустое место, только потом опустил взгляд на маленькую Филеас. — Господин Бард? — звонко поинтересовалась она. — Кто спрашивает? — голос его был неприветлив, лицо, перечеркнутое линией черных усов, выглядело резким и суровым. — Мне рекомендовали вас как надежного человека, к которому можно обратиться в трудной ситуации. — Надеюсь, я смогу оправдать сказанные обо мне слова, — хмыкнул он и пропустил девушку внутрь. — Мне нужна помощь самого простого рода, — начала Филеас, едва только зашла в большую гостиную, загроможденную и подзапущенную в бытовом плане. — Видите ли, мы с моей сестрой в вашем городе временно, следуем на восток. И следовали бы дальше, но несчастный случай угораздил меня отстать от нанятой нами лодки. Мы договорились с лодочником по имени Брайан, он должен был доставить нас к бухте Рачьей, где нас ждут. Но я ухитрилась потеряться, и моя сестра уплыла вместе с нашим проводником и сопровождающей на встречу, задерживать которую нельзя. Я же теперь оказалась вот как есть — без нее, без вещей и без помощи. Мне нужно догнать их. Со второго этажа спустился вихрастый худой подросток — Баин, остановился на последней ступеньке лестницы и недоверчиво посмотрел на гостью. Он ее не узнал, хоть и мог видеть в лодке Брайана четверть часа назад. Под косым взглядом отца он прошел через комнату и скрылся за дверью, противоположную той, через которую Бард впустил Филеас. — Ты желаешь нанять лодочника и сопровождающего? — спросил Бард и скрестил длинные руки на груди. — Да, так. — Я сейчас не могу. Или жди. Или ищи другого. — Нет, не вас. У меня же дела вне города. А женщина в компании одного мужчины — неприемлемо и неприлично. Вы сами мне не подходите. Он замер в повороте головы, который уже почти завершил, желая показать, что разговор закончен. Филеас продолжала: — Насколько мне известно, у вас взрослые дети… Так вот, вашим сыну и дочерям, наверняка не менее опытным в управлении лодкой, хозяйственным умницам и к тому же знающим окрестности, я дам неплохой шанс заработать. — Мои дочери слишком малы для дел вне города, — недоверчиво сказал Бард. — Но не безруки. Уверена, что на старшей весь дом, а ваш сын прекрасно правит лодкой. — Умения моих детей я знаю и сам. И не считаю их достаточными, чтобы отправлять через все озеро с чужаком. Поэтому — нет. Филеас опустила взгляд и сделала обиженное лицо. — В вашем отказе, господин Бард, слишком много пренебрежения, — сказала она с проникновенностью оскорбленной интеллигенции. — Видимо, зря о вас идет слава, как о благородном, не могущем пройти мимо того, кто нуждается. Я не прошу ничего сверх того, с чем могли бы справиться ваши дети. Но вы и им не даете возможности пойти навстречу людям и проявить себя порядочно. — Сначала ты не понимаешь слов, когда тебе отказывают. Потом… — Одинокую женщину, оказавшуюся в сложном положении, обидеть легко и может любой, — она скривила лицо, показывая, что собирается плакать. — Один, можно сказать, бросил посреди канала, не докричишься, не отыщешь в этих ваших переулочках. Второй вот… гонит. И все друг про друга хорошее говорят. Не помянул бы Брайан, что на вас можно положиться, я бы и к порогу вашему не пришла. Ах, какие все на словах порядочные и честные! Вот ведь… Где бы ни была, везде человеческое слово ниже обстоятельств и поступков. Она дернула головой, показывая, как задеты ее представления и вера в людей, и повернулась к выходу. Но ее упреки все же достигли цели и заставили Барда шагнуть следом: — Я знаю Брайана как честного человека. Он не стал бы тебя бросать посреди канала. Скорее он не смог тебя доискаться, если ты заблудилась в наших кварталах. На слово «заблудилась» Филеас повернулась обратно и громко и показательно шмыгнула носом. Вспомнила подругу и захлопала глазами по ее примеру. — Значит, тебе нужна лодка до Рачьей и тот, кто сможет ею управлять? — спросил Бард гораздо мягче, словно бы у ребенка интересовался, не болит ли у него зуб. — Да, мне все это очень нужно, — она быстро вздохнула. — И сопровождение не только мужское, а то… — Хорошо, будет у тебя все это. Я отпущу с тобой своих детей, — он прищурился и перекосил усы, возвращая себе недоверчивое выражение лица: — Говоришь, можешь заплатить? И чем? Она вытащила из внутреннего кармана куртки одну серебряную монету, положила ее на стол. Бард смотрел на белый кругляшок так, словно это кот нагадил ему в тарелку с обедом. На Филеас он перевел взгляд, словно она была этим котом. Но потом, когда вернулся к рассматриванию монеты, его лицо изменило выражение, стало более напряженным и гораздо менее презрительным. — Я недавно видел такие деньги… — проговорил он негромко. — Возможно, — в тон ему сказала Филеас. — Эту монету я выиграла в споре у гномов, недавно покинувших ваш город. — Выиграла? — О, я понимаю, что ты подумал, уважаемый Бард! — вспыхнула Филеас и поджала рот. — Так ли сильно я оскорбила тебя, усомнившись в твоем благородстве, чтобы сейчас ты платил мне оскорблением в бесчестии? Законы вашего города не одобряют, если монету держит женская рука, но что же мне, оказавшись посреди Эсгарота одной, надо было найти и нанять того, кто наймет тебя? Так разреши напомнить, я плачу не тебе, а твоим детям через тебя. И у тебя нет причин смотреть на меня с презрением и думать, будто я оплаченная женщина. Ее гордые слова пристыдили Барда, а она на то и рассчитывала. Он опустил взгляд, но извиняться не стал, а лишь кивнул на монету на столе: — Считай, что мы договорились. Лодочником ты наняла Баина — он мой старший. Сигрид тебе в сопровождающие. А раз вы можете добраться до Рачьей, то и младшую, Тильду, с вами отправлю. Нечего одной в пустом доме сидеть, да и там бывать ей не доводилось. — В Рачьей есть что-то привлекательное, что стоит повидать? — При ясной погоде оттуда красиво выглядит наш берег. «Да, наверное, для отца это важно, взять и показать однажды своему ребенку — Смотри! А вот там мы живем! — подумала Филеас. — Лишь бы он сам не вздумал никуда плыть…» — Мы договорились, — сказала она и, намереваясь подождать, обошла стол и села за него на длинную деревянную скамейку. — Сегодня вечер уже близко, но тянуть время я не хочу. Иначе отстану еще больше. Брайан собирался, если не успеет к Рачьей до заката, встать на стоянку в устье Быстротечной. Я хотела бы оказаться сначала там. Встретим мы моих там или нет — заночуем в лодке у берега. Потом твои дети или отвезут меня на восточный берег, и мы все задержимся на один-два дня, или я продолжу путь уже в обществе сестры, а они вернутся домой. — Сигрид! Тильда! Собирайтесь! — рявкнул Бард; на втором этаже кто-то что-то уронил. — Так, чтобы на два дня. Поедете вместе с Баином и… тебя как зовут? — Филеас Фогг. Она смотрела на него снизу вверх, вид у нее был и скромный, и лукавый одновременно. «Да-да, все это я, с порядочностью и красивым именем, а вы меня, сударь, едва не обидели, такую хорошую», — как бы сообщала она. — Сигрид! Еды припаси на четверых. Тильду одень потеплее. Он улыбнулся Филеас почти уже приветливо и прошагал, стуча большими сапогами, мимо. Чуть зацепил ее полами распахнутой тонкой дубленки, на которой почему-то не было ни пуговиц, ни крючков, ни пояса. И вышел по другую сторону большой гостиной. Несколько раз что-то стукнуло в основание дома, кто-то ругнулся неразборчиво. Наверху шумно возились и топали. Оказавшись одна в чужом доме, Филеас поняла, что невероятно устала. День и вправду выдался тяжелый, а ведь она еще и встала сегодня раньше всех, проведя до этого половину ночи в горестных раздумьях, которые потом сорвали ее и несколько человек из города прочь. Она подперла щеку рукой и снова мысленно обратилась к той, кого не было рядом, находя в этом обращении немножко веры в правильность своего поступка: «Юля, вот если бы ты сейчас не плыла на нагруженной лодке точно такая же напуганная, потерянная, среди каких-то чужих, как я тут, тогда бы ты была здесь и наверняка сказала мне, что я опять негодяйка и опять вру. А я бы ответила, что твой жизненный опыт не дал тебе простого знания — никогда ничего не объясняй человеку прямолинейно. Он или все неправильно воспримет, или все наоборот сделает. А так — вода мутная, слова лживые, конечно, но ведь ловится пока что, ловится. И так все перекошено постоянно, я уже не знаю, за что хвататься и за то ли я хватаюсь, когда хватаюсь…» — Легче рули! — донеслось снаружи резкое и грубое. — Бортом весь причал разнесешь! Сам будет вытаскивать! — И вытащу! — отвечал упрямый молодой голос. — И вытащит, — тихо прошептала Филеас и устало опустила голову на сложенные на столе руки. «И вытащишь», — обязательно сказала бы Фикс, если бы ни была сейчас за пределами Озерного Города. И еще она непременно в знак поддержки положила бы свою руку подруге на плечо или поправила бы ее длинную косу.