Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Люди живут, словно бы стоят в очереди и ждут — вроде бы каждый своего, а очередь одна. Ждут люди многого, обычно — всего. Одинокие люди ждут того, кто нарушит их одиночество. Умные ждут вопроса, на который их ум сможет ответить. Потерявшие ждут возвращения, больные — врача, голодные — еды, провинившиеся — наказания. Усталые люди обычно ждут новостей. Любых. Возможно, именно поэтому главные новости отдельно взятой страны сообщались всем ее жителям в час повышенной усталости, после трудного дня, перед несущей короткий покой ночью, когда все понимали, что чего-то они за этот день дождались, но чего — им самим уже не важно. Желая скоротать томительное ожидание, люди говорят. Об ожидании. Об ожидании люди обычно говорят так, словно оно доброе и приятное. Говорят, что надо всегда чего-то ждать, ведь ничего не ждать гораздо хуже; что ожидание счастья прекраснее самого счастья; что, даже если не получишь ожидаемого, то никто не отберет наслаждение ожиданием; что предвкушение увеличивает ценность. Обычно говорят они так, потому что уговаривают себя видеть в ожидании только хорошее, но при этом неплохо знают, что любое ожидание отравлено, будь оно хоть сколь угодно приятным. Даже счастья ждать напряженно: мешает капля страха, что счастье не настанет. Даже ожидание радости омрачено опасением того, что радости не будет. Даже отражение удовольствия на всех тех делах, которыми человек занят, пока удовольствия ждет, — всего лишь блик, игра, ненастоящее… и потому — обман. А хуже ожидания могут быть только обманутые ожидания. Но люди все равно говорят и ждут. Еще говорят: ждать удовольствия — уже удовольствие, ждать веселья — уже весело. Однако это не так, ведь само слово «ожидание» не включает в себя ни удовольствие, ни веселье. Это всего лишь надежда на то, чего пока нет, а его именно что нет. И мало того, что нет, так оно еще и не происходит. К ожидающему любви именно любовь никак не придет. Ждущему встречи плохо, потому что эта встреча все никак не случится. И лишь тому, кто ожидает чего-то ужасного, его страх ожидания настолько отравляет жизнь, что уже сразу делает ее ужасной, таким образом выдавая то, чего он ждал, ранее момента, когда он его дождался. Половина разговоров о прелестях ожидания заканчивается, если к ожиданию присмотреться повнимательнее и обрисовать его четкие формы и определения. Страх ожидания какого-либо нежелаемого события невыносимее самого события, которое может и не произойти, а страх уже есть, он невыносим и все портит. Ожидание чьей-либо благодарности за то, что ты поступил хорошо — недостойно, но когда ты ее ждешь, ты, конечно, знаешь, что поступил хорошо, но уже как бы не очень хороший. Томительное ожидание какого-то знака от окружающего мира проходит в напряжении, и чего только человек, пока ждет, не передумает раздраженного о молчащем мире и о тех, кто сообщает ему знаки, не относящиеся к его ожиданию. Вторую половину разговоров можно прекратить, призвав взглянуть на ожидание с непривычной стороны: ожидание чего-то в будущем — это предательство настоящего. Есть ли смысл сходиться своим вниманием и жаждой жизни на том, что, возможно, будет когда-то? Неужели жажда не может распространиться на ту часть жизни, которая здесь и сейчас уже идет? Точно ли на ожидание отдан отрезок жизни, а не она вся? То ли ожидается, что действительно нужно и хочется? Может, лучше и полезнее решить проблему не простым ожиданием, а усердием? Может, стоит подумать — а не губит ли ожидание удачного момента все начинания? Может, полезней прекратить ждать? Что бы ни говорили люди, как бы ни воспевали ожидание, оно — одна из худших в мире вещей. Хорошее она портит, плохое укрепляет, на нейтральное заставляет напрасно тратить время и силы. Все, чему суждено случиться, случится вне зависимости — ждет ли его кто-нибудь, желает ли или боится. Оно просто произойдет — и все. Или нет. И ржаветь душой, растрачивать свою жизнь, наполняя ее постоянным ожиданием, мучиться, возможно, зазря — нет никакого смысла. Но люди не умеют не ждать, несмотря на то, что говорилось — блажен, кто не ждет, ибо его минует разочарование. Люди будут стремиться чего-нибудь ждать все равно. Поэтому единственное, что можно сделать с человеческой склонностью ожидать — это обратить ее в умение. Правил у этой науки немного. Если точно есть чего ждать, то можно и подождать. Не стоит ждать слишком долго, иначе можно забыть, чего ожидаешь. В паузах ожидания, когда ничего не происходит, лучше становиться хозяином положения и делать хоть что-то, хоть медленно и незаметно, но делать. На помощь приходит бытовое; лучше уж самая грязная и унылая работа, чем заскорузлое и отупляющее бездействие. И надо помнить, что дождавшись, скорее всего, потеряешь интерес. Люди умеют ждать, если смиряются с необходимостью ожидания, хотя нетерпение людям свойственно в гораздо большей степени. Если оказывается нужно — будут ждать, не забывая при этом сетовать на то, что в ожидании все не так, как в обычном времени, оно тянется резиной, и делать в такие моменты ничего нельзя, все валится из рук, ничего не получается именно потому, что целиком и полностью занят — ты ждешь. Невозможно даже думать. Ждать трудно, нестерпимо, можно сойти с ума. Но быть ожидаемым — хорошо. Очень приятно знать, что где-то о тебе беспокоятся, переживают, ждут. Может быть, там сидят в бездействии. Может, медленно заняты бытовым. Но ждут. Все хоть раз ждали и все что-нибудь говорили об ожидании. В Озерном городе жила поговорка, что просто так на берегу можно ждать или ветра, или возвращения близкого человека, а чтобы ждать улова, нужна сеть или удочка. Филеас Фогг всегда ворчливо твердила: «Если чего-то ждать, то можно чего-то дождаться». «Ох уж мне эти твои ляпо-лисы!» — обычно говорила Фикс, предсказуемо ожидавшая, что ее, неверно выразившуюся, обязательно поправят. Сейчас же она металась по каменистому берегу и высматривала на озере или темную точку приближающейся лодки, на которой должна приплыть Филеас, или хотя бы точку света с той же лодки. Если бы Фикс повернулась в другую сторону, от озера, она не увидела бы ни Одинокой Горы, ни серой пустыни, брошенной всем живым, не желающим соседствовать с драконом, ни предгорий, где оставались еще нити старых дорог, сходящихся к пустующему городу Дэйлу. С берега был виден только берег. Высокие его края, поросшие редкими пучками травы, скрывали все, кроме низкого неба над ним. Казалось, будто здесь пролегает граница мира, та самая, где земля загибается и где дальше ничего не дорисует даже воображение. Но у Фикс имелось знание об устройстве мира за мнимой границей. Она знала, что за этим берегом, наполненным редкими валунами, хрустящим плавником, галькой и кое-где песчаными лысинами, есть долина, заканчивающаяся холмами, с единственной на всю округу горой; знала, что долина называется Пустошью не просто так, следовательно, ничего там быть не может, кроме уныния, а оно неинтересно; знала, что местность за корявой линией кажущегося неприступным берега имеет продолжение так же, как имеет продолжение их с Филеас история в этом странном, тускнеющем перед очередной ночью мире, и это продолжение последует, как только они снова встретятся. Фикс ждала приятельницу с жадностью, с какой ждет тот, кто сомневается — а дождется ли он? При этом подозревала, что Филеас ждет их встречи еще нетерпимей, и это подозрение тревожило. У Фикс уже нарисовалось некоторое понимание окружающего мира, и оно ей не нравилось. Оно уже давно миновало стадии предположений, гипотез и теоретических утверждений. Когда девушки расстались в Эсгароте, Фикс подумала, что всё последующее ей стоит принимать только лишь как подтверждение своим неприятным мыслям. Это отравляло ей ожидание. Брайан и Мирд были гораздо спокойнее. Они не ходили вдоль берега, хрустя плавником, и не понимали ту, которая ходила. Оба, привыкшие к озеру, даже не глядели на него. Только одну лодку они вытащили по мелководью на берег — слабые сегодня волны чуть трогали ее дно у кормы; потом обустроили стоянку возле высокого отвесного холма, загибающегося нишей. Место выбрали не сговариваясь, такое, чтобы не было возможности встать и посмотреть — а что находится за покрытыми клоками растительности холмами, создающими линию старого берега? И еще чтобы ветер, тянущийся с севера, не трогал костер, не тревожил тепло уставших человеческих тел, не злил собой и не заставлял думать, что веет он сейчас над сушей, а когда-то здесь жила другая стихия. Раньше озеро было больше — во времена их дедов. В Приозерном краю не скрывали и принимали, что озеро постепенно мелеет и делает это неторопливо. Заметили это давно, когда обнажились его края — вот эти самые холмы. Было это при появлении первого поколения людей, знающих о поселившемся в Одинокой Горе драконе лишь по рассказам… Отвернувшись от потрескивающего костра, над которым уже покачивался черный котелок, а Мирд деловито бросала в кипящую в нем воду горсти крупы, Брайан тронул ладонью земляную стену рядом с собой. Потревоженный склон кое-где осыпался, шипя недовольно. — Как думаешь, Мирд, вернется к этой земле вода, будут возле этого валуна плавать рыбы, если дракон исчезнет? — спросил Брайан тихо и задумчиво. — Бездельник. Сходил бы лучше, набрал бы плавника, в костер скоро кидать будет нечего. Ладно эта, благородная, — она качнула головой в сторону Фикс, стоявшей у самой кромки воды, — не догадается, пока под нос не сунешь и не скажешь чего нужно. Это я за обеими заметила давно, не в простом доме росли… Но сам-то ты чего сидишь, будто тебе на работу приглашение особое нужно. — Трудная ты женщина, — вздохнул лодочник, поднимаясь с валуна и засовывая в рот неизменную трубку, — но за то, как ты готовишь, я простил бы тебя, даже если бы ты на черном наречии ругалась. Неторопливо пройдясь по берегу, он отметил, что тумана сегодня не будет. Еще завтра ветра не обещалось никакого, а это его не очень устроило — Брайан предпочитал ходить под парусом, нежели садиться на весла; пусть можно взяться за них с выносливой Мирд на пару, а при приближении к нужной бухте и барышень усадить, но все равно… Если была бы возможность, он задержался бы в устье, дождался бы попутного ветра на восток. Он прислушался к звукам, разносимым над водой в покое вечера, потом подошел к Фикс: — Скоро будут, не волнуйся. — Вы это точно знаете? — приободрилась она. — Я знаю, как у лодки Барда рулевое весло скрипит. За пол-озера услышу… Да вон, уже и фонарь их виден. Везут твою сестрицу, прыткую да странную. Фикс пропустила его последние слова мимо ушей и сосредоточенно уставилась на воду, высматривая помянутый огонек. И на самом деле увидела его, после чего страх и тоска ожидания отпустили ее сердце. А когда крошечная черная точка, довольно быстро увеличивающаяся в размерах, стала большим тяжелым баркасом, когда уже можно было различить лица тех, кто стоял на носу — все женские, два незнакомых, одно радостно узнанное — тогда Фикс едва не бросилась вперед, но удержалась. Полминуты ничего не решают, а сапоги мочить осенью не следует. Но вот Филеас не удержалась. Кинулась по борту к середине, и как только баркас днищем зашуршал по камням и крупному песку, как только Брайан с берега крикнул: «Охолонись! Куда прешь?», так она сиганула прямо в воду, подняв кучу холодных брызг: — Фикс! На счастье, вода не доходила ей до колен. Когда она вылезла на сухой берег, видно было, что замочен подол ее юбки, но оставалась надежда, что хорошие сапоги, выдержавшие без единой огрехи поход через полмира, не пропустят за несколько секунд еще и воду. Они бросились друг другу навстречу, как бросаются влюбленные, для которых никого и ничего нет в мире дороже другого. Но про этих девушек и про этот мир так можно было сказать и без интимного чувства. Налетели, обнялись — никогда так не обнимались, даже на свадьбах друг у друга. Филеас перехватила подругу поперек пояса. Фикс крепко притянула ее рукой за шею в ответном объятии. — Юлька, Юлька. Как я без тебя соскучилась, — приглушенно зашептала Филеас. — И я. Я тоже. — Невероятно. Я думала — всего часов-то два-три-шесть, а вон как меня без тебя повело, чуть не вплавь пошла! Я еще после Мглистых Гор очень боялась с тобой разлучаться, потому как… да не знаю. И вдруг опять тебя нет, но там ты провалилась, а тут я сама… Полдороги с тобой говорила, как сумасшедшая, хотя нормальная же. Хорошо — ох, как хорошо! — ты снова рядом. Можно выдохнуть. — Со мной говорила? — настороженно переспросила Фикс и чуть отстранилась. — Невероятно соскучилась, повело и ты говорила со мной, пока меня рядом не было? Лорик? — тихо сказала она, наклонившись. — С тобой все в порядке? — Разумеется! Сама посмотри — я все сделала, как собиралась. Вот — его дети, видишь? Еле отодрала, считай, выкупила. А сама… это они все вместе, а я-то одна. Весь мир обступил, страшно… Тогда в Мглистых Горах было страшно, но сейчас я едва не спятила. — Преувеличиваешь? — на всякий случай уточнила Фикс. — Самую малость… Но все равно, мне дико не хватает тебя рядом, когда тебя нет рядом. — Оно и понятно, — тихо вздохнула она, грустнея от услышанного, которое как раз было подтверждающим. Довольно быстро успокоившись, Филеас отцепилась от подруги и окинула взглядом берег, после чего ее бледный рот растянула приятная улыбка: — Я уже и забыла, каково это — ждать и быть ожидаемой. Ты же знаешь, у нас все быстро. Мы с тобой ожиданием уже не полны. Дети другой скорости жизни. «Ты можешь получить это прямо сейчас» — знакомая фразочка, верно? Она приподняла юбку и кое-как отжала подол, потом посмотрела на свои мокрые руки — они замерзли, но ей приятна была мысль, что их скоро можно будет согреть у дрожащего невдалеке уютного костра. — Ну что? Пойдем ждать дальше? — Филеас переменилась в лице, глаза ее напряженно прищурились. — Сначала ужина, потом ночи, потом… чего-нибудь. — Что случилось, Лорик? — поинтересовалась Фикс, попутно косясь на Брайана, втолковывающего долговязому подростку, почему тот ошибся, пристав к берегу слишком близко. Филеас ответила приглушенным заговорщицким голосом: — Утром эти дети попрутся отсюда обратно в город. А как их задержать и до какой поры, я пока не знаю… Может, ты чего-нибудь предложишь? Я все смотрю на тебя последнее время, и мне кажется — ты полна невысказанных идей. — Я?.. Я не знаю, — замялась Фикс, озираясь. Взяв подругу за локоть, Филеас улыбнулась еще раз и сказала уже ободряюще: — Ничего, разберемся и с этим. Никуда пока с берега не денемся, — а затем повела ее к костру, где, расположившись, с удовольствием обнаружила, что сапоги ее действительно не промокли. Этим она вызвала открытую, но не злую зависть приплетшегося Брайана, который, выталкивая баркас обратно на глубину, вымок всей своей нижней частью. Уже было темно, когда все путешественники собрались вокруг костра у каменистого обрыва. Большая лодка Брайана крепко стояла на берегу — он подпер ее для надежности камнями и нагреб гальки, чтобы дно не продавило; лодку поменьше оставил на воде — имущество из нее рисковало выпасть, завались она на бок, пока бы ее тащили. Баркас покачивался неподалеку на прибрежных волнах. С берегом его соединяла длинная толстая веревка, ее конец намотали на тяжелый валун. Младшая дочь Барда сновала по берегу и с перерывами в несколько минут повторяла вопрос, можно ли ей забраться на осыпающийся обрыв; она ждала, когда же, устав от череды «нет», хоть раздраженно, но ей все-таки ответят «да». Мирд с помощью Сигрид доварила ужин, разлила по мискам негустую кашу. В стряпню она бросила несколько кусков соленой рыбы из припасенных бочонков. «А я таким кота кормлю, только без соли, — подумала Фикс, вытаскивая изо рта кости и куски кожи. — Ох, Лорик, что-то тут с кулинарией точно недодумано и недовоображаемо». На небе лениво разгорались звезды. Их блики тихо дрожали в мелких волнах течения, создаваемого близкой Быстротечной. Самой реки отсюда видно не было, но по рисунку на воде становилось понятно, где спокойные воды озера, а где — еще торопящиеся речные. Довольно болтливые по натуре эсгаротцы, оказавшись в землях, про которые шла дурная слава, вели себя тихо и мало говорили. Все, особенно молодые, недобро косились на ставшую уже невидимой в темноте гряду прибрежных холмов. Двигались медленно, старались не шуметь. Пришлые невольно переняли настороженность, но умом не понимали ее. Чтобы младшая Тильда, восторженная и напуганная одновременно, не дрожала ни от тишины, ни от шороха, Брайан, попыхивая трубкой и разливая вокруг себя в безветрии резкий табачный дух, принялся вполголоса рассказывать страшные истории о сгинувших путниках, когда-то захотевших узнать — спит ли Зверь в Горе или уже улетел за новыми добычами? Истории эти описывали разные случившиеся в Пустоши или у Горы ужасы. Тильда распахивала глаза и охала на словах «кровожадный» и «смерть настигла». Смягчал же Брайан рассказы тем, что все беды случились с людьми не на берегу. Он говорил, что Озеро охраняет живущих на нем и что единственная опасная вода — это река Быстротечная, в истоке которой спит дракон. Тильда послушно боялась далеких, недоступных ее глазу земель, где подстерегали кого-то неизвестного разные опасности, и верила, что им — озерным, защищенным — здесь ничего не угрожает. — А что гномы? — спросила подошедшая Сигрид; за мытьем посуды, казалось, она и не слушала баек. — Помнится, говорили, как они на наших лодках чуть ли не до самой Горы доплывут. Они тоже сгинут, едва от Озера отойдут? Брайан ответил, что гномы — существа упрямые настолько, что по реке-то они поднимутся, а вот смерть свою встретят в Горе, потому что Зверь все одно не спит, даже пусть про него думают, будто его там нет. — Так папа тоже говорил, — зевнула Тильда. Мирд, потянувшаяся за одеялом для девочки, принялась возражать лодочнику, что, мол, неправду говорит Бард, и все надо еще посмотреть, а гномы вряд ли сгинут, ежели этого в их намерениях не было, а его не было, потому как зря болтать они не стали бы, когда обещали поделиться своим богатством. Филеас, уставшая ковыряться в зубах (и этим неприятным процессом, хоть и проделанным малозаметно, но все же ужасно раздражающая подругу), вдруг среди их споров подала голос: — Никто не сгинет, успокойтесь уже. И никто не погибнет, если вовремя что-нибудь предпринять… Например, если не торопиться возвращаться в город. Вам же, Баин, срочного ничего там нет? Так, может, задержитесь с нами, дойдете до Рачьей. Отец твой хотел, чтобы Тильда вид на Эсгарот оттуда оценила. — Мне он про это не говорил, — ответил Баин, — а говорил идти к Рачьей, если твоих мы тут не встретим. Встретили. Чего еще? «Поддайся, упрямец, — хотела сказать вслух Филеас, но вместо этого обратилась к себе: — Думай, тупица!» — Пойду прогуляюсь, осмотрюсь, — заявила она, поднимаясь со сложенного на земле одеяла. — Заодно ноги согрею, а то все-таки просочилась ваша водичка, не теплая ни разу. Сапоги ее были влажными снаружи, постепенно сырость проникла к подкладке, но ноги не мерзли — сказывалось качество замечательных носков. До таких местная промышленность еще несколько сотен лет не доросла бы, разве только эльфийские мастера смогли бы наколдовать в эластичную материю что-нибудь, имеющее термоэффект. Брайан поправил свои сапоги, выставленные к огню на крепких палках: — Прогуляйся, осмотрись. А то из меня нынче дозорный — только тут сидеть да в костер подкидывать, чего нанесут. — А тебе все подай! — рассердилась на него Мирд. — Вот как есть бездельник и дармоед… Кружку свою доставай, я тебе чаю плесну. Филеас поулыбалась над начинающейся почти домашней сварой, еще раз глянула на совершенно чужих людей, для которых они с Фикс были тоже ни разу не родными, и приказала напоследок, чтобы ложились спать, ее не дожидаясь. Мирд посоветовала, чтобы она потом, ежели вернется в уже спящий лагерь, забиралась сразу в большую лодку, отведенную женщинам. Филеас кивнула, хотя желания спать вообще не чувствовала — короткая дрема в доме Барда, пока тот собирал своих детей и готовил баркас, дала небольшой отдых голове, и пока в другом не было нужды. Прозвучал недоуменный вопрос хозяина лодок: "А я буду спать с твоими вещами? Опять мне в воду соваться?", на что Мирд воодушевленно вступила в новую перепалку с "бездельником, которому лишь бы поспать", но Филеас решила, что дослушивать ей неинтересно и поплелась по берегу прочь. Все дальше в темноту она уходила от освещенной костром земляно-каменной ниши. Цепочка ее шагов не виднелась на гальке, но там, где она проходила по песку, можно было разглядеть вдавленные следы при факеле или при фонаре. Самой Филеас свет был не нужен, очертания берега она неплохо видела и при звездах, и при тоненьком лунном серпе… Вот именно подумав о луне, она остановилась. Попыталась вспомнить и посчитать. Уже через две минуты поняла, что не может однозначно и уверенно сказать какое нынче число, месяц и… и по фазе луны она тоже не умеет высчитывать дату, а кто умеет сопоставлять канон и астрономию, того она читала не одного — и это изрядно путает. Филеас уселась на ближайший валун и уставилась на яркую загнутую царапину — ею почти издевательски улыбалось черное небо, не дающее постичь себя имеющимися знаниями. И принялась ждать чего угодно, но надеясь, что к ней хоть как-то придет идея, подсказавшая бы, как сделать еще один шаг на пути к назначенной цели — уберечь детей победителя дракона от дракона. Над берегом изредка проносилось эхо разговоров у костра. Вода блестела под звездами, краев озера не было видно. Вдалеке расплывчатой узкой линией желтого цвета угадывался Озерный город. При ожидании время сбивается. Так умеет только ожидание, оно словно бы сильнее времени, потому что может менять его ход. Ожидая, можно время обогнать, можно его замедлить, растянуть или остановить совсем. Можно проглотить массу времени и не заметить его, ведь ожидающий не использует его и не живет в нем. Он словно бы спит, позволяя жизни идти мимо, но вместе с тем его ждущая дрема растягивает и само ожидание, потому что нет у такого человека никакого иного занятия. В какой-то момент, когда ожидание стало невыносимо тягостным, а его предмет — идея, что же делать — все никак не возникала, Филеас подумалось: а так ли страшно, если дети этого злосчастного лучника не выживут? что она вообще в них вцепилась? что ее бросило за долговязым Баином? ради какой части какого канона и какой заплатки на нем она сейчас сидит тут, в двух шагах от Горы, куда или уже вошел, или скоро войдет тот, рядом с кем она хотела бы быть гораздо сильнее, чем сидеть на этом проклятом берегу или даже чем вернуться домой?.. «Может, я уже сделала что-то, после чего надо только сидеть и ждать? Но что я сделала?» — подумала Филеас. И тут же всем телом ощутила, как по земле прошла дрожь. Эхо тяжелых шагов или сильных ударов. Один, другой. Чуть погодя — еще… Вскочив на ноги, Филеас рванула к обрыву. Полезла вверх на него, кое-как цепляясь руками за срывающиеся камни, за выпадающие из ненадежной земли кустики травы и сухие комья. Помогая себе ногами, путавшимися в осточертевшей юбке, она взобралась, запыхавшись, на береговой холм. Не вставая, подняла голову и вцепилась взглядом в ночь — туда, где была Одинокая Гора, гигантский треугольник без звезд. Вдалеке, в самом основании Горы, светилось красное пятно. Стук, едва-едва, но все же различимый, шел оттуда же, передавался по земле. Не доносилось никакого шума — и от этого Филеас становилось еще страшнее. Ей вспомнилось, как однажды она видела сон, якобы упала в метро с платформы: лежит, смотрит, как черный тоннель постепенно заливает обычно долгожданный, а теперь неминуемо ужасный свет фар, чувствует, как дрожат под ней рельсы, сообщающие — скоро, скоро, скоро оно будет здесь. Она проснулась оттого, что Антон тряс ее за плечо. Оказалось, он запустил новую игрушку, а звуковые колонки, две из которых крепились под кроватью для полноты звука, забыл выключить. При этом наушники надел. Она тогда свалилась с кровати, задыхаясь. Ловила ртом воздух, таращилась на мужа. Возненавидела его, геймера бестолкового, и еще неделю спала отдельно, в гостиной на диване. Но хоть спала… Сейчас же, осознав без расчета, без знаний, без понимания всё, что случилось и чего она дождалась, Филеас кубарем скатилась с пригорка, несколько раз больно ударилась руками о камни. Вскочила и понеслась обратно к стоянке, пытаясь вспомнить, где точно они разожгли костер, и понять, почему сейчас его не видно. Земля под сапогами выскальзывала. Один валун на пути едва не заставил опрокинуться. Костер, оказывается, затушили. В дракона эсгаротцы и верили, и не верили. Но его возможных соглядатаев опасались, хотя над берегом не кружило ни единой птицы, и даже ящерка не промелькнула между валунов ни разу, пока было светло. Страх и колотящееся сердце мешали ориентироваться в ночи. Филеас поняла, что прибежала куда нужно, лишь когда грудью налетела на веревку, держащую баркас Барда у берега. С силой и болью она навалилась на этот трос и сдернула тяжелую лодку с места. Та, повернувшись носом, медленно подалась к берегу, днищем зашуршала по гальке. — Вы! Эти, как вас… Дети! — закричала Филеас и, упершись в податливые камни, потащила на себя баркас за веревку. — Вылезайте немедленно и бежим! Как вы уснули-то? Дракон под боком, они дрыхнут! Дети, чтоб отца вашего… Дети! На ее крики из-под полога, наброшенного на борта для сохранности тепла, высунулись. — Не ори! — сказал Баин. — Сестер разбудишь. — Пожгут твоих сестер, если не разбудятся! Выметайтесь наружу. Там уже… Ему лететь всего ничего. Прячьтесь куда можете, живо. Хоть закопайтесь, только… Грохнуло и затрясло сильнее. Над водой разнесся рев, одновременно похожий на звук взрывающегося орга́на и вопль глубоко обиженного зверя. Баин мгновенно откинул полог с лодки и растолкал сестер. Все трое вывалились прямо в воду и, плескаясь, допрыгали до берега. Никто даже не пискнул. Младшая озиралась. Сигрид тащила ее за руку прочь, к береговому обрыву. Знание легенды о драконе не позволяло мешкать или спрашивать что происходит. На шум и крики среагировали из двух лодок поодаль. По берегу метнулись три черные тени. Зрение у Филеас враз обострилось, словно бы кто-то прибавил ей четкости. В мелькнувших фигурах она сумела разобрать Брайана — он торопливо вел Мирд, держа ее за плечи — следом, пригибаясь к земле, спешила Фикс. Она хвостом за собой волочила по земле длинное покрывало, сдернутое с бортов лодки. — Умница моя, завалилась все-таки спать, а могла бы и меня дождаться — нетрудно же, — прошептала Филеас, отступая от баркаса. Догнав детей Барда, она вместе с ними добралась до узкого пятачка между подъемом наверх, в долину, и огромным валуном. Приказала им залечь тут, накинула жесткий материал, про который догадалась, что это парус. Теперь можно было со стороны подумать, что это просто еще один камень. Сама же рванула вдоль обрыва, через каждый шаг задирая голову — боясь и ожидая увидеть в небе дракона. Грозу мира. И увидела. Не добежав несколько метров до затаившихся в нише, в которой недавно горел костер. Теперь в ней укрылись люди, тоже набросив на всех троих плотное покрывало и умоляя Озеро, небо или так и не выбранных стихий, чтобы чудовище не увидело их в высоты своего полета. Сам дракон, подсвеченный внутренним огнем, был в черном небе виден хорошо. Его округлый живот, наполненный жаром, с красными линиями ломаного узора на темно-алом чешуйчатом панцире, казалось, пылал на небосводе неправильным светилом. И неправильность эта делала ночь еще более ужасной, чем можно было себе вообразить по легендам и сказкам. Весь мир изменился, когда в его небе взошло такое солнце… Филеас упала на землю. Но тут же перевернулась и смотреть не перестала. Дракон описал дугу над берегом. Заметив три лодки, изогнулся в удивлении. — Пожгу! Всех пожгу! — жестоко загудели небеса. Он несколько раз тяжело хлопнул крыльями, поднимаясь. До Филеас долетел порыв сухого теплого воздуха. Дракон развернулся и резко стал снижаться. В груди его загорелось жарче, красные линии на животе раскалились, стали похожи на ветвистый лавовый поток. Выйдя к берегу, дракон распахнул пасть — и тут же из нее вырвался напалм. Вниз и под углом, вперед полета. Но он давно не летал и давно не воевал огнем с тем, что неподвижно. Он разучился рассчитывать точность своих ударов. И потому его пламя не коснулось первых двух лодок, а ударило в воду перед третьей. Покатилось вперед и поглотило ее всю. Огонь разлился по берегу, путаясь языками между камней. Баркас шатался, объятый пламенем. По земле бросились врассыпную и задергались тени в сумасшедшей пляске. Словно кто-то выпустил тысячу бесенят, у каждого из которых был огненный платочек в лапах и искрами отделанные копытца. Филеас, до которой огонь чудом не дотянул с десяток метров, не отрываясь смотрела, завороженная разгулявшейся стихией. Ей казалось, само Озеро кипит и полыхает. Дракон, плеснув по воде хвостом оттого, что спустился слишком низко, захлопал, словно надувающимися парусами, огромными крыльями и вытянул вверх длинную шею, стремясь опять набрать высоту. — Пожгу! — грохнул он еще раз. Но на второй круг не пошел, а кое-как выровнялся в воздухе и полетел к городу. Филеас медленно поднялась на ноги и пошла вперед, по пути отшвыривая горящий плавник. Когда она сидела на камне там, в темноте и одиночестве, она многое не понимала. На смену этому непониманию, хоть без ее участия и действий, пришел страх. Вырвался из укрытия и влетел ужасом, огнем. Теперь же страх исчез, а осталась злость. Такая, которая выплескивается во все, даже в то, что не виновато. Она подошла к нише и резким движением сдернула покрывало с трех перепуганных, ждущих верной смерти людей. — Поднимайтесь. Он улетел. Минус одна лодка. По удаче — пустая. — Куда он полетел? — спросил Брайан. — На Эсгарот. Лодочник поднялся на онемевшие ноги, придержал на несколько мгновений Мирд у земли, потом потянул вверх. Их хозяйка тряслась, но молчала — никаких причитаний или слез, только сжатые зубы и сведенные в судороге кулаки. Фикс выпрямилась с неожиданным спокойствием. Она только сейчас, несмотря на все их приключения, осознала, что мир действительно не причинит вреда своему создателю, по крайней мере, этот мир. И потому именно сейчас перестала бояться, хотя еще несколько минут назад паника выгнала ее из-под согревающего полога в ночь, где она для блуждающей на берегу подруги назло не оставила на камнях фонаря в качестве ориентира. Тем временем Филеас приблизилась к горящей посудине. Дерево трещало, объятое огнем, к небу взлетали оранжевые искры и исчезали, мешаясь со звездами. Подтянулись остальные… — О-го-нек! — проговорила Филеас, потом шумно и с удовольствием вдохнула-выдохнула и повернулась: — Я бы так красиво не подожгла. И тут же Баин сгреб ее в кулак за куртку на груди. В его глазах отражалось пламя, уничтожающее баркас его семьи. — «Огонек»? — закричал он. — «Так красиво»?! Так ты ходила тут и собиралась нас поджечь? — И подожгла бы, если б догадалась, да не успела! — Филеас дернулась отцепиться, но безуспешно. — Не могла я допустить, чтобы вы вернулись в город. Там дракон. Хоть души меня сейчас, а я не могла. — И задушу! — Отпусти ее, Баин! — воскликнула Мирд и прижала к себе Тильду, заслонила рукой, не желая, чтобы та смотрела на безобразие, учиняемое ее братом. — Вражина! Дракон, значит? Знала, что он проснется и на наш город нападет? Заранее знала! Откуда?! — он тряхнул Филеас еще раз. — Брайан, дай мне веревку! И костер разведи. Сейчас во всем сознается. Брайан не двинулся. Он только поправил на голове шапку, бросив из-под руки колючий взгляд на забывшегося парнишку, и спросил с выражением равнодушия и усталости: — А чего его разводить? Вон, твоя лодка неплохо горит. Не замерзнем, коли ты согреться желаешь. А пытать того, кто тебя спас, — он громко и с укоризной поцокал языком, — чему ж тебя только в жизни отец учил, если ты сейчас веревку и костер собираешь? Баин перевел на него взгляд, в его глазах мелькнул ужас собственных внезапно осознанных деяний. Он несколько раз вдохнул, забыв, что умеет выдыхать, и разжал руку, отталкивая от себя Филеас. Она отпрыгнула от него на шаг, пробормотав: «Дикие, как в Средние». И тут же вписалась спиной в его сестру. — Не верю я в то, что она нас спасти хотела, — сказала Сигрид тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Тогда поверь в другое, — произнес Брайан с настойчивым спокойствием. — Даже если она никого не хотела спасти, то все равно, ваш отец остался в Эсгароте без вас. А увидев сейчас дракона над домами, ручаюсь, первое, что он вспомнил — что его дети не в городе. Хочешь, юная Сигрид, будь сама беспокойна и горюй о родном доме. Но эту женщину не тронь. Если не ее саму, то покой своего отца и его веру в вашу сохраненную жизнь уважь в ее поступке, что бы за ним ни стояло. Неизвестно, как ответила бы на этот упрек дочь Барда Лучника, потому что раздался громкий всхлип и тоненький голосок заплакал: — Папа! Папа ведь дома, а дракон… Папа! Тильда дернулась от Мирд, ее обнимающую, зашлась плачем и завизжала: — Папа-а! — Тихо! Фикс топнула ногой так, что сама себя напугалась, но положения она напугалась еще больше: — Тихо! Ты и ты… — она ткнула пальцем в сторону Баина и Сигрид. — Не смейте трогать мою сестру! Даже в мыслях не смейте!.. А ты не ори, не грудная! — бросила она Тильде, словно пощечину в истерике отвесила. — Да, там дракон. Да, он выжигает город. Да, не останется ни одного дома, потому что дерево хорошо горит. Но это не значит, что погибнут все. До тех пор, пока не стало точно известно, что кто-то умер, надо ждать и верить, что он жив. Так и с отцом вашим. Не хороните его раньше смерти и не теряйте разум от преждевременного горя. Хотите — плачьте о доме и вещах, но не больше. И потому — тихо! И никаких веревок и костров! Никогда! Все действительно притихли. Тильда глотала беззвучные рыдания, но на Фикс смотрела распахнутыми глазами. — Послушайте меня, — продолжала Фикс с нажимом, подходя к каждому из эсгаротцев и каждого трогая за плечо или за руку; те вяло отдергивались, но не перебивали. — Послушайте, у нас у всех был очень долгий и трудный день. Конец его ужасен, в веках будут помнить этот ужас. Я понимаю, моя сестра, конечно, отличилась. Не подумала — ляпнула — не поняла. Но давайте не будем пытаться сделать ее виноватой во всем, в чем ее вины нет. Нет никакой. Сейчас, если вы спокойно и без угроз спросите ее, почему она говорит, что подожгла бы лодку, то все прояснится, и вы перестанете ее убивать. Перестанете же, да? — Ох и вправду, заморочила ты всех, девочка, — проворчала Мирд в сторону Филеас и попыталась спрятать блестевшие на лице слезы. — Теперь одни свары. Все как не в себе. Зачем? — Иногда полезно для жизни, — буркнула та. — Хотя все равно не понимаю, чего вы на меня взъелись. Плохо, что ли, кому-то из вас? Живы все, целы, а не радуетесь. Да и Барду толком не с чего гибнуть, но вы его уже похоронили. — Говори уже, Филеас Фогг, что ты знаешь и почему, — сказал Брайан, очень желая получить за свое заступничество хоть какие-то разъяснения. Все повернулись к ней — так отряд берет врага в прицел, до первого его движения и слова. Они уже не оборачивались на пылающий на горизонте город, у них был другой интерес. В момент, когда в прямом смысле решалась ее судьба, у Филеас обострились чувства и в первую очередь слух. Издали до нее долетали громкие крики отчаяния и боли, рев огненного чудовища — визг сливался с гулом. Ближе она слышала, как сосредоточенно сопит Баин, как икает Тильда, как под ногами Сигрид шуршит песок. Она заметалась взглядом по берегу, выхватывая по очереди уже прогоревшую обшивку лодки, чернеющий в огне остов, несколько тлеющих искр на берегу между камнями. Вернулась к замершим в ожидании ее слова людям — перепуганным, промокшим и обозленным. Лишившимся дома и готовым ответить миру тоже разрушением. Ответить от всей своей души, для которой нормой и границами были совершенно иные вещи, чем для пришлых девушек. Но все-таки границы и нормы у них были. Вспомнив о том, что она сейчас стоит вовсе не перед соотечественниками и современниками, хотя бы потому, что про веревку и костер прозвучало, пусть даже сам Баин ляпнул, не подумав и уж точно не собираясь что-то делать, Филеас вдохнула, выдохнула — и по обыкновению принялась врать: — Да ну что вы все пристали ко мне — дракон, город, папа?.. Видение у меня было. Видение. Сон. Что мы сидим в старых стенах пустого дома без крыши — и все хорошо. А иначе — плохо. Поэтому я и потащила вас, Мирд, и вас, Брайан, сюда, на северный берег, поближе к Дэйлу. Не вообразила себе другого места, чтобы дома без крыш. Решила, что во сне видела именно Дэйл — а какие тут еще развалины? Но по пути вот этот долговязый попался, — она дернула подбородком на Баина, — и меня как прошибло: я вспомнила, что во сне нас семеро было, и он — одним из нас. Ну, я и рванула за ним. А что наплела про бухту и про то, как якобы отстала — так уж извините. С перепугу, что если не сделать как во сне, то наяву горе будет непоправимое. Может, дракон — уже это горе, а может — хуже могло быть… Еще неизвестно, чего вы бы придумали, преследуй вас страх вроде моего. — И ты тоже видишь сны? — поинтересовался Брайан у Фикс. Та растерялась от его вопроса, словно бы не она только недавно командовала, подобно стражу порядка, захлопала глазами: — Ну, сложно сказать… Потом догадалась, что он спрашивает про некую семейную черту, должную быть у обеих сестер, и выпалила: — Я видела, но другой сон. Не про дом без крыши. В моем сне в Эсгароте остался Баин и его отец убил дракона, поставив сына вместо лука на колокольне. — Глупости какие! Нельзя с человека стрелять, — подал голос Баин и шагнул к Филеас. — А ты тоже видела в своем сне, как мой отец убил дракона? Она пристально вгляделась в лицо высокому подростку, недавно строящему из себя инквизитора по причине того же страха, по какому она обычно врала — в этом ей было близко его состояние, и потому мстительной злости она к нему не испытывала. Лишь, подумав, ответила: — Да, я тоже видела, как твой отец убил дракона. Но из большого лука. Черной стрелой. — Той самой, что висит под потолком в его комнате?! — вскричал Баин, охваченный надеждой, и вцепился Филеас в плечи. Она не стала убирать его руки или выворачиваться, хотя держал он больно: — Возможно. Я не знаю ничего про ваши вещи. Я не исследовала ваш дом. Меня пустили только на первый этаж, как ты сам помнишь. — Выходит, ты нарочно не уговорила отца уплыть нам всем вместе? — спросила Сигрид. — Чтобы он не старался уберечь нас, а попытался убить дракона? Филеас застыла, недоумевая. Этого ей в голову не приходило ни прежде, ни теперь. — Ну-у… — протянула она, не зная что сказать и что подумать. — Так как же, — охнула Мирд, вскинувшись внезапно, — не ищут вас самих родные-то? И птицы не присылали? — Нет, — быстро собравшись и уже четче ответила Филеас, а, убрав все же руки Баина, отвернулась. — Не было никаких родных и птиц не было. Нас по-прежнему никто не ищет… — Ты вывела нас из города, Филеас Фогг, — не спросил, но скорее для присутствующих подтвердил уже все окончательно понявший Брайан. — Ты во многом соврала и позаботилась не совсем о нас. А если и о нас, то вовсе не потому, что хотела, чтобы мы позаботились о тебе. Она удивилась и этим словам, захотела возразить, но, похмурившись и подумав, пожала плечами: — Звучит очень пафосно, но получается, так. Эсгаротцы долго переглядывались, словно вели какой-то диалог, доступный только тем, кто жил друг с другом рядом. — Почему просто не рассказала про видение? — проговорила первой Мирд. — А вы бы поверили? Приснилось что-то какой-то чужеземке про тех, половину из которых она не знает, — Филеас указала в сторону Бардовых детей. — Я бы сама себе не поверила бы, если бы пришла к себе на порог с подобными глупостями. — Ты пришлая и не знаешь, что к подобным, как ты говоришь, «глупостям» у нас очень серьезно относятся, — пояснила Мирд. — Все знают, что эльфы могут смотреть сквозь время, говорят, есть маги, заклинаниями стирающие холмы с земли. Но люди ничего такого не могут, и ежели оказывается, что им хоть капля дана волшебных сил, хотя бы единожды, то все верят — небо неспроста вручает человеку сон о предстоящем. — Суеверия эсгаротцев мне никогда не были доступны, — проворчала Филеас. — Не возникало возможности ознакомиться, а то и вправду бы… — А пришла ко мне бы, сказала… — Мирд опустила голову. — Мы бы увели людей, сколько смогли. Хотя бы соседей. — Так не было на тот час ваших соседей. Вы же сами ключи ходили пристраивать. — Ну, тогда, есть надежда встретиться еще в жизни, — промолвила она, поправляя шарф на голове и украдкой смахивая слезу. К ней приблизилась опечалившаяся Сигрид и взяла за руку. Весь дух воинственности с нее слетел. Баин по-прежнему стоял столбом, плечи его поникли. Он уже не готов был рвать, метать и разводить костры, горе его смешивалось со стыдом, но глубоко искоркой теплилась надежда. Объяснение про сон у чужеземки, даже у двоих, хоть сны их разнились, не просто всех устроило, но еще и помогло смириться с положением. Появилось в их умах понимание воли провидения, заставило принять беду как неизбежную, посланную ради испытаний. Крупица чьего-то великого замысла послужила, как это часто бывает, основой для того, чтобы наросла на нее жемчужина людской силы духа и воли. Стихла у людей ярость и отчаяние, унялась громкая злая беда. Баркас лениво догорал. Пламя, набросившееся на него, будто бы с голода, теперь, насытившись, вяло перебирало своими пронырливыми пальцами обуглившиеся балки. Оно оторвало и сбросило с шипением в воду рулевое весло. Наклонилась и рассыпалась на крупные угли мачта. Ее большой обломок свалился и, погаснув, закачался на прибрежных волнах. Мирд обняла Сигрид за плечи, погладила по растрепанной голове Тильду: — Ну да что же теперь… Мы — озерные люди, нам не привыкать уповать на волю неба. Пусть же оно будет милостиво к тем, кто в городе. — Будет, никуда не денется, — вдруг решительно заявила Филеас. — Думайте сейчас, уважаемые, как нам до Дэйла добраться. Ладно мой сон, но и без него те, кому ничего подобного не привиделось, все равно пойдут туда, где крепкие стены. Надо же укрыться перед зимой. А нам надо все, что у нас уцелело, доставить в Дэйл. И себя самих. Там подождем, чем ответит нам провидение и ваше небо. Мы же сделали, как оно просило. Да, говорят, ожидание — самая плохая в жизни штука. Но иногда она способна дать хотя бы временный покой, потому что когда человек чего-то ждет, то он все-таки еще хочет дождаться, следовательно, он хочет оказаться в будущем времени, когда появится то, чего сейчас нет. Он хочет до этого дожить. И это желание дает ему силы действовать… Небо на востоке становилось серым. Мирд решила, что горячий чай и завтрак перед обещающим быть трудным днем — самое лучшее средство от общего страха, детских слез, юношеских порывов и взрослой безоговорочности. Она заставила Тильду и Сигрид переобуться, сменить носки на сухие из ее запаса и усадила за еду. Баин хмуро от всего отказался, но Мирд надавила на упрямца необходимостью набраться сил и привести себя в порядок перед тем, как идти дальше. Гибель дракона над Эсгаротом увидеть так никому и не удалось, сколько ни вглядывались. Баин даже вскарабкался на один из береговых холмов. Филеас в какой-то момент сообщила присутствующим, что рева вдалеке она больше не слышит. Чуткий на ухо Брайан не стал ей возражать. Тогда же разгорелся оживленный спор — что делать дальше: плыть к Эсгароту, искать Барда и знакомых или двигаться на север, к заброшенному Дэйлу. Баин хотел плыть к городу, но у него не было никакой лодки. Владелец двух других, случайно уцелевших, твердил, что он бы направился в противоположную сторону не только из-за сновидения Филеас, но и ради здравого смысла — в Дэйле сейчас надежней, женщинам безопасней, злить судьбу не стоит, рисковать среди тех, кто, цепляясь за жизнь и борта, только всех потопит, не нужно. Спорили долго, Фикс с Филеас невольно заслушались. Они сидели поодаль, обе на одном глубоко окопавшемся в земле валуне, наблюдали за отвлекшимися на бытовое озерными людьми, прихлебывали из кружек несладкий травяной отвар, грызли сухари. Филеас пребывала в довольно мрачном настроении. — Не ожидала, кстати, что на меня этот благородный отпрыск набросится, — тихо сказала она. — А ты сама на его месте как бы поступила с подозрительной нахалкой? — Ну, поскольку эта нахалка я, то, разумеется, я поступила бы с собой мягко и не пыталась бы допросить прежде, чем поняла бы, о чем хочу допрашивать… Хотя, возможно, ты права, и он благороден уже тем, что не свернул мне шею. — А когда тебе повезло, и с тобой решили поговорить, ты все равно начала врать, — с упреком сказала Фикс. — Вспомни, сама когда-то говорила — «По воде водой ходить ненадежно», а сама теперь из вранья на вранье выплываешь. — А что делать? — вспылила Филеас и, побоявшись привлечь внимание, зашептала: — Я тут уже вообще не понимаю, чего следует ожидать от даже части правды, когда мы только на лжи и выезжаем. Как тут быть честной, если правда именно что никому не нужна, а есть просто одна ложь, которая симпатичней другой, но каждый раз все верят именно в ложь? Этих людей не полностью устроила моя ложь-вранье про какую-то бухту, но они вполне удовлетворились ложью-выдумкой про сон. И ты послушай только — они реально в чужие сны верят сильнее, чем в свою явь… Выплеснув остаток чая на гальку, она поднялась: — Если мы тут застрянем, я сама скоро начну верить в то, что говорю, не меньше, чем верят гномы в то, что о нас думают. Но я чувствую, сил моих не хватает постоянно думать о связи желаний, действий и результатов. Хочется уже не просто творить, что хочется, а сесть, выпить — жаль нечего — и просто подождать, что произойдет само собой. «Вдруг он все-таки выживет. Случаются же чудеса», — стрельнуло у нее в голове. Филеас болезненно потерла висок. Зевнула и повернулась. Уже посветлело, когда Брайан с Баином, кое-как договорившись идти к Дэйлу, вывели лодки в устье Быстротечной, перед этим изрядно их разгрузив. Оставили только то, что без повозок нести было невозможно. Остальное сдали на руки пяти женщинам, которые собирались пройти по пустоши пешком, держась берега реки. Свои рюкзаки Фикс с Филеас привычно закинули за спины, но оказалось, каждой предстоит тащить не только свое. Нашлись две крепкие палки все у того же запасливого Брайана. К них двумя гамаками подвязали разрезанный пополам парус с Бардового баркаса, куда свалили тюки с мягкими вещами и мешки со съестными припасами. Мирд решила, что, если «эти бездельники» в устье толком не войдут или перевернутся, то бочонки с рыбой можно будет выловить, большой котел пусть уже утонет, а вот сухое мочить нельзя. Ей не противоречили. Взвалили палки с гамаками на плечи попарно, по росту — Фикс с Сигрид и Мирд с Филеас — выдали большой, объемный, но не очень тяжелый баул маленькой Тильде, — и пошли потихоньку по ровной, унылой, серой долине. Шли молча, угрюмо глядя себе под ноги. Лишь иногда поднимая взгляды на мрачную растущую перед ними Одинокую Гору, подножье которой теперь охватывало, казалось, весь горизонт, или поглядывая на то, как далеко справа на стальной ленте реки чернеют две точки. Каждая шагала и думала о своем. Сигрид и Тильда о том, что их отец смелый и сильный и что такие как он не умирают, просто не могут — и все. Мирд — о том, что первая ее жизнь закончилась еще тогда, когда умер ее супруг, и потому сейчас уничтоженный дом и переселение по покрытой пылью и легкой изморозью пустоши, называемой Драконьей, не самое неприятное из возможного. Фикс размышляла о том моменте, который их подстерегает — о моменте их исчезновения — и думала, как он будет выглядеть, если в нужную минуту, выбранную не ими, они с Филеас не останутся друг с другом наедине, и как же ей этого момента не хочется, как она его опасается, как верит в то, в чем когда-то призналась — в своей собственной двойственности и потому раздвоенности, и как не хочется, как же не хочется… Филеас шагала, стараясь про себя ругаться на отсутствие дороги, несла груз, сосредотачиваясь на боли в плечах и занозе в руке, прислушивалась к дыханию идущей впереди Мирд, пытаясь угадать ее степень усталости. Но все равно думала о Торине. Она о нем думала, даже когда делала что-то, с ним никак не связанное. Все время — только о нем. И потому сейчас шла, уставшая, но не желающая показывать свою усталость перед тем, кого рядом с ней не было, но к кому тянулись все ее мысли, и рвалось сердце… Через несколько часов путешественники, падающие с ног одни и плохо держащие лодочные шесты в руках другие, сошлись на берегу, усыпанном более крупными камнями, чем возле озера. Каждый осторожно, незаметно от других хоть раз обернулся назад и посмотрел с замирающим сердцем на то, как на почти белом небе тянется вверх уродливый столб серого дыма и изгибается перед тем, как растаять в облаках. Течение реки в этом месте было сильным, камни большими, но редкими. Зная это, Брайан заранее решил, что устье с болотистыми берегами можно лодкам миновать своим ходом и налегке, а выше по реке к Дэйлу надо будет тащить лодки на веревках — вверх по течению им иначе не подняться. Начали укладывать тюки и перекладывать бочонки. Заодно выслушали от красноречивой Мирд, что вычерпать воду из лодок мужчины могли бы и сами. Филеас кое-как стянула рюкзак с одеревеневших плеч и опустилась прямо на камни, не подстелив себе ничего. В переупаковке эсгаротских вещей эсгаротцами она не хотела принимать участия. — Ты бы не сидела на холодном-то, — заметила Фикс и отстегнула от своего рюкзака свернутое в рулон шерстяное еще эльфийское покрывало. В ответ Филеас не шелохнулась. — Посмотри на них, — негромко сказала она и обвела усталым взглядом людей, суетящихся возле лодок. — Даже маленькая все понимает. Дали — тащит, заткнули — не плачет. А вот мы… Нам еще не сорок, но уже и не двадцать. Немаленькие женщины, как ни крути. Попали в сказку, о которой годами спорили. В сказку — даже не во что-то взрослое, эпичное… Думаешь, значит это что-нибудь само по себе? — Ты в каком смысле? — Сейчас… Смотри — есть дети, взрослые и мы. Вот дети, — она многозначительно подняла указательный палец. — Поколение, идущее за предыдущим. Дети за взрослыми. Вот у Барда есть дети, и он уже взрослый. Ты бы его, кстати, видела — ох, серьезный дяденька! — Филеас натянуто улыбнулась. — А у нас детей нет. И мы сами как дети. Сказку наворотили себе, картинку черно-белого мира, и путаемся в ней… Все к простоте тянемся, а ведь не маленькие уже. Так вот, я подумала, может быть, взрослая жизнь, наполненная гораздо более глубоким пониманием этой самой жизни, начинается с детей, с появления следующего поколения? Может, нам надо просто иметь детей и тогда в головах у нас с тобой что-нибудь повернется?.. Насколько вылупление детеныша из женщины меняет разум женщины? Уже готовая подумать над сказанным, Фикс удрученно покачала светлой головой, одновременно с этим радуясь, что последнего вопроса никто, кроме нее, не услышал. И пробурчала тихо-тихо, почти неразборчиво: — На очень и очень много. В первую очередь она перестает называть рождение вылуплением, а детей детенышами. Но у тебя, как мне кажется, могут возникнуть трудности даже с почкованием… Наклонившись, она тронула подругу за плечо и прошептала громче: — Лорик, тебе другое понять надо, не в ожидании дело… И не в детях. Ну подумаешь, нет Тауриэли, нет раненого Кили, нет поводов бежать или оставаться. Может, сами бы спаслись эти дети, их вообще не обязательно было никуда уводить, их в книге же вообще не было. — Да, я понимаю, не обязательно… Когда-то он сказал — «Мог не идти, но не мог». И я сейчас могла не уводить, но… разве же могла я ждать, что они, после того, как я узнала об их существовании, будут как-то спасаться сами?.. А тут они еще и про отца своего ляпнули… Я и не думала… — Филеас вздохнула, привалившись к дружеской руке, как к опоре. — Мне кажется, мы слишком долго ждем каких-то совпадений, каких-то обстоятельств, все прикидываем и взвешиваем… И поэтому, пока мы ждем, к нам не приходят ни дети, ни взросление, ни понимание. А надо просто жить. И ничего не ждать… Фикс убрала руку с плеча подруги, намереваясь пристегнуть к рюкзаку обратно рулон непригодившегося покрывала. Она очень понадеялась, что время поговорить обстоятельно и, главное, без свидетелей, еще наступит. Но ей хотелось бы, чтобы это время пришло поскорее, потому что Филеас в своих размышлениях и заговариваниях могла оказаться слишком далеко от возможности воспринять то, что ей нужно было объяснить… На валун невдалеке от Баина, приматывающего длинную веревку к носу лодки, опустилась крупная ворона. Посмотрела на людей, удивляясь. Потом каркнула и поднялась над рекой, забирая к Горе. — Птицы, — ошалело сказал проследивший за ней Брайан. — В Пустоши — птицы… Он помотал головой, стремясь прогнать видение, если оно видение, и поправил подрезанную шапку. Ворона не исчезала, а лишь хрипло каркала вдалеке. — Птицы… Выходит, нет больше дракона-то в наших краях. Потом он дрожащими руками принялся рыться в карманах потрепанного кафтана. Вытащил и едва не уронил на камни старую трубку. К нему подошла Филеас и, поежившись на сыром ветру, поднесла сложенные руки к его лицу. В ладонях ее затрепетало пламя на кончике одной из последних спичек. Она заглянула Брайану в глаза, где блестел отсвет огонька в стоящих под ресницами слезах. Лодочник прикурил, придерживая повернутую трубку двумя руками и жадно втягивая воздух. Облако едкого дыма окутало его лицо. Филеас отступила, помахивая перед собой рукой и заодно гася спичку: — Выходит так, уважаемый. Выходит, есть возможность зажить тут без неприятностей. — Было бы кому зажить, — сказал Брайан, показав миру свою щербатую улыбку, — а уж с неприятностями или нет, так это время покажет. Филеас улыбнулась ему в ответ, стараясь выразить, может, позднюю, но искреннюю благодарность за все, что он сделал для нее и сказал о ней: — Покажет. Покажет, никуда не денется.