Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

В природе людей заложен своеобразный страх свободы, уравновешенный стремлением к ней. Страх этот выражается в том, что свобода во многих своих проявлениях тревожит людей, и чем больше людей, тем больше их тревога в первую очередь за них же. Поэтому люди стараются сплотиться вокруг кого-то одного, чтобы он своей волей подчинял себе остальных, ставил им цели, вел их, готовых следовать, приводил. Такой лидер вселяет в людей уверенность в них самих и в их будущее, потому что люди склонны понимать — для достижения благой цели им нужен лидер, к разрухе они придут самостоятельно. Выбирать, вокруг кого сплотиться, люди не стали бы просто так, без поводов или расчетов. Обычно лидер обладает или одним ценным и выдающимся среди других людей имуществом и качеством, или несколькими. В любом случае, у него есть что-то, недоступное прочим, но желаемое и ценимое ими. Это могут быть деньги и драгоценности, становящиеся предметом особого почитания, охраны и уважения владельца; это может быть слава или честь, стоящая в людских глазах дороже денег; это может быть подвиг в бою, в преодолении трудностей, личный пример героизма, высочайшая мораль… Найти лидера нетрудно — почти любая группа выделит его из себя или он обозначится сам. Сначала лидер действует первым. Потом он просто действует, и его поддерживают. Потом велит действовать, и его слушаются. Потом он, с очень большой вероятностью, создаст систему дальнейшего выбора лидера для своих людей и таким образом позаботится о том, чтобы они никогда не оставались одни. Лидер может подчинить себе людей силой или подавлением их воли, но это не вызовет их восторга. Не восторгаясь лидером, люди не полюбят ни его, ни подчинение ему. За того, кого они обожают самым искренним образом, кому они верны не по принуждению, за того люди готовы отдать по его слову и решению все ценности, наполняющие их жизни и порой даже свои жизни. Свою же собственную жизнь лидер обязан ставить ниже вечных ценностей, принятых за такие среди людей — и за это его будут обожать и им восторгаться. Волевые решения и претворение их в жизнь — это то, что делает лидер, и то, что делает его таковым. В принятых решениях и совершенных шагах сомневаться может каждый. Кроме самого лидера. Его сомнения в сделанном — это крах и для него, и для каждого. Принимая решения, лидер, прежде всего, должен знать — что он делает. Если ведет людей, то — куда. Если ставит им цель, то — для чего. Если велит им обустраивать жизнь, то — где и какую. Но вне зависимости от знания, у него за спиной всегда найдутся такие, кто посчитает его решения недостаточно здравыми, а полученные результаты — всего лишь удачным стечением обстоятельств. Вопросы и конфликты, возникающие при наличии этих «таких», лидер тоже должен знать как решать. Даже при самых жестких решениях, ему простительно будет многое, но не уныние и бездействие. Для обозначения лидеров люди придумали множество говорящих самих за себя слов, отражающих саму суть того, вокруг кого они собрались и кому доверили решения своих жизней: это и «глава» или «главный» — что олицетворяет часть целого организма, стоящую выше всего и отвечающую за все; это и «руководитель» или «командир» — что описывает процесс указаний и выдачу приказов; это и «хозяин» или «владыка» — что отражает имущественное право на что-либо ценное. Царь, король, господарь… список обширен. В отдельно взятой стране лидер назывался красивым и емким словом «вождь» — что означало, будто он страну куда-то ведет. Или до чего-то доводит. Несмотря на то, что озерные жители знали местность гораздо лучше пришлых женщин, они негласно выбрали своим временным лидером Филеас Фогг, слушались каждого ее слова и следовали туда, куда она указывала. Они слушали ее когда-то в Эсгароте, когда она их бодро собирала, как позже выяснилось, обманув; слушали недавно на берегу озера, когда она выгоняла всех из лодок; слушали и сейчас, когда плелись от реки Быстротечной к разрушенному городу, к которому долгие годы и они сами, и их предки боялись приблизиться. В них еще была крепка вера в то, что само провидение ведет их к новой жизни, а эта странная, немного напуганная, но с твердым взглядом девушка, четким голосом говорящая: «Нет, не так. Там не пройти, надо забирать к Горе, чтобы не карабкаться… и во-он справа будет между скалами…» — их проводник, благодаря которому все будет хорошо. И они все-таки успели засветло добраться до старого города. Его развалины раскинулись в предгорье перед уходящей в небо пугающей уже самой по себе, а не драконом Одинокой Горой. Место, куда в вечерних сумерках Филеас привела свой маленький отряд, выглядело так ужасно, что можно было смело сказать — здесь живет злой, но уставший хаос. Низкое небо давило на беззвучный город, который не смел тревожить даже ветер, не иначе как в память о погибших здесь много десятков лет назад и ради их покоя. В небо из чистого упрямства, не иначе, тыкали снизу остриями полуразрушенные сторожевые башни. С севера над городом возвышалась Гора, с ее крутыми холмами и черными скалами. В сумерках висела дымка столь подозрительная, что можно было подумать, будто бы все окрестные земли хотели показать непрошеным гостям: вам тут не место, еще шаг — и из тумана на вас набросятся те, кто скрыт от вас даже вашим воображением. Путешественники содрогнулись, почувствовав окружающую их неприветливость, но пошли к городским воротам. Их створки, вывернутые и разрушенные, валялись прямо на камнях мощеной дороги, уходящей вглубь старого города. Дома теснились друг к другу, как зимние опята; по цвету и форме широких крыш они походили на никем не собираемые грибы. Печаль этого сравнения была в том, что город напоминал плотную группу опят, на которую наступил не интересующийся такой добычей прохожий. То, что не порушил когда-то дракон, доломала природа, до последнего сопротивляющаяся поселению чудовища в этих краях и не желающая уступать ему некогда наполненный шумящей жизнью город. Стены домов, круглые арки и длинные лестницы разворотили проросшие деревья, на которых сейчас, поздней осенью, не было ни единого листочка, а зеленели ли деревья в другое время года — никто не сказал бы точно. Серый кустарник пер отовсюду, закрывая собой входы в дома, вставая прочной преградой в узких переулках. Кое-где по крышам полз толстый плющ, своим цепкими лианами проникающий в выбитые окна верхних этажей. Образ города выразительно дополнял запах сырой пыли. И плесень. Всюду мерзлая плесень. Сто семьдесят лет под открытым небом в северном озерном краю лучше не сделали ничего. Путники зашли в город довольно далеко, чтобы понять — необходимо поскорее найти убежище на ночь. Пока желтоватые стены каменных домов еще не казались сплошь серыми, можно было попробовать выбрать место такое, чтобы не переселяться на следующую ночь. Ее, ни у кого не имелось сомнений, придется проводить тут же. Лодки остались на берегу Быстротечной — их вытащили на камни и перевернули. Все имущество, даже тяжелые бочонки с соленой рыбой и большой котел, пришлось нести на себе… — Уважаемые, остановились — выдохнули! — сказала Филеас громко. Ее голос коснулся соседних зданий и отпрыгнул от них на людей, потревоживших покой мертвого города. Придирчиво и недоверчиво они рассматривали круглые пристройки к длинному двухэтажному дому с колоннами, напротив которого остановились передохнуть. — Надо найти ратушу, — объявила Филеас, устало поводя плечами и внимательно провожая взглядом тающее облачко своего дыхания. — Уверена, она расположена так, что из нее можно видеть город и окрестности в два направления — север и юг. Будем сидеть там и ждать признаков жизни или с одной стороны, или с другой… Поэтому еще раз выдохнули — и пошли. Они выбрались на небольшую площадь с круглым фонтаном в центре. Каменная статуя была разрушена до того состояния, что никак не угадывалось, кого или что она изображала прежде. Фонтанная чаша оказалась разбита с одного бока, тут же валялась наклоненная на бесколесную ось деревянная телега, с трухлявыми мешками. Под ноги путешественников попадалось ржавое оружие, гнилая одежда, подернутая налетом мерзлой плесени. Один раз Мирд указала на то, что когда-то было сапогами взрослого мужчины — его останки покоились под обвалом одной из широких стен, разграничивающей город на сектора. Главное здание Дэйла они увидели сразу же, как только миновали площадь. В проломе стены виднелось большое круглое строение, возвышающееся над всем городом, как гигантский гриб — хозяин поляны, гордость леса. Показалось немного странным, что самое высокое здание на самом крутом холме осталось самым целым — крыша всего лишь в нескольких местах зияла проваленной черепицей, и был вывернут флюгер. У соседних домов разрушений имелось гораздо больше. И все-таки это было больше удачным. Фикс, когда не смотрела под ноги, изучала приближающуюся ратушу и никак не могла понять, почему же у нее в голове теснится такое неестественное количество грибных описаний. Но как только она задала себе самой этот вопрос четко и обстоятельно, словно бы проговорила вслух, она догадалась, что очень давно хочет есть и поэтому все, ею видимое, напоминает ей съедобное. Картошка с опятами стала бы сейчас очень уместна, возможно, она представлялась именно потому, что не было ни одного из перечисленных продуктов. О съедобности грибов, наверно, знали только хоббиты. По крайней мере, Фикс за все время пребывания в Эсгароте ни разу не слышала ни о каких грибах, ни о каких блюдах с ними. Она тогда окончательно закрепила у себя мнение, что в этом мире у создателя не очень-то хорошо обстоит дело с кулинарным вопросом. Но этот пункт уже ничего не менял, лишь дополнил ее выводы. Голодна она была настолько, что ей казалось съедобным все: длинные ступени к покосившимся дверям ратуши выглядели для нее как сложенные лесенкой шоколадные плитки; огромная темная зала, куда они попали от входа, напомнила ей духовку, нутро которой открыли, чтобы зажечь газ; протянутая кое-где паутина, закрывающая собой мебель и свисающая с круглых массивных люстр, навевала мысли о расплавленном на макаронах сыре… он так же тянулся бы за вилкой… — Брайан! Ты со мной наверх, — командовала Филеас. — Надо выбрать пару комнат для ночевки. Чтобы без сквозняков, но с каменной плиткой на полу. Укроемся, разведем костер… Дамы, бросайте имущество! Тут нет даже тараканов, чтобы на него покуситься. Осмотритесь. Прикиньте на дрова что-нибудь — кусты, мебель… Баин! Тебе задание — найти факелы, оружейную и… — А… — Не спрашивай, просто подбери всем оружие. Я… э-э… видела во сне, как мы сидим тут все в кольчугах и при мечах. — Помнится, ты говорила, что во сне был дом без крыши, — заметил Баин. — У соседнего ее как раз нет, — отбила Филеас непринужденно. — Фикс, хозяйственная моя, иди с ним. А то ты уже смотришь на меня, как ребенок на эскимо в жару… Хотя, ладно. Не ходи. Ничего, еще часик — и будет у нас ужин в спокойном месте, где пока что можно спать с открытым ртом. Потерпи. Все давайте потерпим еще немного. Они долго выбирали место для ночевки и сошлись лишь в одном — им очень повезло, что Филеас привела их именно в ратушу. От человеческих останков здешние помещения были свободны, а то, что в городе немерено лежит неупокоенных людей и их скелетов, обернутых в трухлявые тряпки или ржавые доспехи, никто не сомневался. Насмотрелись, пока шли. Просто никто не указывал другому на голый череп, из глазниц которого рос чахлый кривой кустик, или на серые кости, виднеющиеся из-под коричневой пыли, бывшей когда-то тонкой кольчугой. В ратуше обитали только тени. Они пугали, но сами шарахались. Эхо шагов раздавалось под сводами, где уже давно никто не ходил. При единственном фонаре Филеас и Брайан обошли второй этаж и выбрали просторную комнату, служившую ранее чем-то вроде приемной. Здесь был пол с каменной плиткой, много скамей, два больших стеллажа и окно с целыми стеклами. В эту комнату подняли все вещи. Брайан из первой же табуретки сделал дрова, женщины, во главе с Мирд оживленно и с радостным предвкушением занялись обустройством. Распределив обязанности между всеми, сама себе Филеас дела никакого не нашла, и это ее немножко огорчило. Сначала она взяла свечу и отправилась бродить по темным пустым коридорам ратуши, но вскоре вернулась, стараясь держаться поближе к своим. Но за что бы она ни бралась, все лучше делал кто-то другой. Посмотрев на бытовую суету, она попробовала взять топорик и сходить вниз, срубить какое-нибудь сухое деревце для костра, но Брайан сказал, что дело это не ее, что он уже порубил на растопку второй табурет — и ушел сам. Полезла было на окно, приопустить плотную штору, дать возможность дыму от разгорающегося огня уходить наружу быстрее, чтобы он не успел повиснуть в комнате туманом, но под ее ногой хрустнула старая скамеечка, и Филеас свалилась вместе со шторой, подняв тучу пыли и ругаясь так, что ей пожелали задать пару вопросов и уточнений. Штору обратно со щелью нужного размера повесили Фикс и Сигрид. Авторитет Филеас упал вместе с занавеской, потому что личным примером она дала слабину в том, в чем распоряжалась. Ей было бы полезней ничего не делать. Часто лидеры не умеют того, на счет чего приказывают, но им хватает ума не показывать своих неумений. У Филеас не было опыта управлять людьми, как не было ничего удивительного в том, что она при широком руководстве допустила оплошность. Если бы кто спросил, то Фикс за подругу однозначно ответила бы, что у той не имелось желания далее играть в лидера и что потерей своего положения она не очень-то огорчена, хоть и сама она заметила, что эсгаротцы, ранее слушающиеся ее, больше не глядят на нее снизу вверх. В итоге Фикс подошла и шепотом сказала неприкаянной: «Лорик, подыши свежим воздухом, прокашляйся. Мы справимся». Проворчав «Значит, когда все в порядке, уже никто и не нужен», Филеас чихнула напоследок, но наружу выбралась. Она долго ходила по длинному балкону, опоясывающему по второму этажу все здание. Медленно вышагивала между двумя точками: с одной открывался вид на развороченный вход в Эребор, на склон горы с выбитыми в камне гигантскими статуями гномов, кое-как, но еще узнаваемых даже в уже почти опустившейся ночи; с другой можно было посмотреть на уходящие вниз застроенные городские холмы, увидеть край Дэйла, очерченный крепостной стеной, за которой раскинулась пустошь. Озеро темнело вдали и в сумерках почти не виднелось. Затянутому облаками небу было нечем в нем отразиться и поблестеть. С темноты и холода Филеас иногда заглядывала в проем с тяжелой дверью, скосившейся на одной петле, несколько раз заходила внутрь и из коридора интересовалась — не нужна ли ее помощь. Но в комнате и так было не протолкнуться. Сигрид сердито понукала Брайана, рассевшегося у огня и опять пытающегося пристроить куда-нибудь свои вечно промокшие сапоги. Девушка разбирала их вещи, желая заготовить всем одеяла, и, возможно, что-нибудь положить под головы. Жаловалась, что мало света в комнате. О лодочника она все время едва не спотыкалась и все спрашивала, как там дела с костром в соседней комнате, куда Брайана отправили устраивать отопление. В ответ звучало, что действительно темно, да, неплохо было бы раздобыть света, и всем в одной комнате не так уж плохо, тем более тепло, а если передвинуть шкаф, то будет и прилично… С первого этажа доносился приглушенный грохот — Баин рылся в оружейной и пытался притащить наверх столько, сколько не мог унести. Факел он достал пока всего один, и теперь тот нервно дрожал, шипя и капая на пол редким и вязким. Мирд, сидя в обнимку с маленькой Тильдой, варила в котелке пахучую кашу. Фикс поделилась случайно найденным на дне одного из карманов рюкзака бульонным кубиком в фольге со стершимся рисунком. В воздухе властвовал стойкий запах невыносимо химического, но обещающего быть съедобным. — М-м? Акция «Отравитесь вместе с нами, отравитесь лучше нас»? — хмыкнула Филеас, когда зашла с балкона, привлеченная запахом. — Сомневаюсь, что акция пройдет успешно, ну да что ж теперь? Эсгаротцы недоверчиво отнеслись к предложенному вкусу, но поскольку все оголодали за день, а приправу из каши не выловишь, то доварили и съели так. Повесив над огнем второй котелок, с чистой водой, Мирд осторожно поинтересовалась у Фикс, нет ли у нее в запасе еще чего-нибудь мелкого, но так же пахнущего. Получив отрицательный ответ, заметно успокоилась… К уставшим людям, без обсуждения и без озвучивания, постепенно пришло понимание того, что вести и руководить должен кто-то свой. Чтобы его даже в мелочах понимали всегда, и никогда не примешивались в отношение к нему чуждость или недоверие. И чтобы он умел все, за что брался. И потому каждый решил для себя — кто ему ближе, за тем он и пойдет. Спасенные эсгаротцы незримо, но ощутимо и плотно замкнулись в свою маленькую группку, где все друг другу были знакомы. Чужие привычно разбирались сами с собой… Утром Фикс, проснувшись от холода, поднялась, поворошила погасший за ночь костер, косо посмотрев на спящего сидя дозорного лодочника. Филеас в комнате, плохо видимой в серых лучах пробивающегося через занавеску света, не оказалось. Она нашлась все на том же балконе, где ходила вчера, и там же обнаружились новости. Для начала выяснилось, что развороченный вход в Эребор гномы уже до середины закрыли. Острым зрением Фикс видела там оживление. Думать, что это не гномы, не было повода, но различить, где среди остальных Двалин, она не смогла. И потому предпочла вообразить, что его вообще у входа нет. Спасительней для ее чувства было решить, будто он просто отсутствует, чем подпустить к себе расстройство, что он ее не может заметить. Когда лицом к лицу стоишь и смотришь, лучше, чтобы стояли и смотрели в ответ. Иначе многие ситуации будут неполноценными. Еще Фикс думала, что она недавно смотрела одному гному в спину, но с Двалином ей такого положения не хотелось категорически. После того дивного времени у камина, когда она, наконец, поняла, что по-настоящему она существует, пока он на нее глядит, допустить другую ситуацию было решительно невозможно. — Я, Юля, чувствую себя в середине равновесной системы, — сказала Филеас, не повернувшись, но безошибочно угадав ту, кто к ней подошла, и даже, похоже, прочувствовав мысли; голос ее был ровным и успокаивающим: — С севера окапываются гномы, с юга приближаются люди. С рассвета тут гуляю и наблюдаю за достижениями одних и передвижением других. Хорошо, гармония. — Как бы нам с тобой, Лорик, не оказаться не в равновесии, а на линии огня… — Очень просто — не высовываться под огонь, — она зевнула и повернулась, потом пристроила локоть на каменный парапет, как приваливается к опоре уставший человек, не желающий делать лишнего движения. — Нам с тобой, Юля, не так много тут осталось, и надо это время провести без неприятностей… Хорошо, что меня из бонз не сговариваясь вычеркнули, меньше внимания к обеим. А то как начнут разбираться — что за тетки, да откуда, да с чего руками водят… Еще вспомнит кто-нибудь вроде Мирд, что ты у нас невеста одного из тех, кто в Горе двери заколачивает, да в свете грядущего конфликта… Она покачала головой удрученно. — Тогда, может, пока не поздно, мы проберемся к гномам? — тихо спросила Фикс. — Увы, нет, не так… Я тебе уже говорила, от драконов лучше держаться подальше. Сказав это, Филеас опустила лицо, но все же не удержалась и покосилась на далекий вход в подгорное королевство. — Сама-то хочешь быть там, — спросила ее Фикс и повела головой, указывая на Гору, — рядом с ним? — Хочу, — ответила Филеас, помедлив, — но кабы знать, что это хорошее и полезное мое желание… что-то у меня с их определением и пользой… как-то не того. Потом вздохнула и, медленно подняв руку, погладила себя по длинной косе, неохотно хваля за слова: — Ладно, ты успокойся, а то скулить начнешь. В ответ Фикс так и дернуло спросить «Себе, что ли, говоришь?», но она придержала язык. Они обе были сейчас в одинаково тоскливом и тоскующем положении, когда вот он, вот тот, к кому магнитом тянет так, словно ты железная стружка. И нельзя сдвинуться даже на шаг. «А может, все-таки можно?» — хотела спросить Фикс, но не успела. Снизу послышались голоса, редкие крики «Смотрите! Смотрите! Там дым!» — и все прочее, что показывало — их обнаружили те, кого они ждали. Девушки прошли вдоль этажа ратуши до края балкона, откуда открывался вид на широкую улицу. Сейчас — полную удивленного и растерянного народа, неизвестно что ожидавшего встретить в легендарном Дэйле, но явно встретившим что-то непредсказуемое. — Они плохо выглядят, — сказала Филеас, рассматривая потрепанных, кутающихся и озирающихся людей; многие были ранены, кого-то несли на носилках. — Они в плохом положении, все совпадает. — О! Во-он видишь — усатый, лохматый, — Филеас указала пальцем на высокого мужчину. — Победитель дракона, новый король, Бард. Как тебе? Фикс присмотрелась и пожала плечами: — Не знаю, чего-то не хватает. — Попкорна? Вздохнув, Фикс памятью дотронулась до далеко оставленного за спиной момента: — Да-да, я помню, помню… лучше всего величественностью персонажа проникаться под попкорн… Как это теперь кажется глупо. — Папа! — закричал сбоку пронзительный голосок. Усатый внизу дернулся, рванулся вперед, продираясь сквозь людей. — Прекрасный момент, Юля, передача детей, полномочий и бразд правления, — выдохнула Филеас и вся подобралась, даже юбкой пошевелила, чтобы та висела ровно. — Одно только плохо — нам, как всегда, могут навалять. Бард взлетел по ступеням ратуши и исчез за дверями. Девушки свесились через перила. Их в ответ с любопытством рассматривали выжившие эсгаротцы, но никто пальцами не указывал и ничего не вопил, хотя наверняка нашлись желающие узнать, какие такие нахалки заняли единственное целое здание. — Кого-нибудь из вас зовут Иннокентий? А то мы тут… — привычно и вежливо начала Филеас. Договорить ей не дали. — Я говорил! Говорил ему, что если нет у баркаса тел, то спаслись его дети! — завопил седовласый мужчина с вытянутым лицом. — А он чуть палкой горелой себе голову не проломил. — Вот эту, с белыми волосами, я знаю! — воскликнула пожилая женщина в круглой смешной шапке и принялась тыкать пальцем на девушек. — У вдовы Мирд жила, мой муж ей сапоги чинил!.. Эй, девка! — крикнула она Фикс. — А сама-то Мирд… — Жива я! — зазвучал голос их хозяйки совсем рядом, и в ответ «круглая шапка» радостно заулыбалась. — Стой, Адис! Все стойте! Сейчас спущусь, покажу, где разместиться можно! Народ, частично оживленный тем, что обнаружил в заброшенном городе нескольких знакомых людей, начал расходиться по соседним проулкам, втягиваться в черные проемы зданий. Кое-кто опускался на мерзлую землю прямо там, где стоял. — Ну вот, — тихо заметила Фикс, — мы не пригодились даже в бытовом плане. Разберутся со всем сами. На балкон выкатился Бард, увешанный обнимающими его детьми. — Четыре души слепились в один комок счастья, — шепотом проговорила Филеас. Ее услышала только подруга и немножко удивилась, обнаружив в шепоте теплые нотки. Встретившееся семейство лучника галдело неимоверно и наперебой. Лидировал голосок Тильды, как молитву повторяющей пронзительное: «Папа! Папа!» — Ты! — крикнул Бард, едва увидел Филеас. Та, испугавшись его непонятного, но внушительного тона, шагнула назад и ударилась поясницей о каменные перила балкона: — Я? Он отстранился от своих детей: — Ты вывела мою семью из города до того, как на него напал дракон. — Ну-у… — Ты это предвидела? — Помнится, тогда ты обвинял меня в наглости, — прищурилась Филеас. — Сейчас хочешь обвинить меня в прорицательстве? Разведешь костер, чтобы показать, как я была неправа, что не увела всех? Или что привела твоих не туда, куда нужно? Бард свел брови, показывая, что он сердит, но Фикс уже поняла его взгляд — «не кусайся, я всего лишь растерян». Филеас же по взглядам читать не умела: — Так что же из этого или из нового ты прибежал сюда мне сказать? Хмурясь, Бард мотнул головой: — Я, если честно, и сам не знаю что хочу сказать. Разве только — полезные ты видишь сны! В два шага он оказался рядом, сгреб Филеас в объятья и от широкой души крепко поцеловал ее в темную макушку. Вид у стиснутой Филеас был столь удивительно комичный, что Фикс многое бы отдала, только чтобы подольше посмотреть на то, как ее подруга, обычно при посторонних самоуверенная или важная, сейчас растерянно хлопает глазами. — Так, ладно! — очухалась наконец Филеас и, извиваясь, вылезла из рук счастливого Барда. — Достаточно обвинений или благодарностей в любых их формах. Иди лучше обнимать своих детей. Они ужасно за тебя волновались. Дальше я снимаю с себя любую ответственность. — Вот только, надеюсь, теплой комнаты в этой ратуше вы нас, уважаемый Бард, пока не лишите, — заикнулась Фикс, мило улыбаясь. — Не хочется искать другое жилье, мы тут очень неплохо переночевали. Бард глянул на нее сверху вниз с недоверием. Не успел спросить, кого он перед собой видит, как Филеас поспешила сказать: — Это — моя сестра, та самая, я не обманывала. Жива, здорова, цела и тоже здесь. Не только тебе, Бард Лучник, повезло воссоединиться со своей семьей. — Пусть и дальше нашим семьям везет, — сказал он, коротко поклонившись. Потом вернулся к детям, и новое королевское семейство, пока еще не осознающее, что оно королевское, скрылось внутри ратуши. — Да уж, нам не было бы лишним везение, — вздохнула Фикс и поежилась на ветру, потом посмотрела на вход в Эребор. Стена стала выше. — Не начинай, Юля, — отмахнулась Филеас. — Твоих вздохов послушаешь, так можно решить, что возвращение детей Барду есть признак какой-то беды. Фикс решила не начинать, как ее просят… Сначала, когда Дэйл наполнился новыми жителями, можно было сказать, что дела налаживаются. Но уже к вечеру первого дня выяснилось, что не хватает ничего, чтобы защититься от холода, чтобы помочь и облегчить страдания раненых и обожженных, чтобы накормить голодных. Все чаще раздавался между порушенных стен детский плач и взрослые стоны. К ночи стараниями Барда и нескольких его помощников, одним из которых стал Брайан, люди сумели поселиться плотно вокруг редких костров. Раненых перенесли сразу в дома, где сохранилось больше трех целых стен, здоровых направили на то, чтобы всеми способами собрать укрытия от холода — из чего придется. Когда надрывный детский плач стал совершенно невыносим даже для тех, кто пытался уснуть на втором этаже ратуши за закрытым окном, Фикс не выдержала и молча поднялась с лежанки, составленной из нескольких скамей. — Ла-адно, — подала голос Филеас из-под криво вырезанной шкуры, под которой они лежали вдвоем. — Конечно, ты права. Спорить с тобой не буду. Показательно хмурясь, она вылезла наружу: — Нам действительно не нужно то, что осталось… Ставь воду на огонь — там Баин приносил сегодня в котле твоем любимом. — Сколько емкостей готовить? — уточнила Фикс, даже не удивившись, что они сейчас понимают друг друга с полуслова. — Давай три. Крынки подойдут — Мирд должна была оставить сегодня пустые от масла. Под жаропонижающее, обезболивающее и пустырник… и еще у меня где-то валидол был и цифран… Их так скормим. Она порылась в карманах куртки, в рюкзаке — и вскоре на лежанке красовались небольшие кучки блистеров и рядок пластиковых бутылочек. — Ладно, хоть так, — кивнула Филеас и принялась крошить таблетки аспирина в большой глиняный кувшин. Фикс занялась водой… Сначала они нашли Мирд. Потом она сдала их на руки одному из своих знакомых травников, находящемуся уже в том состоянии усталости, в каком ему хватило сил только пробубнить у кого чего болит, но другого и не требовалось. За пару часов они обошли несколько десятков человек и кому смогли помочь кружкой растворенного лекарства или иначе — тому помогли. Фикс сама назначила себя подручной и только поддерживала, подавала и старалась не путать то, чем ее приятельница довольно лихо, но ловко распоряжалась. Филеас же словно бы звукозапись в себе включила, тараторила уверенно и без умолку — и ведь нашла где-то и силы, и слова! «Бабка, под язык это положи… Да не жуй, не еда!.. Я понимаю, но надо рассосать», «Держите, мамаша, влейте это в ребенка… Не бойтесь, я туда не плюнула. И вы не плюйте! Что ж за люди такие суеверные…» и «Не трясись, дяденька. Сейчас залью тебе плечо, пошипит немного, побелеет, а там глядишь, и не отвалится за ночь», — звучало от нее бодро и с улыбкой. От этой улыбки люди проникались доверием и принимали помощь. Один раз потрепанного вида мужичок с обожженной ногой задал вопрос. Когда Филеас протянула ему белую таблетку, он с подозрением покрутил ее в грязных пальцах, пристально рассматривая при свете недалекого костра. — Ельфийское, чо ль? — поинтересовался он. Филеас улыбнулась: — Привет тебе, первый встречный. Вижу хороший знак в том, что ты уцелел. Перед ними оказался один из тех эсгаротских лодочников, среди которых они когда-то выбирали самого умного. Многого или чудесного девушки не добились, но кто-то перестал бояться за своего близкого, увидев, что к тому подошли и оказывают помощь, кто-то успокоился вместе с заснувшим ребенком, кого-то начала отпускать лихорадка… Израсходовав на доверившихся их медицине человек все до последнего бинта, девушки вернулись в комнатку в ратуше, уставшие до степени, в которой уже никакой детский плач не мог помешать им самим уснуть. Правда, его стало поменьше, поэтому могла немного поспать и их совесть. — Жуткое место, — уныло сказала Филеас, закрепив в кольце на стене факел. — Жуткое. Много страха, боли… Хочу в другое. — В какое? — испугалась Фикс. — В другое. «Начинается», — мысленно вздохнула она и приготовилась к неприятностям, какие обычно сопровождали их в этом путешествии, в принципе своем состоящем из перемещения из одного места в другое. Фикс подумалось на какой-то момент, что все, что им еще предстоит пережить, может оказаться хуже, чем все, что они уже пережили. Но, предчувствуя это и огорчаясь, она вспомнила, как в напряженный час в сказке обычно появляется добрый волшебник и помогает тем, кто в помощи нуждается, указывая им путь. Однако волшебника не было ни в эту ночь, ни на следующий день, когда им обеим пришлось отбиваться от горожан, пришедших сначала просить, а потом требовать чудодейственных лекарств, выданных щедрыми руками. Только при помощи Барда, его силы воли, убеждений и авторитета удалось унять разошедшийся в своем желании получить что-либо народ и отбиться от особо настырных. И хотя понять их было можно, но помочь только одним желанием — нельзя. А больше у девушек не осталось ни одной таблетки — ни для плачущего от боли, ни для бьющегося в лихорадочном жаре. «Ничего не делай, ничего не делай, ничего не делай», — как мантру повторяла Филеас, ругая себя за самодеятельность и за назойливую беспечность, когда слушала крики снаружи. Она не знала, что тому лодочнику не стало хуже, что у старушки не остановилось сердце, и она дожила до часа, когда ее нашел потерявшийся в толпе беженцев сын, и что травник, за которого они поработали, кое-как выспался и с новыми силами принялся за работу. Все это выяснила Фикс и позже, но подруге ничего не сказала, потому что не догадалась, от каких внутренних упреков это знание могло бы ее избавить. Сама Фикс устала от бытового — от постоянного холода, от того, что уже на третий день есть даже им, припасшим несколько мешочков крупы и сушеное мясо, было почти нечего — что уж говорить про остальных. Ей хотелось, чтобы это не она ходила, подносила, разжигала, протаскивала и развешивала, заодно соскребала, разводила, делала вид, будто вкусно, сытно и не холодно. Уже можно было бы сказать, что недавнее желание другого места она стала разделять без угрозы неприятностей или дурного предчувствия. На следующий день Филеас не вернулась к ночи из города, куда она вышла в поисках Барда. Она пошла за ним, желая узнать о его планах насчет гномов, засевших в Горе. Ее одиночный уход был для Фикс очень подозрителен и странен, ведь еще совсем непродолжительное время назад сама Филеас нешуточно страдала, когда они разделялись. А теперь выходило, что она же опять куда-то ушла. Поначалу Фикс просто сидела и ждала. Но потом вспомнила слова своей подруги, что можно и дождаться. Тогда она взяла фонарь, проверила в нем масло и отправилась на поиски. Искала долго, спрашивала в соседних домах, но там видели «маленькую с косой» лишь днем. Удаляясь от ратуши, Фикс встречала знакомых хотя бы в лицо людей, но те отвечали противоречиво — Филеас Фогг по их словам шла сразу в трех направлениях. Фикс совсем было отчаялась и уже намеревалась вернуться под крышу ратуши, да и голод хотелось унять хотя бы жидкой, но все-таки похлебкой, пусть ее даже оставшийся в другом — сытом и спокойном мире — кот стал бы есть, только привлеченный запахом рыбы… И вдруг возле одного из темных и необитаемых домов, разрушенных почти до груды округлых камней, она заметила при свете своего фонаря старую полусгнившую доску с привязанной к ней веревкой, а потом вспомнила, как когда-то еще уверенная в своих представлениях о мире Средиземья Филеас пришла к ней с качелями, чтобы поговорить о важном. Фикс расценила доску как знак от мира, призывающего обратить внимание на это место. Она приблизилась к доске — и увидела по тонкому слою изморози, покрывающему чахлую высохшую траву, цепочку удивительно знакомых следов. Узких, с полукруглым каблучком. Опустив фонарь к самой земле, Фикс прошла, не отрывая взгляда от цепочки следов, едва не споткнулась о наваленные камни, из которых торчало две старые балки. Преграду можно было преодолеть справа; это, судя по следам на покрытых инеем камнях, проделала тут Филеас не очень давно. Фикс перелезла через завал и очутилась на маленьком ровном пятачке, откуда единственный путь вел в чернеющий у самой земли вход в подвал. Когда-то над ним имелся навес, но теперь по бокам стояли покосившиеся шесты. Дверь в подвал оказалась открыта, и полукруг у ее подножия говорил, что недавно. Заходить Фикс было страшно. Она сильно дрожала, когда спускалась по скрипучей лестнице, вслушиваясь в каждый звук, который издавала не она. — Есть здесь кто-нибудь? — задала она в темноту самый глупый, но самый любимый вопрос героев фильмов ужасов. — Да! — ответила ей темнота знакомым голосом. Фикс вытянула вперед руку с фонарем. Пройдя дальше при его неуверенном свете, она очутилась в длинном узком помещении. Стен, казалось, и не было, а вместо них слева и справа шли в три яруса ряды больших бочек. — Лорик. — М-м? — Лорик, я тебя не вижу! — Да, — упрямо ответили ей из темноты. Фикс пошла вперед между бочками, медленно приговаривая: — Ты прости меня, пожалуйста, я тут что-то закрутилась. Вернулась в ратушу — а тебя нет. Думала, случилось что. А потом решила, что мы сделали все возможное и хватит нам прятаться, вернее, хватит мне прятать. Надо, надо с тобой поговорить, все объяснить. Просто, без свидетелей, основательно. Это хорошее место, тихое… Никто сюда не зайдет, не подслушает… Помнишь, как ты ставила пять основных вопросов и про каждый мне подробно втолковывала? Так вот и я хочу на все… Она остановилась прямо перед квадратным столом. Клякса света от фонаря выдернула из подвальной темноты большую кружку и знакомую фигурку по другую сторону стола. Филеас подняла на пришедшую мутный взгляд — стеклянные глаза, как у чучела… Скривила рот в усмешке: — Ты хочешь поговорить о том всем, что ты хочешь? Фикс упала на пыльный табурет, поняв с отчаянием, что она опоздала. Ждала-ждала момента, и теперь его просто нет. Разговаривать с такой Филеас было совершенно бесполезно. Такую ее она сама разрешала всем только слушать. — Хорошо, что ты пришла, — поговорила Филеас заплетающимся языком, — а то я последние спички тут извела, чтобы сорие… роваться. Вот эту кружку наливала на ощупь вот из этой бочки. Она хлопнула ладонью по круглому краю огромного бочонка. — Не знаю, что за вино, но оно уже божественный нектар. Минимум сто семьдесят лет — прикинь! — хохотнула восторженно. — Вкуснючее — откуда кран не открой. Но мне последнее время вот из этой больше всего нравится, — она еще раз хлопнула по бочке. — Самое верное, и я ему такая же останусь. — Лорик, ну что же ты творишь? — выдохнула Фикс и подперла голову рукой. Теперь ей оставалось только сидеть возле пьяной, ждать, пока она упадет или перестанет пить, надеяться, что больше с людского спиртного не наступит никаких срывов и что на душе у Филеас не так плохо, чтобы она болела. — Смотри, как я все устроила. Это потому что нашла! — Филеас обвела темное помещение рукой, в которой еле удерживала большую тяжелую кружку. — Все красиво — есть стены, за ними темно как тогда. Есть выпивка — вон ее сколько, на сотню путешествий по десяткам миров хватит. Есть ты и я. Есть лестница — зараза, я с нее упала в темноте. Правда, у нас нет наших вещей, так это ерунда — мы и так их растеряли: ни посоха, ни авоськи, ни лекарств, ни разного женского. У меня на косе резиночка и та последняя. Так вот это как бы он и есть — край! Она скрипнула табуреткой и, довольная собой, откинулась спиной на бочку. — Хотя, этот край мне вот уже очень сильно нравится. Есть в нем что-то, жизнепоз… жизнепознающее. Не в библиотеках надо сидеть, а за столами. На кухнях, уж если на то пошло. Все философские трактаты и эссе о смысле жизни надо записывать не в закрытых кельях, мрачных комнатах или за резными дубовыми столами. Рукой с длинными гибкими пальцами Филеас обрисовала волнистую путаную линию по столешнице: — Правда, увы, прячется между трактирными кружками с любым спиртным. Надо только увидеть ее и успеть зафиксировать… Нет, это не потому что ты — Фикс. А потому что — если не здесь, то где, черт всех забери, чаще и светлее всего случаются откровения? Где, как не в таверне сознание получает возможность осознать само себя? — Сартр? — угрюмо поинтересовалась Фикс. На это Филеас прищурила один глаз и покачала указательным пальцем перед ее лицом: — А-а! Тоже читала? — она переменилась в лице, сделавшись нарочито строгой: — А зачем? — Господи, какая бестолочь, — под нос прошептала Фикс, забыв, что слух у подруги музыкальный и удивительно чуткий. — Нет, не так, — ответила Филеас с видом важного и всезнающего лектора. — Здесь надо восклицать «О, Эру! Зачем ты эту бестолочь привел?». Давно, кстати, хочу спросить, но точно не знаю, у кого… Как думаешь, Юля, мы здесь для чего? На что смотрим?.. Не зна-аешь. А вот я, кажется, поняла. Вернее, я, наверное, пойму… — Я хотела тебе объяснить, — не выдержала Фикс. — Я тянула время, потом искала его, а теперь упустила. Ты ничего же не видишь, Лорик! Ну как с тобой говорить и когда? — М-м? Пронзательность? Завидую… Всегда тот, кто зрит в корень, понимает дерево лучше, чем тот, кто смотрит на листву. «Ляпо-лисы закончились, афоризмы начались», — обреченно подумала Фикс и поискала глазами вторую кружку. Ей тоже прямо здесь и сейчас захотелось все бросить, напиться, потом послушать еще немного разных умничаний. А затем выбраться по лестнице… — Нет! — сказала она твердо и повернулась к подруге. — Не будет как тогда, хоть и выйдет похоже. Может быть, только для тебя, но я ни по какой лестнице просто так одна и в темноту больше никуда не пойду. Во всяком случае, не сейчас. — М-м? Сопротивление?.. — Называй как хочешь, но ты не в силах командовать тем, что держит меня здесь и не пускает, — Фикс наклонилась вперед и заговорила горячо: — Я хочу его увидеть. Просто увидеть, понимаешь. Не в воображении, а вживую. Только чтобы и он на меня посмотрел. — Понимаю, — ответила Филеас неожиданно почти трезвым голосом. — Это я как раз понимаю. Но это как раз и опасно. Именно потому, что в ответ он увидит тебя. Вспомни, ты когда-то боялась, что исчезнешь на его глазах. А у нас тут отсчет может идти на минуты. — Да и пусть увидит! — Даже та-ак… А когда-то раньше ты хотела поберечь чувства этого гнома, — Филеас скорчила мину. — Нет, Юля, я во многом тебя не понимаю и в этом никогда не пойму. — Это нельзя понять, Лорик. Это то, что тебе доступно всегда только в отношении самой себя. Это называется вера. Хоть ты постоянно превращаешь ее в самоуверенность. — Я превращаю? — Просто прими, что я хочу — до последней своей частички — хочу его видеть. Я надеюсь на то, что не исчезну, совсем не исчезну, потому что он будет меня видеть в ответ. Что я на его глазах останусь, что я буду существовать здесь, покуда на меня смотрит он — все же так просто! Невероятно простое желание быть — но ты словно не допускаешь ни меня, ни этого желания. То делаешься глухой, то начинаешь укорять. Но мои вера и надежда гораздо сильнее моего страха или расчета, сильнее твоего о них мнения. — Опять эти ваши киты мироздания, и опять ты говоришь не столько о вере и надежде, сколько о том, без чего они не ходят… — Да! И если ты боишься и этого слова тоже, то я его произнести не испугаюсь! Филеас дернула рукой и сбросила кружку со стола. Бухнуло, плеснуло, покатилось. Двухсотлетнее вино лужей растеклось по полу. Роскошь и ценность мгновенно впитала вековая пыль — и дорогое вино в секунду стало грязью. — Не ори, смелая моя, — не своим, давящим низким голосом сказала Филеас. — Не тебе со мной говорить о любви. Никому, кроме того, к кому я не знаю как подойти и далеко от кого тоже невыносимо трудно оставаться. А если подойти, то уж всяко не затем, чтобы исчезнуть на его глазах… Нельзя нам к ним пока, но и здесь тоже нельзя — это я понимаю, потому что не только чувства требуют того, чтобы их поберечь. Если мы не растаем в местном сыром воздухе до неизвестной нам минуты, то едва Бард начнет торговаться с гномами, ему непременно донесут о нас правду, и у него будет козырь в виде человеческих женщин, которыми можно на гномов надавить. Но разве же можно? Она опустила бледное лицо, прикрыла глаза рукой и сказала так, словно бы не пила ни капли: — Я так устала от своих тупиков, хоть прямо сейчас вскакивай и беги сломя голову в неизвестном направлении, потому что в известном не хочется очутиться. Уже сама не желаю участвовать в споре, который веду одна, не знаю с кем и не вижу за что… Казалось так привлекательно, начиналось так весело, развивалось так бодро, а сейчас… Вдоль противоположной стены из бочек мимо девушек тихо, как крыса по плинтусу, из темноты в темноту прокатилось непонятно откуда тут взявшееся яблоко. — А может, ты и права, Юля, — тихо прошептала Филеас, услышав его движение, но не повернув головы, чтобы посмотреть, — может, нам надо все-таки… Она не договорила. — И вы здесь?! Не ожидал вас тут увидеть! — послышался радостный возглас со стороны входа, затем торопливые шаркающие шаги. — Вот ведь вы ловкие, прямо как ящерки! Медленно разгорелся голубой свет под потолком и стал приближаться, покачиваясь. В этом свете девушки различили знакомую и давно не видимую ими длинную бороду, большой нос и края покатой шляпы. — Не ожидал нас увидеть в подвале разрушенной таверны в заброшенном городе? — фыркнула Филеас, мгновенно возвращаясь в распущенно-пьяный вид и икнула. — Знаешь, Гэндальф, что-то я сомневаюсь, что ты нашел нас случайно в месте, до которого ни один алкоголик за прошедшие дни не добрался. Признайся, ты приметил кого-нибудь из нас еще снаружи. Волшебник растянул рот в приветственной, но не очень доброй улыбке, положил на стол свою шляпу и, подсвечивая себе камнем в посохе, прошелся вглубь подвала до его конца. Бочки громоздились в три ряда еще с десяток метров. Тронув кое-где паутину, Гэндальф вернулся, придвинул к столу еще один табурет. — Фикс, любезная, над тобой еще пара кружек висит. Сними одну и налей уставшему от дороги старику несколько капель из бочки рядом с тобой. Полагаю, если в ней не уксус, то на вкус вино может оказаться не хуже эльфийских. Я ужасно скучаю в своих странствиях по эльфийским винам… Она не сразу поняла, как работает хитро устроенный кран, но Филеас коротким жестом показала ей, что округлую ручку надо поднять и повернуть. В кружку полился напиток, сладко пахнущий смесью фруктов. Мгновенно самой Фикс снова захотелось налить и себе — если уж есть нечего, так пусть хоть питьевое напоминает о съедобном, — но ее остановила мысль, что подруга тоже может потребовать, а ей это будет уже лишняя добавка. Пока что Филеас недобро смотрела на то, как Гэндальф смакует старинное вино, и с каждым его глотком и причмокиванием, ее лицо становилось все более унылым. Она явно ждала от волшебника неприятностей, а он заставлял ее их ждать. Принимая у Гэндальфа кружку и кивок «Повтори», Фикс поджала рот, почувствовав колкую обиду, что ее он рассматривает в виде не столько спутницы Филеас, сколько в виде прислуги вообще. «Я тебе не денщик», — про себя возмутилась она, но вслух ничего говорить не стала. Отчасти потому что в глазах смотрящих друг на друга девушки с косой и старого мага одинаково прочитала выражение готовности к серьезному и обстоятельному разговору, крайне далекому от той мелочи, кто кому что подал или помог чем-то другим бытовым. Филеас икнула снова, взгляд ее подернулся мутью. Последнее выпитое догнало ее только что. Фикс поняла, чего выжидал Гэндальф — вот этого расслабления упрямого рассудка, на который, понятное дело, он не собирался миновать воздействия. — Придется признать, что ты, дорогая Филеас, продолжаешь привлекать внимание, и я уже жалею, что не присмотрелся к тебе тщательней, когда у меня было больше на это времени, — пространно сказал Гэндальф после долгих с ней переглядок. — В чем ты опять обвиняешь меня, Серый Маг? — Разве же я обвиняю? — изумился он и глянул вопросительно на Фикс. Та ничем ему не ответила. — А разве нет? — улыбнулась Филеас. — Мне припоминать все наши с тобой разговоры не нужно, чтобы понять — покоя я тебе дам только висящая на березе. Но вот тут, в этом пустынно-горном краю, на мое счастье, опять нет берез. А костер подо мной уже и местные жители пытались разводить. Как будто я что-то сделала во вред, а не на благо. — А на благо? — прищурился старик. — Разве же я скажу тебе, что во вред? Он выпил еще, чтобы приостановить спор, ведущийся ради спора, который не был ему нужен. — Мне о вас двоих поведал Бард, — заговорил он мягче и как-то доверительней, — он вернулся от ворот Эребора с того, что нельзя даже назвать переговорами. По его словам, гномы обезумели и не желают выполнять своих же перед жителями Эсгарота обещаний. Из-под клокастых бровей он бросил на насупившуюся Филеас острый взгляд, но она, несмотря на опьянение, благоразумно молчала. — Так вот, Бард мне поведал еще и то, что ты вывела его детей из-под огня. Сказал, якобы ты видела пророческий сон. — И что? — А то, я по-прежнему не чувствую в тебе силы, способной пронзить время. У тебя ведь не было сна, хоть в него теперь все верят. Филеас выпрямилась: — Подумаешь, соврала. Можно решить, что ты никогда не видел, как я или любой другой человек врет со страха или когда нутром чует приближающиеся неприятности. — Я не видел, чтобы неприятности настолько точно чуяли и чтобы на этом чутье можно было спасти от драконьего пламени семь человек. Она устало и вальяжно махнула рукой: — Когда-то меня обвинял в излишнем упрямстве тот, кто сам не меняет пластинку… Ну давай же. Найдешь березу — подвесь меня на ней! Только придумай уже, что ты хочешь узнать, потому что я никак не могу понять, каких ответов без вопросов ты от меня добиваешься. — Нет, береза не принесет пользу, — твердо сказал волшебник. — К сожалению, у меня сейчас нет возможности и времени тобой заниматься. Поэтому — надеюсь, ты воспользуешься затишьем и уйдешь сама. Филеас показала ему язык. Он поджал губы так, что совсем спрятал рот в бороду. Но все же наклонился вперед и продолжил: — Послушай меня — лучше уйди. Прямо сейчас. Еще не очень холодно, можно путешествовать до того, когда выпадет снег и занесет дороги. Вам совершенно незачем пытаться перезимовать в городе, где этой зимой очень трудно выжить. Вы сможете удачно добраться до восточных селений. Надеюсь, у тебя остались деньги. Если нет — я могу дать тебе немного. — Постой-ка, — удивилась Филеас и переглянулась с подругой. — Ты что это? Ты заботишься о нас и подозреваешь одновременно? — Не важно, что я делаю. Важно, что будешь делать ты. Она посмотрела на волшебника внимательно, но с недоверием, сообразив, что он говорит очень серьезно. Было видно, как она пытается понять причины, заставляющие его прощаться с ними. Фикс вспомнились сцены из военных или детективных драм, когда вооруженный говорил беззащитному, что тот может попытаться убежать. Финалы таких сцен редко заканчивались хорошо для беззащитного. — Ты подозреваешь меня, но отпускаешь… — проговорила Филеас, уходя в задумчивость. — Потому что я вижу — силы нет в тебе никакой. Ни темной, ни светлой. И пророческих снов ты не видишь. И врешь тем, кому лучше в них поверить. И спасаешь их тем самым. И потому заслуживаешь не умереть в ближайшее время в этих краях. — Ты заботишься о нас и гонишь пешком через восточные пустоши, которых даже нет на всезнающих эльфийских картах… — Потому что сила у тебя все-таки есть, хоть я ее не понимаю. Однако вижу, что тебе не следует никого за собой вести, кроме сестры, но у нее самой хватает силы спорить с тобой и противостоять. Кого можно и нужно, тех ты уже привела, и они тебя не забудут, — Гэндальф наклонил голову и добавил, словно бы говорил по секрету: — Вечером в долину Дэйла пришел Лесной король с войском. У него тоже есть требования к тем, кто заперся в Горе. Здесь сейчас хватает правителей. У каждого из них своя правда и свои права, они будут отстаивать всё свое разными способами. И я верю, что они, хоть и короли, смогут разобраться, если им не мешать. Филеас опустила голову: — Ты — один из сильных мира. Говоришь ли ты со мной от мира? Если я неверно понимала знаки, то сейчас что — перешли на слова? Впрямую?.. — Ты сделала хорошее дело на своем пути домой — спасла детей победителя дракона. В награде он тебя не забудет, но разве ты ее ждешь? Не следует ли тебе идти дальше? Или ты сама забыла, что тебя ждут те, у кого тебя когда-то похитили? Но ведь ты не в плену и незачем тебе задерживаться по дороге к своему миру. Она вскинулась: — Что ты хочешь мне доказать, Гэндальф? — Ничего. Как и ты мне, надеюсь. У Фикс зашлось сердце и похолодело в животе. А когда она увидела, как приятельница опустила плечи, как ее лицо враз растеряло всю обычную живую напряженность и цепкое упрямство и оттого обессилело, тогда стало еще хуже. Фикс подумалось, как хорошо, что она сейчас сидит. Иначе бы она, невзирая на постороннего, шагнула бы к Филеас, тряхнула ее за плечи и рявкнула от души: «Не смей раскисать! Не смей!» Потому что, да, самоуверенность надо снижать, но нельзя ее превращать в потерю веры в себя; нельзя, чтобы человек верил только другим; нельзя, чтобы он шел только туда, куда ему говорят сильные мира; нельзя, чтобы он оставался без внутренних сил, которыми еще может сопротивляться чужим словам и поддерживать собственное мнение; нельзя, чтобы, отказавшись от возможных трудностей, человек позарился бы на легкость, которую ему обманчиво даст указание со стороны. «Вернее, можно, — остановила себя Фикс и успокоила сердце, — можно, но не всем можно слушать других и не всех других можно слушать». А потом, когда почувствовала, как улыбается, потому что думает так, словно это Филеас ей в своей манере подсказывает, тогда поняла, что больше нигде не дрожит страх — и продолжила наблюдать. Тем временем волшебник спокойно и с некоторым трактирным равнодушием допил еще одну кружку вина, а Филеас совсем скуксилась. У нее словно даже шея стала короче — так опустилась буйная и неглупая голова. — И ты прав, Гэндальф. Все правы, — подавленно сказала она. — Я послушаю тебя и мир в твоем лице. Надо же когда-то начинать. Конечно, мы уйдем… Надо же, — добавила она почти плача, — я с чего-то решила, что без нас не разберутся. — Вот и хорошо, вот и молодец! — Старик вытер усы и бороду ладонью, потом похлопал Филеас по поникшему плечу: — Холодно, конечно, и лошадей вам не дадут, нынче их негде взять. Но может так статься, что я выпрошу для вас завтра какого-нибудь пони у лесного правителя. Пока поспите — вам завтра предстоит долгая дорога… И да, надо сказать Барду, чтобы заколотил вход в этот подвал. А то отчаявшиеся люди и много вина в опасное время… нехорошо может получиться. Он кряхтя поднялся, взял свой посох. Его тень скользнула по кругам больших бочек впереди хозяина… Фикс долго сидела неподвижно. То, что ей не удастся поговорить и передать важное, она уже поняла. Но и совсем отмалчиваться не пожелала: — Ну вот, Лорик, одобрил Гэндальф твое безволие, назвал тебя молодцом. Послушаешь его? Филеас кивнула, но удрученно опущенную голову не подняла. — Ты ждала его одобрения или прямого приказа уходить? Она повела головой из стороны в сторону в непонятном жесте, словно бы просто отгоняла назойливое насекомое, норовящее сесть ей на щеку. Но в конце осени никаких насекомых уже нет. Винный погреб, впервые за почти двести лет увидевший живых и услышавший голоса людей, снова наполнился тишиной. Две девушки сидели молча — одна в апатии, вторая в ожидании. Этот погреб словно бы подчинил их своему замершему в день разрушения Дэйла настроению. — Пойдем, что ли, — проговорила Филеас наконец, затем высунула ногу из-под стола и пошевелила сапогом валяющуюся на полу кружку. — Надо немного отдохнуть, а утром… куда-нибудь… раз сам мир нам подсказывает, то попробуем просто выйти из истории, если уж выхода из мира все никак не дождемся. Фикс горестно вздохнула и взяла со стола свой фонарь… Они выбрались в ночь, в холодный воздух. Каменный завал перед зданием с трактиром хорошо просматривался при свете звезд. Девушки перелезли через него, осторожно шагая и стараясь ступать на устойчивые камни. Филеас даже ни разу не навернулась, хотя было видно и понятно, что она пьяна до состояния почти вертолетов. Через несколько метров открылась улица, ведущая по холму наверх. И вдруг… — Постой-ка. Длинные пальцы схватили Фикс пониже локтя, и она охнула, едва не вскрикнув от неожиданности. — Мне хоббит не мерещится, верно? — прошептала Филеас, вытягивая шею и пытаясь что-то рассмотреть сбоку от них. Фикс вгляделась в темноту маленькой боковой улочки. Вдоль одного из домов, осторожно и бесшумно ступая по наваленным камням, крался маленький человечек. Отличительную черту хоббитов, босоногость, видно было очень плохо, но Фикс прекрасно помнила, как двигается Бильбо Бэггинс, и сейчас, хоть и давно его не видела, узнала безошибочно. — Нет, тебе не мерещится, — также шепотом ответила она, — это действительно наш хоббит. — Угу, — сказала Филеас. Она постояла немного, пошатываясь и дергая бровями — то сводила их сосредоточенно, но поднимала удивленно. — Подожди, Юль, я тут того… опустошусь… Мне как-то стало вдруг казаться — чтобы думать, алкоголь не нужен. Развернувшись, она скрылась в темноте за углом ближайшего дома. Вскоре с ее стороны послышались красноречивые звуки, и Фикс непроизвольно поморщилась. Кашель через минуту стих, Филеас несколько раз сплюнула и вернулась — прозрачная и совсем спавшая с лица, но глаза ее лишились своей мути. — Так, ладно! — сказала она в нормальный голос и, проморгавшись, обвела взглядом улицу, остановилась на огнях вдалеке. — Спрашивать где мы, я не буду, это я помню. Как помню еще один немаловажный, но слегка подзабытый наш с тобой спор. И предмет этого спора наш отважный маленький герой только что принес Барду и Трандуилу. — Принес предмет спора? — удивилась Фикс. — Да, именно принес. Потому что ратуша и центр города — во-он там, а он выбирался тайком к краю города. Обратно, к гномам. Значит, уже с пустыми… кармансами. Филеас поводила руками, сначала указав себе за спину, потом ткнув пальцем вперед по улице. — Ну что ж… — выдохнула она, глубокомысленно помолчав. — Теперь нам точно и однозначно надо будет отдохнуть. Потом усмехнулась правой стороной рта и добавила: — Гэндальф просил нас уйти. Ну так мы уйдем. Не будем обманывать волшебника — нехорошо это и опасно. — Лорик, но… — Тш-ш-ш, — Филеас заговорщицки приложила палец к губам, глаза ее блеснули лукавыми искорками. — Со мной все в порядке, не думай, Юля, ничего такого и эдакого. Я снова со всем разбираюсь. А в том, в чем я не разбираюсь, я верю тому, что вижу. И вижу я, что кое-кому подчиняться не готова. Не мой это лидер… Пойдем же. — Куда? — Пока в ратушу: соберемся, поспим, съедим что-нибудь, а утром опять пойдем. — Да куда? — не выдержала Фикс, потому что никак не брала в толк, о каком еще их давнем споре сейчас говорит ее приятельница. — А утром, Юленька, — с силой и даже с азартом прошептала ожившая Филеас, с которой стремительно слетало и ее уныние, и ее безволие вместе с опьянением, — а утром мы с тобой пойдем уже не «куда», а «за чем»! Раньше мы с тобой разбирались, когда затыкали дыры, возникшие от изъятия. А теперь настал момент, когда мы из истории изымем самый спорный ее элемент. И пусть мир разбирается сам. Она остановилась и тщательно проплевалась: — А хорошее людское вино, от которого у меня обмороков не случается, все-таки есть — это вон какую знатную мысль мне позволило подумать… Но пить все-таки надо бросать, а то еще не повезет…