Штиль

Чувствую волосы на своём лице. Они прилипли и мешают дышать. И вообще, это состояние сложно описать. Слабость во всём теле, глаза открыть не могу, пошевелиться — тоже. Только головокружение и тошнота. А ещё боль. Где-то тянущая, где-то жгучая. В еле живом состоянии сил хватает лишь на то, чтобы чуть повернуть голову и снова потерять сознание. Когда я снова очнулся, моё состояние было гораздо лучше. Головокружение ослабело, что уже радовало. Когда я попытался открыть глаза, то понял, что веки слиплись из-за засохшей крови, которая покрывала всё лицо. Здоровой рукой я неаккуратно протёр лицо, убрав мешающиеся волосы. Открыв глаза, я увидел каменные стены и пол. Я попал в темницу. Через решётку двери было видно, что где-то в коридоре горит факел. Ещё существовало маленькое, закрытое решёткой окошко почти под самым потолком. На улице было темно и пасмурно. Я мог видеть только тяжёлые, свинцовые тучи. Как это типично для Англии. Я сидел у стены, и спина моя просто выла от боли. Меня же тащили по земле, по всем камням и щепкам. Даже представить страшно какая она сейчас у меня, но я чувствую, что рубашка на спине разодрана. На шее у меня оковы, цепь которых крепилась к решётке окошка. Английчане решили, что гири, к которой обычно крепят цепь, мало. Но судя по тому, какой толщины решётка и как она сделана, выломать её практически невозможно, легче прогрызть цепь зубами. Раненую руку я поднять не смог из-за жуткой боли. Вообще попал он мне очень не хорошо. Я должен был умереть от потери крови, но меня, видимо, спасла перевязка. Интересно, кто это сделал? Не удивлюсь, если сам Англия, чтобы потом с удовольствием казнить меня. А ведь точно. Я же умирал. Я же был на грани. Я коснулся своего лица, чтобы убедиться, что я живой. Я чувствую запах гнили и сырости, холод камней, боль, значит, я жив. Выходит, это правда, что перед смертью вся жизнь перед глазами пролетает. Ещё и какие-то плоды фантазии. Все самые красочные моменты жизни. Ярчайший лучик солнца, согревающий мою душу. Я снова думаю о Романо. Я и не заметил, что так к нему привязался. Только бы с ним всё было хорошо. Я долго сидел и просто смотрел вперёд. Моё состояние всё ещё было тяжелым, и большее мне было не под силу. Краем глаза я заметил, что за углом в коридоре кто-то таится. Я повернулся, присматриваясь, но никто так и не показывался. — Кто здесь? – слабым, хриплым голосом спросил я. За углом послышалось тихое шуршание, и на свет вышла молоденькая девушка. Худенькая, невысокая с длинными русыми волосами. Она была одета бедно, да и выглядела довольно болезненно. — Вы очнулись… — едва слышно проговорила она. — Как ваша рука? — Так это ты меня перевязала? — она нерешительно кивнула. — Спасибо, — чуть улыбнулся я. — Только не говорите господину Кёркленду, что это я, — обеспокоено попросила она. — Хорошо, не скажу. Как тебя зовут? — Кейт Эртон. — Я Антонио Фернандес Карьедо. Сеньор Фернандес. А вообще, зови, как хочешь. Она устало улыбнулась. — Приятно познакомиться, сеньор Фернандес. Вам принести поесть? — Нет, спасибо, — отказался я. Желудок и так свернулся от такого количества проглоченной крови. Есть ни капли не хотелось. Она недолго постояла, посмотрела на меня и убежала, оставляя меня со своими мыслями. А у меня перед глазами всё ещё стоял недавний бой. Чёрт, я даже не поинтересовался, сколько дней я был без сознания. В голове всё так же слышались крики и гром выстрелов. Тот морской простор, усыпанный горящими деревянными обломками и телами моих людей. Больше половины из них молодые парни, юноши лет семнадцати. Из-за меня они все погибли молодыми в этом проклятом море. Я не знаю, что же можно предложить взамен их семьям. Ничего, конечно же. Любимые люди – бесценны. И Мануэль. Погиб на моих глазах, защищая меня. Я полез в карман и всё-таки обнаружил там колечко. Я рассмотрел его получше. Колечко очень маленькое, на детский пальчик. На нём было выгравировано имя «Летиция», что значит "радость". Да, помню. Мануэль давно мог уйти на покой, но пошёл на службу вместо сына, у которого родилась дочь. И как я взгляну им в глаза? Что я смогу им сказать? Я лишил девочку дедушки, сына – отца. Они меня будут ненавидеть. Я так устал нести на себе этот груз. Ведь не первый год я веду эту войну, но сам иногда не понимал, зачем. Потерял нормальный сон, чуть не лишился сердца. Это Романо вытащил меня из этой ямы. И я сильно за него беспокоюсь. Бельгия-то ладно: брат защитит её, несмотря на все их разногласия. А Романо один. Надеюсь, он не грустит. Главное, чтобы с ним всё было в порядке. На следующий день, рано утром, Кейт пришла с тазом тёплой воды и тряпкой. Она была обязанной следить за мной, поэтому у неё были ключи. — Сеньор Фернандес, вам стоит промыть раны на спине, иначе они воспалятся или попадёт какая-нибудь зараза, и будет бессмысленно то, что вы остались в живых, — скромно сказала она, смачивая тряпку водой. — Так это и так бессмысленно. Меня всё равно казнят, — усмехнулся я, но снял остатки рубашки и повернулся к ней спиной. Она сдавленно охнула. — Всё так ужасно, да? – горько улыбаясь, спросил я. Она не ответила, только аккуратно начала промачивать мои раны. Для меня это было сущим кошмаром. Щипало просто до слёз в глазах, из-за чего я закусил рукав своей рубашки. На лбу у меня выступила испарина. Но Кейт сделала всё максимально безболезненно для меня и опустила тряпку в порозовевшую воду. — Я принесла вам яблок. Простите, другого предложить не могу, — улыбнулась она. — Нет, я и так тебе теперь по гроб должен. Спасибо большое. Так я провёл в плену месяц. Кормили меня редко. Да и то это Кейт приносила хлеба с молоком или сыр, но никакой приготовленной пищи не было. Я не придавал этому значения, только думал и думал целыми днями. Я свыкся с мыслью, что умру. Меня это уже не пугало. Англия заглянул лишь через месяц и принёс с собой “еду”. Разговор был короткий. Мы просто обменялись любезностями, и он заставил меня попробовать непонятную чёрную субстанцию. Тогда я впервые подумал, что лучше бы я сдох. Ничего отвратительней я не пробовал. Во Франции таким ужасом крыс травят, а в Англии людей кормят. Кёркленд спокойно ушёл, а я благополучно загнулся от его еды и провалялся в бреду несколько дней. Меня одолевал жар. Я впервые зарыдал из-за еды. Такого даже врагу не пожелаешь. Теперь понятно, почему Кейт меня этим не кормила. Я пробыл в плену ещё три месяца, и наступила осень. Дожди шли почти каждый день, и, так как окошко едва возвышалось над землёй, ко мне сливалась вся вода, что была на улице. Запах сырости был просто невыносимым, а я каждое утро просыпался мокрым. Так я свалился с лихорадкой, но Кейт меня в очередной раз спасла. Я её попросил обстричь мне хвост, который я уже давно не мог распутать. Волосы слиплись и перепутались с кусками грязи. Мне не жалко их. Ведь теперь я — не Армада. Один раз я у неё спросил: — Почему ты работаешь здесь? Девушка закашлялась — она последнее время стала совсем бледной— и ответила: — У меня есть брат, о котором я должна заботиться. Он младше меня, ему всего тринадцать. Отец погиб на войне, а мать казнили как ведьму… — Они что, всё ещё делают это?! – изумился я. — Да, — грустно ответила она. — Мы с братом остались одни... — она опять закашляла, — и я вынуждена работать здесь. Я должна постараться сделать его жизнь лучше, пока есть время. — В смысле? – переспросил я. — Нет-нет, ничего. Это я разболталась, несу всякую глупость, — засмеялась она. Больше я её не видел. Еду мне стали приносить охранники, и я начал стремительно худеть, потому что голодал. Я всё ещё помнил последствия той дегустации английского блюда. Хотя, в конце концов, мне было некуда деваться, пришлось привыкнуть к этой отвратительной продукции ада. Если бы я этого не сделал, умер бы от голода. Дни в темнице стали тянуться ещё медленней. Без Кейт было совсем тоскливо: опять нападали грустные мысли о доме, о том, что бы было, если бы я не проиграл, если бы я послушал Армандо. И когда я пытался выяснить у охранников, где же Кейт, мне никто не отвечал. Какие разговорчивые, однако. Вечно у них лицо кирпичом. Мне уже начало казаться, что я от одиночества сойду с ума. Одним вечером, ближе к ночи, ко мне наведался Англия. Он пришёл с охранниками на случай, если я окажу сопротивление. Хотя это было лишнее, учитывая, что у него с собой был пистолет. Всю охрану, однако, он оставил за решёткой. Он насмешливо смерил меня взглядом, когда я вскочил на ноги. Не спеша подошёл ко мне, усмехнулся прямо в лицо, берясь за цепь моих оков на шее, и со всей силы ударил меня под рёбра. — Что же ты встал? Не стоит, можешь и посидеть, — когда я упал на колени, протянул он, и я услышал его тихий, самодовольный смех. Я же пытался выровнять дыхание. Цепь он не отпустил: решил посмеяться надо мной. Смотрел я всё время в пол: видеть его язвительную улыбку не было желания. Он резко дёрнул цепь вверх, чтобы я смотрел на него. — Испанский пёс, ещё никогда ты не был так жалок, — без улыбки кинул он. — Я принёс тебе интересную новость: через месяц тебя повесят на главной площади, а потом любой желающий сможет подойти и плюнуть в тебя. Я давно ждал этого известия. — Значит, решил избавиться от меня до конца. Армады-то уже нет, — смиренно уточнил я. Он, недовольно сверля меня взглядом, небрежно бросил цепь. Этот звон неприятно отозвался у меня в голове. Англия отошёл к стене и, скрестив руки на груди, облокотился на неё спиной. Улыбка снова вернулась на его лицо. — Ты потерял всё, Испания, и флот твой попал в шторм. Какая ирония, не правда ли? — Да, Франция тебе здорово помог, — горько усмехнулся я. — Чего? – сморщился Кёркленд, — Чем он мне помог? — Так это же он надоумил тебя наслать на меня маленький отряд. — Я ненавижу Франциска гораздо больше, чем всех в этом мире вместе взятых! Я с ним не разговаривал с самого начала войны. Наша беседа начинается и заканчивается оскорблениями и язвами. С какой стати ему мне помогать?! — грозно ответил Кёркленд. — А отряд я решил послать сам. Ведь ты такого не ожидал, правда? – усмехнулся он. — Это чтобы ты вылез, наконец, из своей конуры. Засел у себя дома, и не подойти к тебе с большим флотом. Кружит вокруг этот твой братец со шрамом. Дал ты ему свободу действий, так он же, лис, наглеет и лезет, куда не стоит, — шипел Англия. — А так всё просто: послал маленький отряд, а ты и вылез сразу. Попался. Я отрешёно его дослушал. Почему-то только сейчас до меня дошло, что я уже давно труп. Армандо прав: я тугодум. На эмоциях пойти в атаку… Глупость, достойная великого идиота. — Значит, Франция ничего не делал. А я напал на него, — тихо сам себе повторил я. — Нет, он всё равно заслужил. Романо не должен был знать. — О, забыл сказать: все твои территории и колонии я заберу себе. Неважно как. Я могу и насильно, твоему братцу придётся сдаться, — довольно сообщил он. Я без сил сидел на холодном камне и еле заметно улыбался. Это было вполне ожидаемо. Я должен хоть что-нибудь сделать напоследок. — Делай, что хочешь. Бери деньги, земли, людей, можешь убить меня, но прошу, не трогай моего Италию, — отчаявшись, попросил я. — Не делай ему ничего плохого. Только не ему. Он совсем ещё ребёнок. Англия изогнул бровь и засмеялся. Его забавляло то, как я унижаюсь перед ним. — Ох, как это мило. Босс заботится о своём любимом подчинённом. Я сейчас расплачусь. — Я прошу тебя, — печально глядя в пол, повторил я. Всё-таки и Португалия, и Бельгия смогут найти выход из этой ситуации, а Романо бессилен. Смех Англии звонко отбивался от каменных стен. — Нашёл, о чём думать. Он всего лишь колония, зачем жалеть колонию? Видимо, крепко тебя приложили головой. Ещё скажи, что он тебе, как сын или младший брат. — И ты ещё встретишь того человека, ради которого будешь бросать государственные дела и мчаться со всех ног к нему, чтобы просто посмотреть в его глаза, полные любви к тебе, — улыбнулся я. — Не бывает, чтобы у кого-то не было такого родного человека. Возможно, он у тебя уже есть, — Англия прекратил смеяться. — Ты поймёшь меня когда-нибудь. Я желаю тебе этого. — Что за чушь?! — И когда встретишь его, не жалей на него времени, отдай ему свою душу, и он тебе ответит тем же, — не слушая его, продолжил я, как заворожённый. Англия смотрел на меня, как на сумасшедшего и, не выдержав, подлетел и приставил к моей голове дуло пистолета. — Замолчи, испанец. Я тебе всё сказал. Надо было думать раньше, а сейчас мучайся чувством вины перед Италией, ибо я своих планов менять не намерен. У тебя на это целый месяц, — и, развернувшись, он направился на выход. — Встретимся через месяц, на твоей казни.