Огни большого города

Первое, что почувствовал Альфред, придя в себя, была ужасная головная боль. Казалось, что черепную коробку изнутри разрывает во все стороны, голова расходится по швам и трескается, словно дорогой костюм на каком-нибудь знатном мешке с деньгами, что больше предпочитает проводить свое время в душном кабинете своего дорогого особняка, чем на ежедневных утренних пробежках и обычных прогулках. Головная боль сопровождалась таким неистовым гулом, будто мозг и взаправду решил провести капитальный ремонт и возвести себе новое жилище, при этом позвав к себе на помощь табор цыган с целым табуном диких лошадей. Но, по правде говоря, все эти эпические сравнения и метафоры всё равно не смогли бы достаточно точно описать весь тот букет неприятных ощущений, что испытывал парень в эти минуты. Неубедительная попытка открыть глаза также потерпела фиаско – стоило Джонсу приподнять тяжелые, словно залитые свинцом, веки, как перед глазами заплясали тысячи разноцветных пятен, а солнечный свет, точно кислота, начал разъедать глазницы, прожигая белок. А особенно крупное пятно, которое, скорее всего, было небом, крутилось во все стороны каруселью, иногда пытаясь свалиться на голову или же, наоборот, утащить американца к себе в космические дали. Мир вокруг больше напоминал картину безумного абстракциониста, нежели привычный реальный и материальный мир. Казалось, что он попал в мир, раскрашенный Ван Гогом или Пикассо, хотя Альфред не имел и малейшего представления о том, какие картины рисовали эти ребята, чьи имена он частенько встречал в заголовках газет. Он что-то слышал про Звездную Ночь и Подсолнухи… Тяжело застонав в невозможности привести круговорот мыслей в хоть какой-нибудь порядок, Ал находился в необъятном пространстве, ощущая полнейшую дислокацию и тщетные попытки осознать то, где он, кто он и что вообще происходит. Джонс слегка поерзал, а в голове постепенно начинали вырисовываться слабые картинки окружающего мира, хоть Альфред продолжал чувствовать себя слепым щенком, который только что появился на свет из утробы матери. Вслед новым ощущениям появилось ещё одно, такое же неприятное и вызывающее желание поскорее от него избавиться: чувство чего-то мокрого, теплого и отвратительно обтягивающее всё тело. Лишь спустя пару минут американец сумел понять, что сейчас лежит в какой-то луже, подметив надежду на то, что это была вода, а не что-либо другое. Жидкость продолжала до ужаса неприятно обволакивать, и даже для Джонса, что находился в крайней степени прострации, было очевидно, что вся его одежда насквозь промокла и прилипала к телу, вызывая желание тут же раздеться догола и лежать уже нагишом. Да всё что угодно, лишь бы рубашка перестала стягивать торс, а мокрый воротник плаща прекратил мерзко прикасаться к шее. Грудь тяжело вздымалась в такт беспокойному и неровному дыханию, которое давалось с трудом: казалось, что мозг и легкие забыли, как правильно это нужно делать, и Ал учил их заново, словно глупых маленьких мальчишек; оставалось только начать приговаривать: «Вот так, ещё один вдох, а теперь давай выдох, всё понятно?». Продолжая кряхтеть, Альфред не прекращал попытки привести себя в порядок и наконец-то осознать происходящее вокруг. Наверно, тяжело описать словами то чувство, когда ты ничего не знаешь, ощущаешь себя глухим, слепым и немым одновременно. Казалось, что ты проспал уже не одно тысячелетие, будто древний титан или какой-нибудь мифический монстр, что сейчас мечтает лишь о том, как бы вновь впасть в спячку. «Сколько я лежу? Лежу ли я? Что это за неприятная лужа, и где я вообще?» - все эти вопросы терзали бьющийся в еле живых конвульсиях рассудок, а каждое слово, произнесенное в уме, долбилось в это треплющееся тельце, словно в боксерскую грушу. Вопросы вскоре посыпались таким бурным потоком, водопадом, что Джонс стал в них захлебываться и продолжать барахтаться на месте, как выброшенная на берег рыба. Из всего этого мучительного течения Ал смог разобрать несколько лиц, непонятные, застывшие во времени сцены и обрывки фраз, уходящие в невыносимый гул того самого водопада. И вот очередная попытка открыть глаза и на этот раз более удачная: солнечный свет если и обжигал глаза своим теплом и яркостью, то его уже нельзя было сравнивать с кислотой. Хоть обстановка вокруг всё так же продолжала сливаться в неясное пятно, юноша уже был в состоянии отличить небо от земли и осознать, что никакой невесомости вокруг него нет, и он все-таки находится на земле, развалившись в каком-то неопределенном месте в позе полулежа. Да и звенящий шум в голове наконец-то начал отходить, и до ушей Альфреда донеслись редкие звуки проезжающих автомобилей, чьи-то приглушенные голоса и далёкая птичья трель. Вот и ещё одним вопросом стало меньше: юноша теперь был уверен, что он определенно в городе, по крайней мере, вокруг него - цивилизация. И судя по всему, это был какой-то очередной темный переулок, а сам Джонс гордо развалился среди кучи мусора. Мысли, что Ал представлял из себя короля помойки, как-то не особо беспокоили его ноющий от боли разум, поэтому парень больше внимания старался уделить вещам важнейшим, а именно, наконец-то, взять себя в руки, а потом найти… кого? Американец вновь издал измученный стон, похожий больше на мычание страдающего теленка. Почти на выдохе Альфред еле слышно прошептал «Артур», после чего ещё тише добавил «Франциск». Парень не мог с уверенностью сказать, кому принадлежали эти два имени… При этом он прекрасно понимал, что знает их, очень хорошо знает, и где-то на задворках разума даже мог бы сказать нечто большее, однако затуманенный рассудок не желал торопить события и растягивал пробуждение Джонса настолько, насколько это было возможно. Время неспешно продолжало идти, песок пересыпался из одного сосуда в другой, жизнь вокруг разворачивалась и набирала обороты, приобретая новые шумы и двигая солнце по выцветшему небу. Но Альфред всё также праздно лежал где-то в переулке, послушно дожидаясь момента, когда тело начнет его слушаться и отойдет от этого своеобразного паралича. Думать со временем стало гораздо легче, хотя голова продолжала невыносимо болеть при каждой попытке довести хоть одну мысль до конца. Американец не мог сказать, сколько часов прошло с тех пор, как он очнулся, однако каждая секунда отдавалась в мозгу болью, впиваясь метафоричными иголками под кожу. Вскоре он уже смог вспомнить, что Артур и Франциск, очевидно, приходились ему близкими друзьями и сейчас представляли для Альфреда наибольшую важность. В который раз тяжело застонав от очередных неудачных начинаний мыслительного процесса, Джонс наконец-то пошевелил затекшими от бездействия и слабости конечностями и с трудом смог приподняться на локтях, приступая к борьбе с чудовищным головокружением и новыми порциями боли. Шаг за шагом, вернее, движение за движением, и вот Ал уже стоял в обнимку со стеной, вжимаясь лбом в её грязную и холодную поверхность, впиваясь пальцами в шершавый кирпич и с трудом держась на полусогнутых ногах. «Ну же, Джонс, соберись! Ты уже сделал полдела, и скоро всё пройдет!» На самом деле, половины не было сделано, и Альфред прекрасно это понимал, но почему-то продолжал успокаивать себя тем, что свою задачу он почти выполнил. Тем не менее, то ли ободрять самого себя оказалось действительно удачной идеей, то ли к нему начали возвращаться былые силы, однако поднявшись на дрожащие от тяжести собственной туши ноги, американец уже делал первые шаги, словно заново учась ходить, и при этом ужасно радуясь каждому этому шагу, как будто раньше, и правда, ни разу не ходил самостоятельно. С виду напоминавший из себя вдребезги пьяного и не совсем вменяемого человека, Джонс и не думал о том, что стоит закричать и попросить о помощи: если помощь и придет, то только в виде служителя закона, который обойдется без лишних вопросов и просто-напросто отведет его в полицейский участок. В любом случае, эта затея не казалась парню слишком удачной, а уж тем более полезной, и, как говорится: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих», поэтому юноша продолжал делать неловкие шаги, двигаясь по переулку и жмуря глаза от солнечного света, что чересчур приветливо встречал очередного пробудившегося ото сна человека. Глазам уже успела вернуться четкая картинка происходящего, по крайней мере, четкая настолько, насколько это было возможно уставшему и умирающему сознанию незадачливого детектива, коим всё же был Альфред. Память безвозвратно стерла позорные события недавнего утра, где Джонс повеселился на славу и отдохнул душой с друзьями-азиатами, после чего проснулся где-то в темном переулке. И вряд ли американец вообще обо всем этом вспомнит, хоть это и послужило бы хорошим уроком такому глупому детективу как Альфред, который вместо того, чтобы узнать хоть что-то, обкурился и провалялся черт-знает-где черт-знает-сколько-времени. Однако, увы, всё, что помнил парень – Артур и Франциск, которых надо было увидеть как можно скорее, потому что эти двое были единственными, кто действительно может и окажет помощь Джонсу в данной ситуации. Несколько неровный ход мыслей американца внезапно нарушился - стоило парню оставить темный переулок позади и наконец-то выйти на просторную улицу, одной рукой прикрывая глаза от яркого солнца, как послышался истеричный визг шин авто – Джонс не успел сказать и слова, как источник шума оказался совсем рядом, резко останавливаясь буквально в полуметре от парня. - Альфред, мать твою!