Слишком далекое прошлое

2. Цепь и ошейник.

"... Я сидел на цепи, и в капкан попадал, Но к ярму привыкать - не хотел и не мог. И ошейника нет, что бы я не сломал, И цепи, что бы мой задержала рывок!.." М. Семенова.

Становились все длиннее и длиннее тени, переходя в поздние сумерки. Тревожно хмурилось солнце, уходя в облака над изломанной линией гор. Рано темнеет поздней осенью, что поделаешь. Если можно было бы вновь пройти той осенней дорогой, окаймленной ясенями, изрытой выбоинами и лужами, той самой дорогой, на которой пьяный прохожий подобрал однажды новорожденного ребенка… То мы с трудом узнали бы это место. Стройные серые деревья разрослись, и их когда-то гладкая кора стала морщинистой и узловатой, словно человеческое лицо. И ветви сплетаются там, в вышине… И сама дорога стала шире, испрещенная рытвинами и колеями, оставленных бесчисленными повозками, что за годы не одну и не две тысячи раз проезжали по ней. Говорят, что день Будды равен многим и многим миллионам наших лет. Возможно… но не живет Будда в Обществе Душ. Время течет сквозь пальцы, словно вода… Годы сливаются в единую череду перед памятью. Сколько же мы живем? … Когда он впервые встал на ноги – он побежал. Три-четыре сяку – и он упал, но не заплакал. Плакать его давно отучила жизнь, хотя сколько лет он уже прожил к тому моменту – неизвестно. Дикий зверек с вечно настороженным глазами, почти не умеющий говорить, и видевший и знавший лишь мрак и нищету. Поэтому он побежал. Инстинктивно – побежал прочь из притона, где обитал все это время подобно домовому, или еще какому духу. В вечном полумраке, вспыхивающих огнях опиумных трубок, в щелканьи игральных костей, в чаду и дыму – он рос. Еда ему была не нужна, а воду он и сам мог найти. Но стоило ему сделать лишь один нетвердый шажок за порог, как он был схвачен грубой рукой за шиворот и отброшен обратно, в темноту. - Хочешь наружу? – прозвучал хриплый голос, но он не понял значения этих слов. Понял только интонацию – издевательскую, и весь сжался в ожидании нового удара. - Сосед Накао отдал мне тебя за саке, а толку никакого, - приговаривал человек, застегивая на брыкающейся ноге прочный кожаный ремень. – Теперь твой черед хоть какую-то пользу мне принести. Так… вот, хорошо, - влепив крепкую затрещину, человек ухватил его за шиворот и поволок наружу. Снаружи шелестели золотистыми листьями деревья, и пахло мокрой землей. Вечер неторопливо вступал в свои права, выдыхая прозрачный воздух. Это было удивительно, и непривычно. Он даже перестал пищать и вырываться. Ведь все это время мир ограничивался старым притоном и крохотной клетушкой на заднем дворике, в которой наверху было видно то серый, то синий перекошенный квадрат странного потолка. А здесь этот потолок был огромным. Настолько, насколько хватало глаз. Он был огромным, как… небо. Человек резко швырнул его наземь и зазвенел цепью. - Будешь тут теперь, - он удовлетворенно прищелкнул языком, окинув взглядом чумазого, будто бы тщательно вымазанного углем ребенка на вид лет примерно трех-четырех. Тот оскалил белые зубки. - Нет, пожалуй, - человек покачал головой, отстегивая ремень от ноги и перехватывая ребенка, - так ты еще отцепишься, - жесткая кожа обхватила детскую шею. - Лай, пищи, проси милостыню, - пнув мальчика на прощание, человек вперевалочку зашагал прочь. Тот опять не понял слов, но уловил тон – презрительный. От этого ребенок взъерошился и сжался, сердито поблескивая темно-серыми, почти черными глазами. Что-то прохладное коснулось его головы, взлохматив отросшие волосы-сосульки. Шипя, он отскочил, оборачиваясь. Сзади никого не было, только еще раз потянуло чем-то свежим, словно водой омывая лицо, неторопливо отбрасывая волосы назад. Он понял, что это – он уже чувствовал подобное из-под двери, из щелей старого дома, где располагался притон. Но тогда это было тонким, злым и свистящим, и холодно чиркало по коже, а не… ласкало. Худую грудь мальчика наполнил вздох, наполнил ветер. Покачиваясь на тонких ножках, он встал, и сделал шаг. За спиной что-то звякнуло. Еще шажок, еще. Ветер новым порывом мягко подтолкнул его в спину, и он побежал. Шею сдавило и обожгло одновременно, и в то же мгновение он больно упал навзничь, спиной на что-то твердое и тонкое. Хныча и растянув рот в гримасе плача, он кое-как перевернулся на четвереньки. Взгляд его заскользил по тускло мерцающей змейке, что тянулась от его шеи до деревянного ящика подле стены дома. Грязный кулачок схватил эту змейку и дернул. Раздался звон. - Я сейчас прибью его! – морщась от головной боли, пробурчал завсегдатай притона. Из темноты до него доносилось мерное позвякивание, жутко раздражающее своей монотонностью. Стоящий рядом с ним хозяин ухмыльнулся. - Ишь, как я его посадил, сидит и дергает. Не надоело же еще. - Уйми ты его! – искоса глянул на него завсегдатай. - Да скоро уснет, как вымотается – так уснет. Слышь, уже реже… - и действительно, маленькая рука устала дергать цепь, и звон становился все тише и незаметнее… - Сколько он уже у тебя, Танака-сан? – затянувшись трубочкой, осведомился гость. Хозяин пожал плечами, почесавшись. - Да будто б я помню. Накао мне его пятидневным притащил… я его и кинул где-то в уголок. Пока Мидори была жива, она еще за ним присматривала, да преставилась ж два года назад, ох и глупая же баба была, да жалостливая, да добрая… Довела ее доброта до могилы, - Танака сплюнул. – А этот… - он кивнул в темноту, - там уже и ходить научился. - Чего ж ты не прибил-то его? – ухмыльнулся завсегдатай, выпустив облако дыма, замерцавшего в свете фонарика над козырьком крыльца. - Ты не гляди, что малой, он полезный… Раскатами рассыпается смех толпы, и тонким перезвоном ложится поверх его едва слышимый звук вздрагивающей цепочки. Длинная бамбуковая палка тянется ударить мальчишку на цепи под дых, но тот ловко уворачивается, и деревянный конец проносится в волоске от него. Слышны крики одобрения, и, сверкнув серебряным ребром, летит монетка. Рывок – и вот она уже зажата меж мелких белых зубов. - Хороший песик, - Танака наматывает цепь на кулак, подтаскивая беспомощно брыкающегося мальчишку к себе. – А ну отдай! Отдай кому сказал! – под гогот толпы он пытается отобрать блестящий кружочек у цепного зверька, но тот только скалится, и проглатывает монетку. - Ах ты сукин сын!.. – взвыл Танака. Пацанишка вывернулся из его хватки, и, повернувшись к нему спиной, встал на четвереньки и принялся по-собачьи скрести ногами землю. - А щенок-то не промах! – зазвучали голоса из толпы вперемешку с улюлюканьем. – Эй, Танака-сан, бушь потом деньги в его дерьме искать!.. - Да я вас щас!.. – заорал тот, потрясая палкой. Мальчишка заметался, норовя нырнуть в ящик, служивший ему жилищем, но не тут то было – нога хозяина придавила цепь, лишив его возможности сделать и шаг. - Уи-и-и-р-р-р-р-р-р!.. – заскулил-зарычал от боли ребенок, корчась на земле. Его вошедший в раж хозяин отвешивал такие удары, что впору закричать и взрослому. Мальчишка заметался, но цепь с ошейником раз за разом отбрасывали его назад. Хозяин посмеивался, лупя его с энтузиазмом и виртуознейшим мастерством – видно было, что сей процесс доставляет ему немыслимое удовольствие. Удар, тычок, еще раз!.. Ветер треплет волосы, запах крови медленно поднимается в нагретом солнцем воздухе, алые капли черными печатями падают на землю. Еще удар, еще!.. Секундой позже Танака взвыл не хуже мальчишки – ибо острые мелкие зубки вонзились в руку, которая била. Рывок стоил дорого – ошейник с силой врезался в горло, и с перебитым дыханием, надсадно хрипя, цепной зверек бы отброшен назад и опрокинут навзничь. Мужчина замер, машинально потирая укушенное предплечье. Ребенок, сипло рыча, медленно отходил, безошибочно ступая спиной вперед. Маленькое существо, размером не более некрупной собаки… Впервые в жизни постоявшее за себя. Если бы он мог, он поблагодарил бы цепь и ошейник за то, что они привели его к этому. - Убью!.. – взревел хозяин, перехватывая палку обеими руками, мальчишка кинулся на него, но удар под дых наотмашь, словно битой – мяч отбили, заставил его отлететь к стене и бессильно растянуться ничком. Собравшиеся вокруг прохожие, зеваки, завсегдатаи притона лишь дружно гоготали, когда истерзанное тельце мальчика вздрагивало от ударов, уже не издавая ни звука. - Эй, Танака-кун, что ты делаешь? – позвал хозяина тихий голос, и тот, потный, красный, с горящими глазами, отмахнулся палкой в его сторону – мол, отвали. В следующее мгновение бамбук сухо стукнул о землю, а в руке Танаки осталась только рукоятка шеста. - Здравствуй, Танака-кун, - нищий грязный старик сконфуженно поклонился хозяину. Рукава драного косодэ всколыхнулись, когда он прижал руки к груди, кланяясь. Он выпрямился, и солнце заиграло лучами на окованных концах двойных самурайских мечей. - Хирата Томохиро, - пораженно прошептал Танака. Старик заулыбался. - Я шел к тебе, Танака-кун… не отсыплешь… в долг? В последний разочек, а? – он просяще посмотрел снизу вверх на хозяина притона. – Я на той неделе отдам, ты же знаешь… Толпа за их спинами зашушукалась, зашевелилась. Мало кто не знал Хирату – бывшего учителя фехтования, и, страшно подумать! – бывшего шинигами! Хозяин вызывающе скрестил руки на груди. - С чего это вдруг? – привычная самоуверенность вернулась к нему. Черт побери, не ему, ходящему под покровительством оябуна Кавагучи, бояться какого-то старого пердуна! Плевать, что он там учитель фехтования!.. у Него в доме всегда найдется дюжина крепких молодцов, тоже не первый день знающих, с какой стороны за меч браться. Ужо они ему!.. - Иди отсюда, Хирата-джии-сан, иди, - сплюнул Танака, - подобру-поздорову иди. - Нет, ты отсыпь мне немножечко, дружище, - старик смущенно потеребил редкую седую бороденку. – А что ты там делал, а? – он вытянул жилистую шею, пытаясь заглянуть за спину Танаке. - Собаку воспитывал, - сорвалось с языка хозяина. - Ай-яй-яй, - поцокал языком Томохиро, - какой непослушный пес, раз ты так его отделал, - и, прежде чем кто-то успел отреагировать, он очутился рядом с мальчишкой, покрытым синяками и багровой, уже подсохшей кровью. - Щеночек, - он протянул руку к его шее, желая нащупать пульс. В ту же секунду глаза мальчика приоткрылись и он тихо-тихо, хрипло зарычал, приподнимая верхнюю губу в оскале. - Ах ты! – вновь взъярился хозяин, влепляя мальчишке оплеуху. Тот взвизгнул, закашлялся, и выплюнул темно-красный сгусток, в котором белел вылетевший от удара молочный зуб. - Хороший у тебя песик, - улыбнулся Хирата, разгибая колени. - Иди уже! – процедил хозяин сквозь зубы. Ситуация совершенно переставала ему нравиться. Собравшиеся кругом люди тоже притихли, а несколько человек из притона уже побежали за подмогой. - Хороший, - продолжал старик, словно не слыша его. – Только вот беда, Танака-кун, - крохотные черные глазки доброжелательно замерли на напряженном лице собеседника, - это не песик. Это мальчик. Мальчик, - будто бы открывая истину, всем известную, заново, ласково и неторопливо объяснил он. – Человечек. А человек, - он запрокинул морщинистое лицо к небу, опять улыбнувшись, - не должен сидеть на цепи. Как собака! Никто не увидел тончайшей серой полосы, рассекшей воздух, не услышал шелеста, лишь нежное звяканье – и две половинки серебристой змейки бессильными зигзагами растянулись на красной, солнцем нагретой земле. Тощие пальцы старика в полнейшей тишине разорвали грубую кожу ошейника, открывая кровоточащие мозоли на детской шее. - Я возьму его, - просто сказал Томохиро, поднимая мальчика на руки. Тот слабо тявкнул и попытался вывернуться, но тут же бессильно обмяк – лишился чувств от напряжения. Тишина, воцарившаяся во дворе притона, рвалась голосами и руганью. Люди обступили старика и его ношу, не желая прощать того, кто отнял их забаву. - Эй, Хирата! – отбросив уважительное «джии-сан», - протолкавшись к нему, закричал Танака, - а ну плати мне за него! И за цепь! И ошейник! И… да ты мне должен! – выпятив грудь колесом, массивный хозяин так и наступал на тщедушного старичка. - Хорошо, Танака-кун, - Хирата обезоруживающе улыбнулся. – Вот, - в руке его звякнул потертый кожаный мешочек. – Здесь мой долг… и кое-что сверх. Это и за соседа Накао, да, - он поудобнее перехватил ребенка, который тихонько застонал, потревоженный. - Он… он у меня уже много лет прожил! Плати за него!.. – запыхтел хозяин притона. – И вообще, откуда у тебя деньги? – он пораженно вытаращился на человека, что был его должником на протяжении уже не одного десятка лет. - Хорошо, - кивнул старик, - вот когда он…. Ну, справит нужду, я тебе передам… то, что он сделает. Там, я думаю, хватит. За все. Толпа расступилась перед Хиратой, что шел неторопливо и уверенно, неся на руках потерявшего сознание, избитого мальчишку.