Слишком далекое прошлое

Ворох тряпья, громоздившийся в углу, настороженно шевельнулся. В складках мелькнул чей-то блестящий глаз, захлопали ресницы, и загорелый поцарапанный носишко чуть высунулся наружу. Не покидая своего тряпичного убежища, существо поползло к низенькому столику, на котором сиротливо стояли две чашки риса. Маринованные сливы уныло краснели на белых горках, уже подсыхая. Тонкая рука с отросшими ногтями потянулась из вороха к одной из чашек. На узком плече сверкнул белыми линиями шрам-иероглиф. Грязные пальцы поползли по дереву столика. - Тише, - высохшая морщинистая рука осторожно накрыла маленькую ладонь, что промедлила лишь долю секунды, не успев отдернуться. Из вороха донеслось тихое рычание. - Я сказал тебе – тише, - терпеливо повторил сидящий за столиком старик. – Вылезай. Ворох отрицательно заворчал. - Вылезай. И садись к столу. Ворох заворочался на месте, явно не зная, слушаться или нет. - Я знаю, что есть ты не хочешь, - внятно и четко произнося слова, обратился старик к нему, - я тоже не хочу есть. Но научиться есть ты должен. Вкус еды нужно знать. Ясно тебе? Ворох презрительно фыркнул и зачесался. - Тебе ведь интересно? – ворох опять фыркнул, но немного неуверенно. – Еще как интересно. Иначе бы ты не потянулся за едой. Вылезай из своих тряпок. И садись за стол. - Р-р-ры, - пожаловался ворох, выпрямляясь. Мальчик лет пяти, с запутавшимися во взъерошенных волосах чьими-то грязными таби, загорелой мордашкой и настороженным взглядом по-собачьи умных темно-серых глаз сердито выдохнул, на руках пододвигаясь к столу. Первые фаланги крепких кулачков были сжаты, и оттого казалось, что он передвигается будто на лапах. Раздраженно отцепив носок от головы, он отбросил его в сторону, и, вздохнув еще раз, уставился на старика. - Молодчина, - с теплом в голосе сказал старик. – Бери хаси. - Хафы, - глядя в сторону, пробурчал мальчик. Лицо его выражало отчаянное нежелание слушаться. - Хаси, - повторил его сотрапезник. Вместо ответа ребенок схватил миску со стола и руками цапнул оттуда сливу… Простые, скромные палочки для еды мягко удерживали его запястье. Пошевелить кистью стало просто невозможно. Мальчишка сердито зыркнул на улыбающиеся глаза старика, но сливу выпустил. - Молодец, запомнил уже, - удовлетворенно заключил тот. – Ну, а теперь… Ребенок сморщил нос и неохотно взял со столика вторую пару палочек. Те легли в намозоленные пальчики, и немного неуклюже, но уверенно подцепили многострадальную сливу. - Ам, - чуть вытянув шею, старик сделал знак. Мальчик скривился, и ловко отправил еду себе в рот. На его физиономии отразилась целая гамма чувств, покуда он жевал – от удивления до отвращения. - Вкусно? - Куфаеца. Куф-куф, - пожаловался мальчишка. - Кусается? Что поделаешь, удалось достать только острые маринованные сливы, - виновато засмеялся старик. – А что надо сказать, перед тем, как кушать? Ребенок пробурчал что-то с набитым ртом, нечто совершенно невразумительное. - Нужно сказать… - Ифафакимаф! – высунув напеченный острой едой язык, пропыхтел мальчишка. - Молодчина! – морщинистая рука осторожно потянулась к взлохмаченной черной шевелюре. Ребенок мгновенно уронил миску на стол, и заполз обратно в тряпье, жалобно скуля. Только блестящие глазенки так и посверкивали. - Не пугайся, - поспешно сказал старик, - ну что же ты опять… Куча тряпья боязливо поежилась и шустро уползла обратно, в угол. Старый учитель грустно вздохнул, потянувшись за обшарпанной глиняной бутылью. Саке забулькало, проливаясь в сакадзуки, потянуло неприятным сивушным запахом. Поцарапанный носишко из кучи тряпья брезгливо сморщился, а старик залпом опрокинул стопку. - Удивительный мальчик, - прошептал Хирата Томохиро, осторожно вправляя в лубок сломанную ручонку. Ребенок по-прежнему находился в бессознательном состоянии, и не издал не звука. Как видно, его спасителю это было только на руку. Тряпица отерла с распухшего, багрово-синего лица кровь, и от прикосновения холодной влажной ткани мальчик пошевелился и слабо захрипел. Голоса, сорванного криками, не хватало даже на стон. - До чего же ты легко отделался, маленький, - приговаривал старый учитель фехтования, привычными движениями опытного бойца обрабатывая ссадины и перевязывая их мягкими бинтами. – Всего только ручку сломал. В ребрах, тоже, правда, трещины, но все куда лучше, чем я предполагал. Как ты можешь быть таким сильным, сынок? – спросил он у спасенного им существа. – Ты сильнее многих, очень многих. Любой другой ребенок умер бы от таких побоев, а ты… пока еще жив, - вздохнул старик, продолжая вытирать кровь и грязь с детской кожи. Вонючее рубище, в котором мальчуган, вероятно, бегал с самого рождения, было брезгливо выброшено Хиратой, и теперь он лежал на не особо свежем, но все-таки более или менее чистом косодэ самого старика. Ничего более подходящего для лежания в доме старого учителя не было. Сам домик походил на коробку – маленький до того, что, казалось, его снесет любой мало-мальски сильный порыв ветра. Разделенный изнутри ветхой перегородкой на две части, он вмещал в себя некое подобие места для спанья – там находилась куча тряпья, твердая подушечка под голову, и деревянная стойка для мечей, и помещения со столом для обеда, если это можно было так назвать. Ибо обед здесь случался от силы раз в месяц – когда старому учителю удавалось раздобыть на него денег. Его духовная сила давным-давно иссякла, и есть ему теперь если и хотелось – то только по привычке, от тоски по вкусу еды… Вместо этого здесь хозяин дома предпочитал или пить саке, или курить опиум, зажигая трубку углями из ямы для очага. Больше в домике ничего не было. Не было даже футона, или подушки для сидения – Томохиро спал и сидел всегда на голом полу. И общий размер домишки был семь шагов на восемь. Трепетали источенные древесными червями стены под порывами ветра, стучала перегородка-седзи, колыхаясь от сквозняка, чье холодное дыхание коснулось пряди волос на пылающем лбу ребенка, на миг его охладив. Старик осторожно сложил рукава косодэ на худенькой груди, бинтами белеющей в надвигающихся сумерках. Его взгляд на мгновение задержался на странном шраме на левом плече мальчика. - «Киба»… - задумчиво протянул Хирата. – «Клык»… Эх, сынок, тот, кто нарисовал тебе этот знак, оказался неплохим пророком. Клык, да… Ты действительно чуть было не стал собакой, щеночек, - в его устах это слово - «ко-ину-чан» прозвучало тепло и ласково. – Да… - подергав себя за седенькую бородку, вздохнул старик, - или он не предрек тебе твою судьбу, а обрек тебя на нее. Все может быть… Киба. Ветер вздохнул за окном, сорвав с полуоблезшей крыши еще одну черепичину. Звонко стукнуло. Зашумели облетевшие акации, беспорядочно росшие возле дома. - Нет, это плохое имя, сынок. Раз уж я решил помочь тебе, то, думаю, имею право на то, чтобы дать тебе имя. Ты будешь зваться Тэнкай. Это сильное имя. Не менее сильное, чем твой знак. Ребенок коротко всхлипнул во сне. Хирата лег на пол рядом с ним, положив справа от себя мечи. Старик устал за сегодняшний день, да и без привычной порции дурмана руки его мелко тряслись, и слабость охватывала тело. Бросив последний взгляд на синеющий ветреным вечером крохотный квадратик окна, затянутого бычьим пузырем, он расслабленно прикрыл глаза. - Да сейчас полыхнет, как бумага, гони сюда трут. - Погоди, дружище. У старика отличные мечи, я не хочу, чтоб они пострадали в огне. - Сталь не пострадает, а на остальное плевать. Найдем умельца, сделает лучше прежних. - На них клеймо мастера не только на лезвиях, но и на ножнах, - возразил второй. - Успокойся ты, - отмахнулся от него первый. В иссиня-черной мгле сгустившейся ночи, пронизанной лишь отблесками звезд в вышине, подле домика, похожего на коробку, копошились двое. Сверкнула искра, осветив на миг грубое лицо старшего из них. - Ну, поджигай! – нетерпеливо бросил его напарник. - Что – поджигать? – послышался мягкий надтреснутый голос. Оба ночных злоумышленника резко подскочили, оборачиваясь. Тщедушная фигурка старика неторопливо выплывала из мрака. - Я думаю, что вы поступаете нехорошо, уважаемые, - тихо, но твердо заметил Хирата. - А ты заткнись, - выпрямив спину, младший из двоих сделал шаг к нему. – Отдавай мальчишку и свои мечи, и катись отсюда, пока цел. - Да? – удивился Томохиро. – Позвольте, друзья мои, я заплатил за мальчика. - Не твое дело, - говоривший с ним дернулся было сгрести старика за грудки, но пальцы его поймали пустоту. Не дрогнув ни единым мускулом лица, старик повторил: - Вы поступаете нехорошо. - Не тебе решать, - ухмыльнулся старший, выпрямляясь и делая знак кому-то позади Хираты. Тотчас же из объятий темноты выступило не меньше десятка людей, вооруженных кто чем – кто ножом, кто коротким мечом, а кто и вовсе дубиной. - Не слишком ли большую честь вы оказываете мне? – кротко осведомился старый учитель. – Вас так много. - В сущности, дело и выеденного яйца не стоит, - младший подступил к нему еще ближе. – Нас интересуют твои мечи. И мальчишка. Только и всего. - Мои мечи – моя душа, - вежливо отрезал Томохиро. – За ребенка я заплатил. И считаю, что ваши претензии необоснованны, господа. - Забываешься, джии-сан, - бандит скривился. – Ты унизил нашего человека. Человека оябуна Кавагучи. Это никому так просто не сойдет с рук, так что… - Вы считаете, что Танака-кун был прав? – вежливо, но непреклонно прервал его старик. – Несчастный ребенок не заслужил подобного обращения. Или вы иного мнения на сей счет? - С пацаненком было весело, - прозвучал чей-то голос из темноты, - а сейчас скучно. Верни его, джии-сан. - Прошу меня простить, но я не могу сделать этого, - чуть наклонив голову, бесстрастно проронил Томохиро. - Старик, нас больше. - Если ты отдашь нам свои меч, то, так и быть, мы не тронем тебя, - неуверенно раздался голос одного из бандитов. Хирата прикрыл глаза, чуть улыбнувшись. - Вы… хотите, чтобы я отдал вам свою душу, дети мои? – узловатые пальцы легли на рукоять, стоило его взгляду скользнуть по сжатым кулакам, по искаженным яростью лицам, на которых незримо лежала печать страха и неуверенности. Как! Ведь он – один, его можно победить, но… Хирата Томохиро. Старый пьяница и курильщик опиума. Странный человек, болезненно раздражающий своей добротой, что пощечиной хлещет по лицу, режет глаза!.. Нельзя, невозможно быть таким добрым. Всепрощающим. Вежливым. В этом… мире. Он спокоен, словно тихая вода в озере поутру, когда ветер спит, и только предрассветный туман, подобрав под себя мягкие лапки, лежит над ней, ни краешком не коснувшись. Но, чу! лишь стоит узкому рассветному лучу-лезвию струной протянуться из-за горизонта, как… … Его движения медленны, очень медленны, и плавны, словно танец. Катана скользит из ножен – он подается вправо вслед за ней, и, чуть развернув в полете кисть, оглушает напавшего на него бандита ударом тупой стороны лезвия по шее. Молниеносный тычок рукоятью вправо – и вот и второй уже валится на землю с воплем, прижимая руки к разбитой физиономии. Серая тень одновременно везде и нигде. Он легко, он неслышим, он невидим и… непобедим. Он не нанес ни одного мало-мальски серьезного ранения – он просто обезвреживал незваных гостей. - Двенадцать человек, - приподнимаясь на локтях, простонал один из бандитов, младший из неудавшихся поджигателей. – Хирата-джии-сан, вы действительно мастер! - Да какой я мастер, - устало улыбнулся старик, помогая ему встать. – Здесь неподалеку колодец, может умыться. Вы найдете в темноте? Или вас проводить? Подождите, я дам вам лампу, - он почти бегом скрылся за дверью домика. Подручные босса Кавагучи, охая и стеная, постепенно приходили в себя. Хирата Томохиро подходил то к одному, то к другому, и, покачивая лампой в левой руке, подавал каждому напиться. Парни смущенно благодарили его, в своих сердцах ощущая странную смесь стыда, раскаяния и радости. Будто бы они хотели сделать что-то плохое, и это не удалось. Было радостно. И светло на душе. Они уходили, непривычно тихие и задумчивые. На прощание их предводитель, прихрамывая, подошел к Хирате. - О-джии-сан, мы тут это… ну… повезло вашему мальчишке, - лицо здоровенного бугая осветила неумелая, но широкая и искренняя улыбка. – Вот… возьмите. Глухо звякнули монетки в кожаном кошеле. Томохиро церемонно поклонился, принимая дар. - Счастливого пути, сын мой, и да будет дорога твоя легка и светла. - Благодарю вас, о-джии-сан, - вежливо ответствовал бандюган, отвечая поклоном на поклон, - да хранят вас боги. Старик Хирата немного постоял, глядя ему вслед. Как только широкоплечая фигура предводителя незваных гостей растаяла в ночи, он покачнулся и рухнул на колени. Все плыло перед глазами, и ледяной пот заливал глаза, градом катясь по морщинистому лицу. «Вспомнить молодость» оказалось весьма накладно. - Уффф, - тихонько рассмеялся он в темноту, - а вот поди ж ты, если бы я на грудь принял перед этим, то все было бы в порядке… Цепляясь руками о землю, он кое-как встал, и, качаясь, как бамбук на ветру, побрел к домику – досыпать. Да, и перед сном неплохо было бы глотнуть… Хирата больше не беспокоился насчет ребят оябуна. Эти подонки всегда держали свое слово. Можно было быть полностью уверенным на тот счет, что они больше его не тронут. … - Вот так все и было, Тэнкай-кун, - неторопливо закончил Томохиро, откладывая в сторону недоплетенную корзину. – Эй, маленький бездельник, а ну-ка продолжай! Вот это новости, ты же еще и половины не сделал… - Уумф, - мальчик надул губы, неохотно берясь за корзинку, которую он запихал себе за спину, видимо, надеясь, что увлеченный рассказом старик ничего не заметит. - Недоволен – так скажи, - улыбнулся Хирата, вынимая из потертой корзины старую флягу с саке. - Не хофу, - тотчас же отозвался Тэнкай. - Опять не хочешь… - расстроено вздохнул старик. Заставить этого ребенка разговаривать было почти невозможно – как и прежде, он изъяснялся на тявканьи, фырканьи, пыхтении, скулеже и прочем, вкладывая смысл в интонацию. Его косноязычие почти исчезло, но, невзирая на это, говорить он не любил. В смысле, на человеческом языке. Этот мальчик мог часами скулить под дверью, просясь наружу, а оказавшись на улице, удирал на полдня, и возвращался оборванный, грязный, но счастливейший, и на смеси «звериного арго» и пары-тройки человеческих междометий, бешено жестикулируя, рассказывал деду о своих похождениях. Но иной раз он ложился на четвереньки в углу крохотного дворика, под акацией, и, положив подбородок на полусжатые кулачки, просто глазел по сторонам. Мир интересовал его, и старик не мог ни не заметить этого, ни не подивиться. Но больше всего этот ребенок любил слушать, как старый учитель что-то рассказывает ему. Ему неважно было, чтО тот рассказывает – ему просто нравилось слушать. Скорее всего, это напоминало ему о первых днях жизни у Хираты Томохиро… … Если бы не было так больно, он бы убежал. Но ножки не слушались, тело не починялось ему, на каждое движение отвечая дикой болью. Мальчик стонал и метался – и становилось еще больнее. И было страшно, ибо какой-то человек был рядом, и подходил к нему так близко, что хотелось вцепиться ему в руку, которая, несомненно, собиралась его ударить… Вот она потянулась к его голове… Рывок! И на бинтах выступила кровь, а ослабевшие челюсти бессильно разжались, оставив на высохшей коричневой руке мокрый след. - Глупыш, - с горечью прошептал Томохиро, качая головой, глядя, как мальчик корчится и визжит от боли. - Не бойся, не бойся, - он чуть отодвинулся от лежащего мальчика, и устроился поудобнее, откинувшись назад, на стену. – Знаешь, однажды, в далеко-далекой стране жил отважный и могучий воин… Только он еще не знал об этом. Пока что он был маленьким и добрым мальчиком, и не ведал той судьбы, что была ему уготована… Он стал великим воином, пройдя через множество испытаний, но в глубине души он всегда мечтал лишь об одном – вернуться домой. Вот только дома… у него больше не было. Я расскажу тебе эту историю, маленький Тэнкай… Спокойно и неторопливо, ласково и неспешно, словно тихая река, лилась речь. Слово – могучее оружие в умелых руках, или точнее, в умелых устах. Так наездник успокаивает пугливого коня, тихонько шепча ему что-то успокаивающее, так приручают крохотного щенка, едва-едва отнятого от матери, так разговаривают с новорожденным, который еще не способен видеть этот мир как следует, но уже может запомнить звук самого родного, самого лучшего голоса на свете… Негромкое ровное сопение спящего ребенка прервало рассказ старого учителя. Вздохнув с улыбкой, он ухватил бутыль с саке – промочить горло. Сумрачный летний день только-только занимался, осыпаясь росой на траву. Ветер гулял где-то в вышине, и его порывы лишь изредка достигали земли. Но, несмотря на сумрачную погоду, было почти жарко. - Куда? – кратко спросил Тэнкай, когда Хирата взял его за руку и повел прочь со двора. - Увидишь, - ласково отозвался тот. Мальчишка насторожился, но руки не отнял – знал, что бесполезно. Они вышли на неширокий проселок, и быстро зашагали вдоль кромки леса. Темно-серые глаза угрюмо зыркали туда-сюда из-под отросшей челки, и по мере того, как они удалялись от дома, беспокойство мальчика росло. - Мы почти пришли, - попытался успокоить его учитель. - Агррр, - ребенок затормозил, упершись босыми пятками в землю. - Недалеко, - Томохиро повлек его за собой. Пара минут – и…. - Злой!.. – завизжал Тэнкай, отчаянно вырываясь и кусаясь, но узловатые пальцы бывшего учителя фехтования держали на редкость крепко. - Пришло твое время, - сурово сказал он. – Пора учиться. … А чуть поодаль шелестела гибкими побегами бамбуковая роща, и острые зеленые листья напоминали кинжалы, а стройные стволы – ту самую палку, что вбилась в память, в самое нутро, в самое подсознание одичавшего человечка, чуть только прирученного обратно.