Слишком далекое прошлое

… - Де-ед, а зачем тебе второй меч? Ты ж только одним дерешься, – спросил его как-то Тэнкай. - Одним и дерусь, - безмятежно отозвался старик, запрокидывая голову. Тэнкай висел на дереве вверх тормашками, уцепившись ногами за толстую ветку. Обкусанный прутик с листком на конце, словно перышком на стреле, полетел в старика, но закружившись, оказался отброшен ветром. Шумела листва, обдавая прохладой лица, разгоряченные летним солнцем. - Тьфу ты, - мальчишка сплюнул зеленью, и выпрямился, усевшись на ветку верхом, - промазал. - Бывает, - старый учитель откинулся спиной на нагретый ствол. – Еще раз плюнешь, уши надеру. - Угу, угу, - отозвался Тэнкай, пережевывая очередную порцию листьев. - Тфак зафем тефе фтовой мефь, деф? Вместо ответа Хирата выдернул из-за пояса оба меча, чтоб не мешали сидеть, и достал из-за пазухи небольшую фаянсовую бутылочку, согретую теплом тела. - Затем, что нужен, - и приложился к горлышку. - Фу-у-у, - мальчишка старательно выплюнул зеленое месиво, опасливо косясь на старика внизу – раз тот обещал уши надрать, то надерет. Хирата довольно выдохнул, поднеся к лицу засаленный рукав косодэ. - Жарко же, дед, а ты пьешь, - с тихой безнадежностью пробормотал мальчик. - Второй меч непременно на что-то, да и сгодится! – хлопнув себя по коленкам, старик поднялся на ноги. – Конец привалу, шевелись! - «Конец привалу, шевели-и-ись», - передразнил его Тэнкай, одним мягким прыжком оказываясь на земле. – Дед, ну расскажи, зачем он тебе!.. Эй, подожди меня!.. Дед, ну зачем он тебе? Не отвяжусь! Расскажи-и… Не надо мне рассказывать про гусей и рыбака в горах, я хочу про меч!.. Де-ед!.. … Длинный меч старика Тэнкай видел не раз, а вот короткий при нем ни разу не покидал ножен. Катана – стройная, тяжелая, со светло-серой оплеткой рукояти – так истрепалась когда-то черная кожа, и с едва заметной тенью посредине, словно поперек лезвия легла, да так и прилипла какая-то паутинка. Металл цубо и оковки тоже сбит, истерт, но клейма мастера все еще отчетливо видны. И ножны – черный лак их потрескался, кое-где облупился, но кованый медный конец по-прежнему ярко и задорно горит на солнце… Вакидзаси выглядел меньшим братом-близнецом катаны. Одинаковые – вплоть до клейм, трещин на лаке и царапин на оковке. Разве что лезвия его никто никогда не видел. Все это было жуть как интересно, и Тэнкай не раз предпринимал попытки узнать, что же такое есть сей загадочный вакидзаси. Тем более что старый учитель, словно чувствуя любопытство воспитанника, никогда не расставался с коротким мечом. А катану же, напротив, нередко оставлял на стойке. И даже будучи мертвецки пьян, одурманен, во сне, наконец! – всегда костлявые пальцы намертво смыкались на облупившихся черных ножнах короткого меча, придерживая гарду. Так, что обнажить меч хотя бы на волосок было невозможно. И среди сотен историй, что старый учитель рассказывал своему воспитаннику, не было ни одной, что хоть как-то намекала бы на тайну черного вакидзаси. Эта история стерлась из памяти, как буквы на песке под натиском волн. Человеку свойственно желать стать сильнее. А воину – так вдвойне. Можно изобрести новые комбинации Путей Кидо, можно изучать все новые и новые техники духовного меча. Можно использовать искусственные тела, и искусственные души. Сращивать души с занпакто, шинигами с занпакто, холлоу с шинигами, и всех вышеперечисленных друг с другом в произвольном порядке. Желание человека стать сильнее двигает цивилизацию. Это закон. Появляется больше и больше техник и технологий, и процесс получения новых возможностей ускоряется и упрощается. С потерями – что поделаешь. Для того чтобы жить, монстру цивилизации нужно жрать. Но это ничего, это все мелочи. Издержки производства. Стоять под ледяным водопадом нынче не в чести. Искать просветления и очищения духа, десятилетиями медитируя, глядя на серую стену – кажется смешным, по меньшей мере. Тренировки и научные изыскания – судьба желающих обрести силу. А жизнь в покое и медитации стоит оставить монахам и блаженным людям. У них есть на это время. Ученик кузнеца тоже хотел стать сильнее. Раздувать кузнечные мехи и ворочать молотом – это дело непростое, а при его худосочном теле – и вовсе трудное. … Он не отрывал взгляда от бешено рдеющего лезвия на наковальне, лишь только изредка щурил глаза, сухие от расплавленного воздуха кузницы. Бело-золотые искорки, казалось, разлетаются из-под молота с пронзительно-колючим звоном. Кашель взломал нутро трещиной. - Иди отсюда, - бросил через плечо кузнец, вновь ударяя хлестким движением по раскаленному лезвию. Он сжал в кулаке кровь изо рта, и медленно поплелся к выходу. - Чахоточного – и в кузню, - донеслось ему в спину бормотание, - видали, а?.. В огне и металле рождается меч, способный отнимать и защищать жизнь. И не только меч – любое оружие. Но… Тысячи раз перекованные полосы стали, выдержка заготовок под землей, и непременное воздержание перед ковкой – это удел кузнецов, высоких духовно. А тем, кто кое-как концы с концами сводит, до высокого ли?.. Ежели так и норовят кузню отобрать и по миру пустить?.. Не до того, знамо дело... Летящее лезвие со свистом рассекло звенящий раскаленный воздух. Кадка с ледяной водой ждала его, как ждут новорожденного немилостивые объятья этого мира. - Посторонись! – на багровом лице кузнеца блестят крохотные черные глазки, как два куска угля. Время словно бы замерло, и лезвие – прямо перед испуганным взглядом, рдеющей точкой – несется прямо на него!.. И, чисто рефлекторным жестом, он заслонился ладонью. - Ох!.. Жидкий металл стек по костлявой руке, окутанной слабым сиянием. - Я слышу тебя, - надтреснутый юношеский голос уверенно перекрыл шум кузнечных мехов, и вдруг стало тихо. Белая бумажная лента, что обвязывала растрепанную голову, подернулась мягкими язычками голубовато-желтого пламени. - Я тебя слышу, - голос еще тверже. Глаза закрыты, на окровавленных губах улыбка. Мгновением позже желудок свело страшной судорогой, и было уже не до растекшегося лезвия, ни до тлеющей бумажной ленты. Тело просило еды. Кузнец почесал висок закопченной рукой, и взялся за новую заготовку. - Я пойду, - пыхтение мехов заглушило шепот. Горячий металл откованного лезвия обвил руку, лег клинком в ладонь. Лента тревожно трещала в ухо пламенем. … Он потом кое-как приделает рукоять к лезвию – потом, в промежутках между трансом и бессознательным состоянием. Горящая лента оплела его сны и его беспамятство, скалясь клыками из-под незрячей маски, сковала змеящимися языками пламени. Сикигами понимал – телу, способному принять его, жить оставалось всего ничего. Заключенный в раскаленной заготовке для меча, он бы погиб, попав в кадку с водой. Сикигами, не воплощенный магом – слабое и весьма уязвимое существо. Особенно, если этот сикигами и сам по себе не слишком-то силен, поскольку появился на свет не столь уж давно. Вода сулила ему неминуемую смерть, но… Произошло непредвиденное – чахоточный ученик кузнеца случайно поймал летящее лезвие. И в единое мгновение случилось две вещи. От столкновения зачатков реяцу ученика и сил Сикигами, последний вырвался на свободу. Духовный импульс-резонанс призвал духовный меч. В то, что, по сути, мечом еще не являлось! В заготовку!.. И новорожденный меч защитил своего Мастера. Пламя раскаляет металл, расплавляет. Но сталь, подобную воде, всего лишь сделает сильнее. И пляшет, пляшет по покрытой рябью поверхности, бессильное что-либо сделать – так же, как и сама сталь. Словно охота за солнечным зайчиком. «Я бессилен пред тобой, дух, - журчал металл, - но и ты ничем не можешь навредить мне. И моему Мастеру!» «Я заберу его тело!» «Сперва ты сразишься с его душой. А это значит, что твой противник – я!..» … В воспаленных глазах блеснули грани обломанного лезвия вакидзаси. «Некуда больше деваться?» В ответ – сердитый треск пламени. «Ты слаб, если находишься в такой форме?» Сгусток огня капризно выстрелил искрами. - Вот, - юноша поднес к глазам отчищенное ото ржи лезвие короткого меча, - я перекую его заново. Теперь тебе есть куда идти, только подожди немного. Дух огня был в отчаянии – подходящих тел поблизости не наблюдалось, доходяга не впускал его, да к тому же этот меч!.. И сейчас… он предлагает ему, Сикигами огня, служить? - Я ничего не смыслю в искусстве Оммё-До, - человек чуть приподнял уголки рта, и дух огня ощутил непонятное тепло. – Ты расскажешь мне? Огненный шарик гневно ощетинился искрами во все стороны, словно еж. - Тебе ведь некуда идти, - худую мозолистую ладонь покрывает слабое свечение духовной силы. – Так ты погибнешь. Поможем друг другу, идет? Сгусток пламени чуть померк. - Твоя сила будет забирать мою жизнь? – неожиданно человек легко расхохотался. – Ты мог бы не говорить об этом, почему сказал? Короткий выстрел искрами. - Духи не умеют лгать?.. – человек удивленно поднял брови. – Духи не лгут?.. Верно, ты же не оборотень… - Надо найти кузницу, где я смог бы починить для тебя этот вакидзаси. Пока побудь в обломке, - юноша поднялся на подкашивающихся ногах. – Я ведь смогу тебя призвать? - Отдать часть жизненной силы? Но я и так слаб… Огонь напряженно будто бы подобрался, ожидая ответа. - Хорошо. Пусть будет, как ты говоришь. Я стану сильнее, если это нужно, - он усмехнулся. – Ты тоже станешь сильнее? Что значит «кто кого»?.. Да тебе идти некуда – так что я тебя! Зачем мне нужен учитель? Разве ты не можешь научить меня управлять собой? Э-эй, сумасшедший огонек, ты чего?.. Я шучу… Договор? Это после… «Я долго тренировался, отдавая свою жизнь по капле за каждое мгновение. Немало лет минуло… И все ради чего?» «Я хотел защищать. И защитить». Огненная стена встает позади, раскрываясь, словно крылья… Рыжие, багровые, белые, желтые, и сине-сизые огненные сполохи, слившиеся перед глазами в единое неистовое месиво, высвобожденное, ревущее. Фигурка Призывающего на его фоне – крохотная, будто бы вырезанная из сгоревшей бумаги. Кажется, тронешь чуть – и рассыплется белыми лоскутьями пепла, и исчезнет – не успеешь взглядом проследить. Стальною синевой ложится на огненную стену обнаженный меч. А за спиной - чернеют тьмой провалы глазниц белой фарфоровой маски, и с тихим шуршанием медленно движутся по спирали бумажные ленты, обвивающие человекоподобное пылающее тело. И тускло мерцающий скол открывает длинные клыки, что, как и лезвие, блещут стальной холодной синевой. Меленькие значки на лентах похожи на муравьев, которые словно куда-то убегают с бумаги. Как букашки – от огня. Когда символов не станет вовсе, Сикигами вырвется на свободу. Зияющая пасть каменоломен, кажется, тяжело дышит холодным сквозняком. Но поток воздуха только на пользу огню. Губы продолжают шевелиться, шепча последние заклинания. Тварь под маской медленно запрокидывает уродливую голову в небо, наполненное дымом и искрами. - Слияние!.. – выдохнув, лейтенант упал на одно колено. Рев пламени слился с торжествующим ревом демона. Поднявшись, фукутайчо шагнул вперед. Под ногой хрустнула бумага, опавшая с лезвия вакидзаси, а сикигами огня за спиной качнулся вслед ему. - Сэцунами-но-Тэцу-но-Хи! («Стальное пламя режущей волны») Косодэ на плечах лейтенанта разлетелось обугленными лохмотьями, и на какой-то миг его скрыл рвущийся ввысь столб пламени, сквозь который холодной синевой блеснуло лезвие. Полыхающие полосы желтоватой бумаги трепетали, устремляясь в небо, но не сгорали. Рычание вместо ответа, и короткий клинок в левой руке лейтенанта вспыхнул светло-желтой каймой огня. Улыбка тронула губы, когда вакидзаси медленно заскользил по лезвию катаны языками пламени. Два огненных меча – против двоих противников. … Тучи над скалами чуть дрогнули, встревоженные порывом ветра. Недовольно кивнул чашечкой невзрачный цветок, и прозрачная капля росы сорвалась вниз, в ущелье. Затрепетала – и испарилась, чуть только ее коснулась волна жара, поднимавшаяся вверх. Бледный солнечный луч, скользнувший из-за облаков по черным камням, потерялся в пелене пламени. Свободный сикигами ветра несся дальше, а порабощенный его огненный собрат бессильно ревел внизу. Как сквозь туман – удар за ударом, и кажется, что движения замедленны, хотя это не так. Реяцу и своя, и занпакто, и сикигами так слились, так уплотнились, что даже сознание кажется разделенным на несколько частей. На уровне рефлексов – блокировки, и на одних лишь инстинктах – атаки. Ярость улеглась, притихла, словно угли, накрывшиеся пеплом, и место ее заняла напряженная концентрация. Сдержанней. Спокойней. Не позволяя гневу вновь выплеснуться в сознание. Не поддаваясь на уловки, не теряя самообладания, нужно как можно быстрее обезвредить этих двоих, пока еще осталась реяцу. Черное на черном – тела поверженных товарищей - плохо различимы, а тем более сейчас, сквозь поплывший воздух. Благо, у него хватило ума отойти подальше в самом начале боя. Надо поторапливаться, ибо он теперь – их единственная надежда. Игра стала опасней, но это все-таки еще игра. Детям нравится. Огонь, не отраженный огонь сикигами, а внутреннее пламя загорается в маленьких черных глазах. Есть разница – убивать того, кто заведомо тебя слабее, или сразиться с действительно сильным противником. Приятное чувство. Ниндзято вычертили в воздухе цепь причудливых символов, в которых даже лейтенант с трудом признал боевое заклятие Кидо. Знаки «атака» и «сила», как их принято располагать в заклинаниях подобного рода, мало того, что изменены фактически до неузнаваемости, так еще и нарушен порядок – откуда-то здесь появился символ «человек», предполагающий… «Самоуничтожение?!!» - пронзила мысль. Маленькие руки мелькают быстро-быстро. Руки детей, привыкших убивать. Детей, не думающих, зачем убивают. Руки живого оружия в руках людей. Ближний бой делается опасным – огненные клинки не только с легкостью отбивают даже самые быстрые их атаки, но еще и способны причинить немалый урон. Плеть раскаленного металла, играючи перехлестнув через лезвие ниндзято, оставила уродливую черную полосу на тонком предплечье. Но ребенок не обратил на ожог никакого внимания. Есть задание. Есть тот, кто мешает его выполнить. Люди становятся сильнее ради кого-то. В этом слабость их. Бледно-фиолетовая реяцу детей кажется черной, столь велико напряжение. Белые одежды покрыты кровью и копотью, а глаза блестят все так же. Непонимание. Серьезность. И удовольствие. Иероглифы искаженного заклятия закружились вихрем, ветер поднял с земли клочья сажи. Сквозь черно-белый смерч вспыхнула синева ниндзято. Один из мальчишек подобрался, и, как-то боком, коротко переступая, двинулся на лейтенанта. Лицо его в тот момент было словно маска сикигами – белое пятно с черными провалами глазниц. Чуть вспыхнул за его спиной смерч, когда второй мальчишка усилил концентрацию духовной силы. «Не самоуничтожение?» - фукутайчо уже понял, что ошибся в своих предположениях. «Что это может быть за атака?..» Нет времени на раздумья – все меньше и меньше черных букашек-иероглифов на горящей бумаге, все тяжелее сдерживать сикигами. Есть предел у сил человеческих, и меньше он, нежели предел сил демона. И когда настанет миг предела, то даже искренне преданный своему Мастеру занпакто ничем не сможет помочь. Сикигами не ненавидит своего Призывающего – он всего лишь желает свободы. Хирата выставил перед собой скрещенные клинки. Пламя полыхало близко-близко, заставляя щурить обожженные глаза. Рывок вниз – и крестообразный сгусток огня мчится на врага, разбрызгивая капли раскаленного металла. Мальчишка, казалось, даже и не собирался уклоняться, но в последнее мгновение исчез в прыжке сюнпо, и атака ослепительной вспышкой врезалась в бешено вращающийся смерч. Ударная волна накрыла ущелье, частично втянулась в пасть Гарганты, и окончательно разрушила вход в каменоломни. Фукутайчо рухнул на одно колено, заслоняясь рукой – но сквозь мешанину пыли и пепла он видел тускло мерцающий сгусток вражеской духовной силы. Мальчишка все еще жив, но атака лейтенанта все равно достигла цели – разнесла их заклинание. Где второй? Раскаленная полоса занпакто понеслась за спину, встретив вражеский ниндзято в каком-то волоске от шеи Мастера. Неподвижные, похожие на две отполированные застежки из черного агата, глаза ребенка смотрели на него в упор, и лик-маска оставался неизменным. Из широких рукавов косодэ в лицо лейтенанту понесся вихрь сюрикенов, которые едва-едва успела отбить левая рука. Коротким движением мальчишка развернул ниндзято рукоятью к противнику. Щелчок – оковка отлетела в сторону, и в Хирату ринулся поток отравленных игл, доселе скрытых в рукояти. Шум пламени – и эта атака отбита. «Слишком слабо. Но зачем?» Зачем мальчишка бросился в ближний бой? Не мстить же за напарника?.. Сикигами позади предупреждающе взревел, и Томохиро, проклиная себя, рванулся в сюнпо на то место, где еще мгновение назад в истаивающих отблесках смерча скорчился на черных камнях второй «школьник»… … Раскаленную сталь, врезавшуюся в смерч, захватило воздушными потоками, и отвлеченный внезапной атакой мальчишки Хирата не успел «отозвать» ее назад. А растерзанный вихрь поглотил ее, смешал со светящимися искаженными иероглифами, сделав послушной. - Ито-но-Тэцу. (Железная Нить) Тончайшие нити металла, не подвластного более воле лейтенанта, ведомые лишь жестами маленьких пальцев, устремились к поверженным шинигами, что от колебаний потоков духовной силы все еще не пришли в себя. К тем, кто остался в живых. К тем, ради которых Хирата Томохиро использовал свой единственный козырь. К тем, кого он хотел защитить, к тем, кто сделал его слабым. Поток огня мчится к сверкающим нитям, ловящим его красные отблески, словно уже орошенные кровью, но тщетно! – не расплавить, не уничтожить. Пелена неразличимых символов отторгает пламя, и оно бессильно срывается вниз… Чуть прикрыв глаза, маленький убийца плавно ведет пальцами, и нити обвиваются вокруг шей и конечностей поверженных шинигами, не стягивая – пока лишь приподнимая. Бессильно запрокинутые головы, закатившиеся глаза, перепачканные сажей и кровью лица… безвольные марионетки, повисшие на нитях кукловода. - Дьявол вас забери!!! – бесполезны твои проклятия, человек, как бесполезно и твое пламя. Ты не можешь причинить вреда своему же мечу, часть которого заклятием мы заставили служить себе. Ты рвешься в бой, чтобы защитить своих подчиненных, и устремляешь все силы для того, чтобы их спасти, и даже не думаешь о том, что своим пламенем ты никого не спасешь… Острая боль под коленом – сухожилие перебито широким лезвием метательного ножа, и кровь обильно хлещет из разорванного сосуда. Проклятье!.. Он рухнул на одно колено, и, покачнувшись, чуть было не напоролся на свой же полыхающий меч. И поднял глаза на своих врагов. Мальчишки. Обычные дети. Один – чуть поодаль, и за ним висят на невидимых нитях полумертвые бойцы. Кажется, что какая-то неведомая сила оторвала их от земли, и теперь неторопливо вертит в воздухе. И только над раскрытыми в небо ладошками – маленькие сгустки светлой духовной силы. А второй – в десятке шагов от него, смотрит, чуть наклонив голову. С интересом смотрит, чуть сдвинув опаленные малость бровки. Теперь ты понимаешь, человек, что тебе не тягаться с нами? Может, маленький убийца и вовсе не думает так. Но в черных глазах-пуговицах лейтенант видит именно это. Непонимание и удивление потому, что такой вот жалкий червь еще существует. Сознание будто надломилось, и изнутри ожгло живым огнем. Раненная нога остро запульсировала. Он чуть скосил глаза – так и есть, символы с горящей бумаги почти исчезли. Ни разу прежде ему не приходилось использовать силу сикигами столь долго, и столь мощно. И к тому же… Камень Сэйки. Его аура все еще осталась в каменоломнях, ограничивая и исподволь поглощая духовную силу. Развязка близка… Ксо-о… Конец? … В твоей природе это – желать быть свободным, пламя. И то, что сейчас ты рвешь остатки связи между нами, прямое и лучшее тому доказательство. Демон огня, родившийся в захудалой кузнице, и подчиненный человеком сразу же после появления на свет. Пусть жизнь в Обществе Душ столь длинна, что кажется вечной, но… Сколько же десятилетий потребовалось для того, чтобы научиться управлять тобой, дух огня, сколько жизненных сил… Чахотку залечили вскоре по вступлению в Готэй, но ты продолжал вытягивать жизнь из Призывающего. Год превращался в добрый десяток, а то и больше лет. Оба становились сильнее, но тело человеческое осталось таким же хрупким. Это твое право – желать свободы. Прости, Дух огня, я слишком долго владел тобой. И вот теперь, когда столь близко завершение… .«Я не собираюсь тебя отпускать» - Если надо – ты погибнешь здесь, со мной! – эхом ударился о камни сорванный голос. Не выпуская рукояти занпакто, схватить шуршащую над ухом бумагу, рвануть горящие ленты, не обращая внимания на обожженную руку – и швырнуть вперед! И – удар снизу мечом плашмя, так, чтобы огонь от вакидзаси всколыхнулся бешеными языками, поглощая желтую, чуть прозрачную бумагу, на краях которой все еще каким-то чудом держатся символы… - Кадзи-но-Ками!..(«Бумажный Пожар») … Бумажные змеи взвились с шипением и ревом, воспламеняя все вокруг. Маска сикигами треснула, и он бешено взвыл, ощерив в дымное небо клыкастую пасть. Сэцунами, вернувшийся в обычную форму, тусклой серой железкой блестел меж камней, изредка ловя лезвием всполохи пламени – так мертвые глаза ловят свет. Со скоростью огонька, бегущего по промасленной бумаге, ленты оказались подле маленького кукловода, который уже натянул мерцающие нити резким рывком. Это страшно – пламя в глаза. Это жутко, когда горящая бумага оплетает твое тело будто коконом, когда горят волосы, одежда, кожа… И никакая духовная сила, защита или техника не могут совладать с этой волей, с этим стремлением, вложенным в финальную атаку… Тела шинигами попадали на землю с глухим стуком. Скованный горящей бумагой мальчик умер так же молча, как и жил.