Слишком далекое прошлое

Трещат, догорая, бумажные ленты. Покрытое копотью тело лежащего ничком лейтенанта припорошило пеплом, что гоняет по камням ветер из Гарганты. Кровь запеклась черной, чуть поблескивающей лужей, по которой скользнул неяркий солнечный луч. - Фукутайчо… - растерянный шепот, и слабая рука осторожным движением смахивает пепел с холодного плеча. – Что же произошло?.. Духовного давления больше нет, и оставшиеся в живых со стонами приходят в себя. Под ногой хрустнуло. - О Будда-Амида!.. Обугленные косточки рассыпались в пыль, а маленький черный череп, покрытый серыми лохмотьями сгоревшей бумаги, бессильно блеснул оскалом пронзительно белых мелких зубов. И тоненький стон раздался неподалеку. Лейтенант открыл глаза. - Второй остался жив, - голоса не слышно. С трудом развернул голову, и застонал, когда руки подчиненных осторожно перевернули его на спину. «Вот так… как-то», - он поднес к глазам изъеденный огнем бархатно-черный обломок вакидзаси. Сгоревшее дотла лезвие, малейшее дуновение – и распадется прахом. - Вот ножны, Хирата-фукутайчо, - живой голос. Это хорошо. Пальцы машинально обхватили лакированное дерево, и вакидзаси таким же автоматическим движением лег в ножны. «Вот и все, дух… Огня». Ножны скользнули за обожженный пояс. - Фукутайчо! Не вставайте!.. Хирата-фукутайчо!.. – не обращая внимания на протесты подчиненных, он поднялся. Заскорузлая от крови штанина хакама вновь пошла теплой волной крови из открывшейся раны. И пускай… Взгляд выхватил из черноты камней белый оскал. Череп накрыло обрывками бумаги таким образом, что это выглядело как улыбка. «Хоть после смерти…» В черных глазах, похожих на агатовые застежки, стояли слезы. «Бумажный Пожар» не смог его убить, но ожоги, покрывавшее тело мальчика, были поистине ужасными. Если оказать ему помощь, да поскорее, он выживет… правда, страшные шрамы останутся навсегда. Фукутайчо наклонился над ребенком, опустившись на здоровое колено. Раненую ногу он кое-как вытянул перед собой. В закопченной ладони холодком засветилась реяцу. «У меня еще остались силы… - отстраненно размышлял Хирата, пока его рука водила над телом мальчишки, успокаивая адскую боль, - откуда?.. Я ведь достиг своего предела… И выжал из сикигами все, на что тот был способен. Удивительно… Но мой предел… оказался дальше, чем его». - За… чем… - кровь, черная, как влажные агатовые глаза, показалась в уголке рта мальчика. – Я… ведь… уже… - Я тоже умру, малыш, - фукутайчо сморщился от ноющей боли в ноге. Слава ками, кровь остановилась, не без помощи лечебной магии, впрочем. - Ты не виноват, - он улыбнулся сквозь боль, отводя с обожженного лба ребенка жесткие, скрутившиеся от огня волосы. Две блестящие дорожки побежали по вискам. - Ты не виноват, маленький. Это все взрослые, - лейтенант судорожно вздохнул. На лоб мальчика упали теплые капли. - Это взрослые лишили вас всего. Воли. Счастья. Солнца. Детства. А теперь… и жизни. Прости нас. - Я не понимаю… - тихий голосок, будто бы говорят камни. – Больно… Почему… больно?.. Я уже… мертв, я не могу умереть…Так… неправильно, - личико исказилось, - нам говорили… - Вам говорили, что вы уже мертвы, - он стиснул зубы. – И это – неправда. Мертвым не больно. И они… не хотят жить. - А я… хочу!.. – солнце сверкнуло в наполненных слезами глазах. Потрескавшиеся черные губы чуть тронула улыбка. – Жить… можно, да?.. - Из вас хотели делать оружие, из живых людей... Бесполезно, с самого начала… - лейтенант смотрел куда-то перед собой, а ладонь продолжала гладить лоб мальчика, - потому что невозможно. – Ведь вы – дети. В том ваша слабость – податливы… послушны. И сила – пытливы и непредсказуемы. Это все взрослые, взрослые… Придумали себе войну и власть, и сражаются руками детей. Кто услышит детский крик?.. Никто… следы заметает холодным пеплом… Когда шинигами подошли к своему лейтенанту, то он все так же шептал что-то, но совершенно неразборчиво. В левой его руке застыл сгусток духовной силы, а правая ладонь гладила лоб мертвого ребенка. Когда его попытались поднять, последним движением он закрыл черные глаза, в которых уже высохли слезы, и теперь только отражалось солнце. … - Тебе выносят смертный приговор, - тень качнулась на белой стене. Он слабо кивнул. - Я знаю. - Я все-таки постараюсь сделать что-нибудь для тебя, учитель, - капитан резко развернулся на пятках и зашагал прочь. Короткий возглас остановил его. - Капитан… - Да, учитель? – высокий силуэт перекрыл полосатую тень клетки на полу. - Не зови меня так больше, - улыбка прячется в морщинах. Ками-сама, он так постарел за этот месяц судебного разбирательства!.. Убийство двоих элитных бойцов. Кто бы мог подумать, что какой-то лейтенантишко способен на подобное! Ему вменили все, что только можно – от использования запретных техник до подрывания престижа власти. А он молчал. Невидяще таращился перед собой, и молчал. А если и заговаривал, то лишь «Я не помню», слышалось из его уст. Свидетелей в его пользу не было. И защищать его тоже никто не собирался, не находилось отважных. … - Что произошло на входе в каменоломни? – раз за разом этот вопрос, и препарат жгучей волной разливается по телу, и хочется вывернуться наизнанку от боли страшного чувства стыда и унижения. В стенах Школы и не такие вещества умеют делать. - Не помню-у-у-у!.. – животный рев, в котором не осталось и капли чего-то человеческого… - Очевидно, что он и действительно ничего не помнит, - глубокомысленно говорят эти люди, блестя круглыми стеклянными глазами. – Но продолжайте процедуру – нам необходимо его признание. Выбейте его, любыми методами. Проблески сознания случались все реже. Вот как сейчас, к примеру, ночью, в камере. Луна снаружи, свет через зарешеченное окно. Тень от решетки скрещивается с тенью от клетки. Колодка тянет руки. Снаружи храпит страж. - Хорошо, не буду, - капитан прячет глаза. Мальчишка еще, а… Зачем-то прислонился спиной к решетке. - Тебя считают героем, - он вздрогнул от этих слов. - Нас подслушивают, - неуверенно промямлил лейтенант. - Плевать, - капитан раздраженно поправил ткань вокруг шеи. – Весь Готэй гудит. Ты… - он обернулся, - тот, кто доказал, что мы стоим чего-то. - Что… я доказал? – по лицу блуждает бессмысленная улыбка. – Я? Нет… я ничего… кто?... О чем ты говоришь?.. - Героем, слышишь! – капитан вцепился в прутья решетки, отчего те затрещали. – Ты – герой Тринадцати Отрядов, доказавший этим зарвавшимся типам из «Гакуэн», что с нами нужно считаться!.. Что мы – не пыль под их ногами, нужная только для церемониалов и грязной работы!.. - Капитан, что вы делаете! Вам запрещено здесь находиться! Уходите!.. – его хватают, заламывают руки, и уволакивают куда-то прочь, но звучный молодой голос последним криком взрывает сонную обитель тюрьмы: - Клянусь именем Кучики, я вытащу тебя отсюда! Слышишь, Хирата-сенсей!?.. … И вытащил. Каким путем – неведомо – но доказал, вынудил и Совет Сорока Шести, и «Гакуэн» признать, что «противоречащие закону действия лейтенанта Шестого Отряда Готэй-13 Хираты Томохиро были обусловлены тем, что он выполнял приказ, отданный ему капитаном – защищать жизни вверенных ему людей». - Это не только моя заслуга. Поднялись все отряды, - улыбка играет на тонком, аристократическом лице, а темные, серо-стальные глаза искрятся радостью. – Тебе сохранят жизнь. Невидящий, безразличный взгляд, седые волосы закрывают лицо. Он словно не слышит. - Но, - радость в глазах капитана чуть померкла, - ты… тебя… - Мне запечатают духовную силу, уничтожат занпакто, и изгонят из Сейрейтея?.. – тусклый, безжизненный голос. - Д-да, но откуда… - Я ведь служил судебным исполнителем, до того как стал учить тебя фехтованию, Осаму, - Томохиро тяжело поднялся с деревянной скамьи. В камере темно, лунный свет вновь падает на пол сквозь зарешеченное окно. Битва за его существование длилась месяц. - Ты многое потерял, наверное, - без тени улыбки. - Возможно, меня лишат звания, или казнят, когда все уляжется. Я предчувствую что-то подобное, - он весело рассмеялся. – Но у меня есть я. Помнишь, как ты учил?.. - Помню. Конечно, помню. … - У меня есть желание, - руки за спиной в колодке, сверху бьет нестерпимо яркий солнечный свет. Лиц людей, сидящих на трибунах, не видно в этом мареве. Поднимается гул. - Не ломайте мой меч!.. – надтреснутый старческий голос с надрывом перекрывает его. – Я… сам. Его сломаю. Ошарашенные лица, которых он не видит, белое от ужаса лицо ученика у двери, - ничего сынок, так надо. Сэцунами. Ножны для него он заказал как-то у бродячего мастера. Горький был пьяница, что и говорить, да за работу взял у тогда еще нищего рядового всего-то пару бутылок саке. А сделал-то на славу. И подправил заодно оплетку у рукояти, перемотал ее кожей ската – мягкой и не скользкой. И… еще… что-то сделал, еще раз он это делал, такие же… ножны, оплетка… Сэцунами. Знакомый до последней линии на лезвии. Собственноручно выкованный. И этими же руками ему предстоит быть уничтоженным. - Растекайся, Сэцунами! – и толпа на трибунах шарахнулась, стража схватилась за оружие – виданное ли дело, активировать шикай в зале Совета?.. Жидкий металл зарябил, вытягиваясь примерно в высоту роста своего Мастера, задвигался… и принял форму человека. В таких же лохмотьях, с такими же растрепанными серо-стальными волосами. Даже морщины на блестящем металлическом лице – такие же, как у Хираты. «Отражение…» - он взял меч за металлическую руку. Странно, она не казалась холодной – подвижный металл создавал ощущение живого тепла. «Пора прощаться». «А где огонь, спрашиваешь? Как это где?.. В кузнице, в которой я тебя отковал. Там он и остался… Сэцунами…Мне кажется, что я что-то забыл. Или кого-то но, без него как-то… пусто, что ли». «Мне ответит мой второй меч?» Тишина в зале, которую не смеет нарушить даже чье-нибудь слишком громкое дыхание. «Ты готов?» - Д-дх-ха-а-а-а-а… - словно холодный разряд молнии пробежал по нервам собравшихся при этом звуке. Будто бы меч, медленно вынимаемый из ножен. - Я отпускаю тебя. Прощай, Сэцунами! – четко и твердо выговорил Хирата. Звякнули об пол две половинки меча, и вслед за звоном послышался глухой удар падающего тела. «… Я потерял все. Сейрейтей выбросил меня, словно инородное тело, взяв смертельную клятву – молчать о прецеденте. А о чем молчать-то, если я не помню ни-че-го-шень-ки?.. Сэцунами говорил об огне. В ножнах моего вакидзаси – сожженное лезвие, зачем-то обмотанное желтыми лентами бумаги с какими-то непонятными символами на них. А обломки клинка моего мертвого занпакто лежат в заплечном мешке. Мне вернули их. Все равно моя духовная сила больше не возвратится никогда – так же, как и мой духовный меч. Спину меж лопаток жжет печать. Словно те ожоги… снова огонь. Все равно – ничего не помню. Осаму-кун говорил о том, что я «герой». Может, я и вправду хотел как-то доказать, что Готэй стоит чего-то… жаль, что пришлось доказать это смертью двоих детей. И, хоть снова отправьте меня в пыточный подвал, но я не помню, как это сделал!.. Странно, но отчетливо помню, о чем говорил тогда, с этим мальчишкой, который умер у меня на руках. Не знаю, возможно, об этом даже не станет известно в «Гакуэн», и прочие дети никогда не узнают об умершем собрате, который захотел жить за несколько минут до смерти. Солнце… Да, тогда светило солнце. Дети захотят жить. А Гоэтй – поднимет головы. Может, ради этого и стоило жить?..» Оборванный старик, загребая хромой ногой дорожную пыль, медленно ковылял прочь от белых стен. «Ни о чем не жалей, пока у тебя есть ты. Пока ты жив – ты можешь что-то изменить. Осаму-кун – я выполнил свое предназначение. Теперь твоя очередь – держись, мой ученик. И... ни о чем не жалей, пока жив. Все можно исправить, и со всем справиться. Не жалей. Никогда».