Слишком далекое прошлое

Серый день постепенно перетекал в сумерки, небо угрожающе затянули тучи, готовые пролиться дождем. Ветви старой акации неподвижно повисли в безветренной духоте. Дождь коротко закапал на посеревшее от времени дерево террасы. Листья деревьев слабо закивали под ударами капель, зашелестел гравий. Небо окончательно потемнело, словно надвинувшись на землю. - Вот незадача, - усмехнулся Хирата, глядя на тонкую струйку воды, сочащуюся из прорехи в крыше прямо на пол. – Надо бы заделать… Тэнкай-кун! – громко позвал он. – Иди-ка сюда!.. Шум дождя усилился, струйка превратилась в ручеек, расползаясь по полу лужицей, а старику никто не ответил. - Опять гуляет где-то, - кряхтя, и шаркая ногами, Томохиро поковылял наружу, прихватив с собой кусок старой доски. Босые ноги оскальзывались на мокрой черепице, дождь заливал глаза, мешая видеть в и без того сгустившихся сумерках. Кое-как вскарабкавшись на крышу, старик принялся прилаживать доску на место прорехи. - Ну, хотя бы так, - он близоруко прищурился, всматриваясь в результат своих трудов. Дыра была закрыта полностью, но вода все равно понемножку просачивалась, забегая под край доски. - Придется еще, - старик пятерней отвел назад растрепавшиеся волосы, покрепче ухватился за конек крыши, и потянулся к доске. Ветхая черепичина предательски хрустнула под пяткой, и Томохиро, не удержав равновесия, кубарем скатился вниз. - Вот же черт, - простонал он, выплевывая попавшую в рот грязь. Правое плечо ныло немилосердно, и, падая, он умудрился ободрать об сколы черепицы бока. Да и правое бедро нехорошо стрельнуло, когда он попытался шевельнуть ногой. - Да чтоб тебя! – раздался над головой звонкий выкрик, и тут же его затылок окатило холодной грязной жижей. – Опять нажрался, хрен старый! Кое-как повернув задеревеневшую шею, старик увидал тонкие мальчишечьи ноги, что были заляпаны грязью до самых коленок, ободранных и исцарапанных. - У-у-у-у, чтоб тебя! – Тэнкай в сердцах топнул по луже. Брызги осели на лице старого учителя. - Сынок, помоги-ка… - мелко дрожащая рука потянулась к мальчишке, и Тэнкай, брезгливо морщась, все-таки наклонился к старику. - Чего тебе?.. Ой! – узловатые пальцы вцепились в плечо, мальчишка покачнулся и шлепнулся в лужу, не удержав равновесия. Хирата с трудом приподнялся, становясь на одно колено, и по-прежнему приволакивая правую ногу. - Дед, мне больно, пусти, - мальчишка пытался вывернуться. – Де-ед! Пусти меня!.. Опираясь на плечо мальчишки, Хирата с грехом пополам смог встать на ноги. - Дед, а ты вроде не пьяный, - растерянно протянул Тэнкай, почесав мокрую щеку, глядя на учителя снизу вверх. – Ты упал? - Крышу неудачно подлатал, - кривясь от боли, усмехнулся старик, - то есть подлатал-то более или менее, да вот умудрился сверзиться… - Старый, а мозгов как у младенца, дед! – мальчишка возмущенно засопел. – А меня дождаться нельзя было, что ли? Сдохнешь с тобой, ксо-о! – мальчуган почти взвалил худосочного старика себе на плечи, и мелкими шажками двигался к дверям, стараясь не поскользнуться. - Я и сам дойду, Тэнкай-кун, - протестовал Томохиро, но мальчишка лишь упрямо пыхтел. - Заткнись, я тебя доволоку, - и доволок-таки. Скинув на пороге, как мешок. Хирата невольно охнул, неудачно опершись на ушибленное бедро. - Будешь знать, как по крышам лазать, - Тэнкай метнул на него насупленный взгляд. – Без меня, - и шустро вылетел наружу. Вернулся он уже с большим чаном в руках, в котором плескалась дождевая вода. - Да ну к чертям, дрова отсырели, - негромко ругался он себе под нос, щипая лучину для очага. Томохиро, морщась от боли, стянул с себя промокшее, грязное и изодранное косодэ. - Я и холодной водой обой… - начал было он, но замолчал, встретившись взглядом с темно-серыми глазенками, горящими словно два уголька. - Не обойдешься, - и, встав на четвереньки, Тэнкай принялся раздувать огонь. Вскоре стены домика осветились изнутри ярким потрескивающим пламенем. Над отсыревшим полом поднимался легкий парок, вода в чане медленно согревалась, а Тэнкай сновал туда-сюда, то на улицу, то обратно в домик, все с новыми и новыми охапками дров. Крепкий запах сохнущей одежды вперемешку с запахом мокрого дерева стоял в воздухе. - Дай я промою ссадины, - шмыгнув носом, мальчишка смочил тряпицу в теплой воде, - повернись спиной. Томохиро неуклюже заерзал, поворачиваясь. - Ой, - послышался голос мальчика, - это… то самое? Холодные капли с остывшей тряпицы стекают по голой спине. - Да, это то, чем однажды запечатали мою духовную силу, - он грустно усмехнулся. – Навсегда. - А такие печати… - мальчик несмело коснулся замысловатой черных линий, - их нельзя снять? Совсем-совсем нельзя? - Только в течение нескольких дней после запечатывания. Самостоятельно точно нельзя, ведь чем больше используешь реяцу, тем быстрее печать вступает в полную силу. Да и как правило, после наложения те же несколько дней лежишь в беспамятстве. - А ты лежал, да? – мальчишка быстро и осторожно промывал распухшие ссадины на костлявой спине. - Не помню, - старик повел плечами. – Уже многое позабыл. - Может, еще вспомнишь, - уверенно отозвался Тэнкай. – Все, готово, - он плюхнулся на живот, протянувшись к огню, спихнув в яму очага лежащую на краю дровину. - Дед, расскажи чего-нибудь, - протянул мальчик, щурясь на огонь. – Пожа-а-алста… - он подпер подбородок руками. - Чего тебе рассказать? - Про меч, - Тэнкай мигом обернулся, широко улыбаясь. – Про твой меч, - и умильно наклонил голову набок, словно щенок. Хирата расхохотался. - Ах ты хитрец, - и мальчишка тоже засмеялся. – Нет, про меч не расскажу. И не проси. Лучше я расскажу тебе историю про троих друзей. Кстати, они были примерно твоего возраста… - А какие они были? – Тэнкай свернулся клубком, искоса блестя глазом на старика. – Они умели драться, да? - Не-ет, - старик снова расхохотался, - драться как ты или я они не умели. Так, немножко. Ну, так слушай. Двое друзей были из простых крестьян, а третий родился в богатой семье. Но они были ближе, чем братья, ибо встретились они в беде, и не выжили бы, если б друг другу не помогали. - Богатый неженкой, наверное, был, - заметил Тэнкай. Томохиро кивнул. - Ну, он был и самым младшим из них, ему было всего семь лет… - Они живые были, да? - Правильно говорить надо «жили в мире живых»… Итак, жили-были на свете три мальчика, которые значили друг для друга больше, чем братья… Дрова в очаге уже прогорели, и теперь только рдеющие угли бросали красноватые отсветы на стены. Снаружи шелестел дождь, а в домике было тепло и уютно. Разомлевший от тепла Тэнкай сонно, но довольно жмурился, слушая неторопливый рассказ старика… Незаметно подтянул к себе валяющееся неподалеку одеяло, и завернулся в него. Было похоже на то, что он засыпает, и Хирата чуть понизил голос, продолжая рассказывать о приключениях троих мальчишек, что были друг другу ближе, чем братья… … - И Ветер Судьбы вручил названным братьям символы их пути. В руках Старшего оказалась кисть и тушечница, Средний получил доску для игры в сёги с красивыми шашками. А Младшему Ветер вручил тяжелый меч в богатых ножнах. - Дурь какая, - послышалось фырканье из недр одеяла, - Старший – крестьянин, он неграмотный. - Верно, - подтвердил старик. – А Средний терпеть не мог долгого сидения на одном месте. А ручонки Младшего едва-едва могли удержать тот меч. Но братья не посмели возразить могучему духу, и смиренно приняли его дары… Тэнкай не спал, из-под полуопущенных век внимательно наблюдая за стариком. Жар очага касался его щек, но мальчишка даже не пытался отодвинуться. Только сложил особым манером безымянный и указательный пальцы рук, и слегка закусил щеку изнутри, молясь про себя неведомо кому, чтобы «так всегда было!..» Дед не притрагивался к водке и дурману уже почти две недели, и все это время Тэнкай жил как на иголках, одновременно радуясь и беспокоясь. Даже старался дома почаще бывать, чтобы не приведи ками, дед не запил или еще чего хуже. Хотя мальчик прекрасно понимал, что, если Хирата вздумает все-таки снова пуститься во все тяжкие, то он старику точно не помеха. «А сейчас хорошо», - мелькнуло в лохматой голове. В груди что-то дрогнуло, по-теплому эдак. Вот сейчас хорошо. Свернуться клубком, слушая историю, греться у очага… И не думать о том, что завтра все это может закончиться, не терзать себя ненужными грустными мыслями. Сейчас хорошо, здесь хорошо. Здесь и сейчас. Угольно-черная дождливая ночь сгущалась за окном. Из угла, ближнего к двери, тянуло сыростью и холодком, и Тэнкай, уже засыпая, поджал по себя босые пятки. Устроив голову на сгибе локтя, и подложив кулак под щеку, мальчишка задремал. Слабые-слабые отсветы почти прогоревшего очага еще держались на металлической оковке ножен мечей Томохиро, все еще продолжающего рассказывать. Масляная плошка затрещала в последний раз, и угасала, погрузив помещение в кромешную тьму. Хирата со вздохом потянулся пошевелить угли в очаге. Искры рассыпались с треском, остренькие язычки пламени заплясали над пеплом, и мгновенно угасли, отблесками оставшись в повлажневших старых глазах. Он схватил бутыль с саке – решительно, горько и безнадежно, и залпом выхлебал, не удосужившись ни подогреть его, ни даже налить в сакадзуки. Быстро затянулся, выдыхая терпко пахнущий дым, не переводя дыхания, не отрывая взгляда от угасающего очага. Такое же пламя, такие же огненные глаза. Саке щипало язык, расходясь по телу слегка тошнотворным – из-за вкуса, - но приятным ощущением. Сидишь неподвижно, словно превращаясь в неподвижную статую, а внутри, в душе, понемногу словно бы расползается широченная улыбка. Голова пустая, звонкая, как котел, мысли покидают ее вместе с приятной дрожью, что иногда пробегает по телу. А дым обволакивает, делая ощущения и окружающий мир одновременно и приглушеннее и острее. Будто бы смотришь на солнечное морское дно сквозь толщу воды – краски яркие до невозможности, но разглядеть все в точности не можешь. И блаженство мягко расправляет твои плечи, заставляя запрокинуть голову, и расхохотаться, потому что не хочется, и нет сил сдерживать это странную радость, и пусть искусственное, но хоть какое-то счастье. Оно свое у каждого. Тэнкай испуганно распахнул глаза в темноту, лежа на спине. Мгновение назад ему снился Ветер Судьбы – неверная зыбкая масса в высокой остроконечной шапке, и с веером, рукоять которого оплетали вьюнки-колокольчики. Ветер смеялся вместе со звоном колокольчиков, и смех его был странным, волнующим, и страшным. Таким же страшным, как сухой, негромкий смех в темноте. Он понял все сразу. Одеяло соскользнуло на пол, босые пятки застучали по полу, в душную темноту домика ворвался дождливый ветер – мальчишка плечом высадил хлипкие седзи. Ночь хлестала холодным ливнем, словно и не лето вовсе было на дворе, и заливала глаза слезами. «Больше я не вернусь», - вслед бегущему мальчишке лаяли собаки, на собак орали их проснувшиеся хозяева, кое-где в домах загорались огни. Тропинка превратилась в просеку, петляющую по лесу, и рывком выскочила к реке – широченной, черной, загадочно шепчущейся о чем-то с дождем. Тяжело дыша, Тэнкай оперся о шершавый ствол старого ясеня, росшего на обрыве. «Лучше бы я остался там» - мысль ужалила сердце, когда вдали затихли отголоски собачьего лая. «Лучше бы я сдох на цепи. Зато сейчас бы не мучился».