Слишком далекое прошлое

Мир и жизнь, оба – светлы и безжалостны. А объятия смерти и беспамятства темны и теплы, словно материнское чрево. Хотелось спрятаться в этой тьме, и глаз не открывать, и защититься от пронзительного света, что подступал со всех сторон… Девочка подняла руку, заслоняясь, но тонкие пальцы будто бы растворились в потоке сияния, свет пробивался даже сквозь закрытые веки. И отвернуться не получалось – шея словно одеревенела. Правое плечо пронзило острой, бешено пульсирующей болью, когда девочка отчаянно дернулась, пытаясь спастись от лучей света, что, казалось, резали словно ножом. Крик застрял в пересохшем горле, а в распахнутые глаза рванулся низкий темный потолок. Рефлексы включились мгновенно – в считанные доли секунды она оценила окружающую обстановку – камень, каменные стены, снаружи ночь, но ближе к рассвету, и идет дождь; в помещении, где она находится, нет окон, и только одна дверь, возле которой… Чужой. Не свой… Дыхание перехватило, и сердце болезненно замерло, не завершив удар. Привычно потянувшись импульсам реяцу своих, она ни единого не обнаружила. Никого и ничего. Тьма и тишина теперь там, где когда-то ровно гудел серый, одинаковый, обезличенный улей. И нет больше сурового, даже на уровне подсознания довлеющего давления Учителей. Словно камень в зеркало, ударяет в сердце странная боль, и дыхание вырывается из груди с хрипящим, чуть сипловатым стоном, и горло перехватывает рыдающими спазмами. И с каждым новым выдохом что-то теплое сочится из глаз, стекая по вискам. Не боль одиночества, не боль от потери товарищей, не привязанность… Нечто глубже, проще, прочнее, что-то, что незримо связывало всех, кто служил и умирал под крышей «Гакуэн». Как чувствует себя страница, вырванная из сожженной книги, единственная уцелевшая?.. Где – теперь – смысл?.. Тот, что находился вместе с ней в этом помещении, зашевелился. Сквозь рыдания она различила шаги по каменным плитам, шелест одежды, даже уловила запах – немного ирис, металл и сырость от дождя снаружи. А потом и это сгинуло, остались только незнакомая доселе боль в сердце, и непонятная вода на висках. Чья-то рука ложится на плечо, удерживая бьющееся в плаче тело. Рука теплая и холодная одновременно. - Посмотри на меня! – и взгляд помимо воли обращается к источнику звука. Жить – без – них… - Теперь я – твой Мастер, - голос прожигает до глубины души, пригвождает к жесткому ложу, а черно-белое, линзами слез изломанное изображение прыгает, мечется перед глазами. - М-ма… стер… - тонкое, надменное лицо с горящими темными глазами, длинные волосы, схваченные тускло поблескивающим белым фарфором. Полоса шелка вокруг шеи, белый плащ поверх черного шикахушо. Рука не повиновалась ей, когда она хотела смахнуть слезы, мешающие видеть. Человек провел тепло-холодной ладонью по ее лицу, усадил на жесткой лежанке, поддерживая – девочка не могла и сидеть, падала навзничь, как тряпичная кукла. Мягко подхватил на руки, и она обессилено привалилась к нему, ухом к часто колотящемуся сердцу. Увечная рука больно врезалась костяшками в грудь – его и ее, и не убрать никак. Ладони человека слегка дрогнули. - Пора, - подхватив ее на руки поудобнее, он ногой распахнул дверь. Мерно покачивались серые стены, туда-сюда, чуть вверх – чуть вниз. Левую кисть начало неприятно покалывать – возвращалась чувствительность. Босые пятки щекотал сквозняк. Человек едва ощутимо напрягся, когда грязные детские пальцы судорожно схватились за край его черного косодэ. Факелы на стенах трещали едким чадом, и по стенам их отсветы сцепились с тенями в какой-то дикой пляске. Сквозняк стал заметнее, огонь рванулся сильнее, и глаза залило неясным светом – человек остановился в проеме высокой арки. И, не сказав ни слова, он резко опустил девочку на землю, ставя на ноги. Покачнувшись, та налетела на стену, и с усилием выпрямилась, скользнув здоровой рукой по камню, покрытому резьбой. Знакомой резьбой. Двор впереди, за проемом арки, был… их двором. Точнее, двором их тюрьмы. Символы, покрывающие стены – их защитными печатями. Знаками «Гакуэн». - Идем, - человек крепко сжал ее внезапно ставшую влажной ладонь, и повлек за собой к выходу. В предрассветном сером зеркале мостовой, залитой дождем, дрожало рябью отражение белого здания тюрьмы. Мокрая насквозь охрана спряталась в караулке у ворот, несмотря на строжайший приказ поста не покидать ни при каких обстоятельствах. Теперь нерадивые стражники так и приседали возле богатого паланкина, что стоял посреди огромного пустого двора. На занавесях тяжело покачивался намокший вышитый герб – шестиугольник с двумя тантёдзуру, запрокинувшими гибкие шеи в танце, распустившими крылья на фоне облаков, и с пятилистником сакуры посередине. Перед глазами колыхалась белая веревка, неторопливо, в такт паланкину. Расцарапанное запястье саднило под дождем, сбитые в кровь босые ноги кровоточили. Едва заметная краснота расползалась по лужам. Холода не чувствовалось, как и боли. Только намокшая коса досаждала своей тяжестью. Повернуть голову – и то было больно, ныла шея. Веревка провисла, широко качнувшись. Паланкин замер. - Отвяжите ее, - послышался мужской голос, но слуги, что опустили носилки, повиноваться отчего-то не спешили. Наоборот, отступили назад. - Отважные шинигами, - съязвил тот же голос, и занавеси паланкина раздвинулись. На залитую дождем мостовую ступила нога в белоснежных таби. По трещинам камня струилось множество мелких ручейков. Утренние сумерки утопали в летнем, но холодном дожде. Веревка теперь лежала на полу паланкина, свернувшись мокрой змеей. Если приглядеться получше, то можно было различить на ней непонятные мелкие символы. Щеки горели с холода, и глаза слегка слезились. Сидящий перед ней тяжело вздохнул, и отвернулся, глядя в небольшой просвет меж занавесей. - Они не виноваты в том, что боятся тебя, - произнес он в шелестящее дождем утро. – Они даже не знают, почему боятся. Она молчала, потихоньку растирая замерзшие ноги здоровой рукой. Человек чуть привстал, снимая с плеч белый хаори. - Возьми, - и бросил его будто б издалека. Распухшая, озябшая красная ладошка осторожно потянулась к плащу. - Надо благодарить, - заметил мужчина. Она моргнула, вздрагивая и мгновенно напрягаясь. Без угрозы, но с полной готовностью. Мокрые волосы прилипли к виску и щеке, но она не поправляла их. - Надо благодарить, - с нажимом повторил сидящий перед ней. Острые плечи опустились. - С… Спасибо, - она поклонилась. Лицо коснулось мягкой ткани, пахнущей человеком. Сад серел каменными мостиками и дорожками, а мокрая листва блестела темно-зеленым стеклом. Сразу несколько бамбуковых желобков, переполняясь дождевой водой, перекликались деревянным перестуком, что рассыпался рваной, невнятной, но все-таки мелодией. «Если дождь начался ночью, то к полудню он должен прекратиться», - но густо-серое небо будто бы даже и не подозревало о вековой примете, окончательно войдя во вкус сезона сливовых дождей. Запах влажной земли смешивался с запахом сырого дерева, и казалось, поселился в доме навечно. Даже чай отдавал им. Отпив из чашки, молодая женщина чуть склонила голову к плечу, усмехнувшись. Этот сырой запах ей даже нравился. «Летнее поместье должно походить на летнее поместье, - так сказала она мужу. – И я даже не побоюсь полностью убраться в нем». Уже четвертые сутки муж отсутствовал. Беспокойство легкой тенью накрыло дом; слуги все чаще шептались по углам, стражники у ворот поместья то и дело украдкой покидали пост, по очереди – наверняка спешили в Сейрейтей, за новостями. Что-то звякнуло в глубине дома, не крылья ли адской бабочки? Она вздрогнула, прислушиваясь. Нет, показалось. Рой капель стеклянно осыпался снаружи на каменную террасу. Чай остыл. Глиняная чашка холодила пальцы, и женщина рассеянно поставила ее рядом с собой. «Он здесь», - пряча улыбку в уголках глаз, она торопливо поднялась с террасы. Подол кимоно случайно задел оставленную чашку, и та мягко опрокинулась на ткань, без звука – и скатилась вниз, на камни двора. Глиняный черепок отлетел с негромким звоном. Молодая женщина не услышала этого, спеша по коридорам к воротам поместья, навстречу своему супругу. - Госпожа Рин, - служанка поклонилась, распахивая перед ней седзи, - что-то случилось? - Господин возвращается, - мимолетно улыбнувшись, обронила та на бегу. Дорога, что вела к вершине холма, на которой находилось поместье, совершенно раскисла, но паланкин поднимался по ней быстро. Рин остановилась в воротах, щурясь в расплывающуюся пелену дождя, отыскивая взглядом яркое пятно паланкина. Стражники удивленно, но незаметно покосились на нее – не каждый день видишь, как супруга господина стоит босиком в холодной грязи. - Вы простудитесь, госпожа, - служанка подала ей ханао. Женщина кивнула, не отрывая взгляда от приближающихся носилок. За спиной засновали слуги – натопить баню, приготовить свежайшей еды, подогреть саке, да и мало ли дел теперь, с возвращением жизни в поместье? Негромкое, радостное гудение разлилось в дождливом воздухе – он возвращается! Тем временем паланкин был уже почти у ворот. Идущий самым первым дюжий носильщик сделал жест рукой – мол, освободите дорогу, и стражники попятились, а госпожу оттянула в сторону девушка-служанка. Рин, непонимающе сдвинув брови, смотрела на проплывающие мимо нее знаки рода на занавесях носилок – два журавля на фоне облачного неба, и цветок сакуры. - Всем прочь со двора! – раздался чуть приглушенный сильный мужской голос, и слуги проворно опустили паланкин на землю, да и были таковы. Служанка потянула госпожу за рукав, но та только отмахнулась, жестом отсылая ее прочь. Полог носилок приподнялся, и из них вышел молодой мужчина в черных одеждах шинигами. Шелковый гинпаку вокруг его шеи сразу пошел темными пятнами от дождя, на фарфоре кёнсейкана заблестели капельки. Муж не взглянул на жену даже искоса – наоборот, повернулся к ней спиной, пристально глядя на паланкин. - Выходи, - приказал он кому-то внутри, и молодая женщина поежилась – таким чужим голос мужа она никогда не слышала. Занавеси зашевелились, и по влажным каменным плитам шлепнули маленькие босые ноги. - Что это за ребенок? – удивленно склонив голову набок, Рин рассматривала худенькую черноволосую девочку, зачем-то прижимающую к груди правую руку. На плечи ее был накинут мужнин капитанский плащ. Молодая женщина дотронулась до руки мужа; тот чуть напрягся, но не обернулся. - Сацудзо-сан, - тихонько позвала Рин, чуть подаваясь вперед, и почти касаясь губами уха мужа, - откуда эта девочка? - Рин, уходи, - хриплым шепотом отозвался тот, на мгновение сжав ее ладонь, - иди в дом. - Разумеется, - молодая женщина чуть склонила голову. – Как твое имя, милая? - и шагнула к девочке. Так резко вскинула мертвенно-бледное лицо, и большие черные глаза зажглись, как два уголька. - Добро пожаловать, - молодая женщина коснулась худого, острого плечика под белой тканью. Взгляд ребенка замер. Слегка дрогнули пальцы на здоровой руке. … Вспышка ослепила и оглушила всех, кто в недобрый час решился выглянуть – казалось, молния с дождливых небес ни с того ни с сего возьми да ударь в каменные плиты двора. Только у молнии нет духовного давления, что мгновенно накрыло окрестности. Девочку завертело волчком и бросило в сторону – как оказалось, на паланкин. Деревянные опоры треснули, и груда тяжелых занавесей погребла воспитанницу «Гакуэн» под собой. Духовный щит Сацудзо, встретивший атаку, поглотил заклинание, и срезонировал в ответ, да так быстро, что никакой мало-мальской защиты она выстроить не успела. Рин повисла, перекинутая через руку Сацудзо – наполовину оглушенная и ничего не понимающая. Он встревожено заглянул жене в глаза – цела и невредима, но в легком шоке. Ведь у нее духовной силы - жалкие крохи, ее высвободившаяся реяцу, по идее, должна было вообще напрочь сознания лишить. Ах ты же дурочка… Ладно, все хорошо. С ней все хорошо, слава богам. Он передал жену на руки подоспевшим слугам, и шагнул к останкам паланкина. На щеке и лбу девочки темнели ссадины, на которых постепенно выступала кровь. Капли дождя смывали ее, превращая в бледно-красные потеки. Но глаза девчонки смотрели ясно и осознанно. «Запрещено причинять вред кому бы то ни было без приказа», - чуть было не вырвались слова. Но вместо этого он наклонился над ребенком, отбрасывая покрывала. - В это доме никто не сделает тебе ничего плохого. Ни на кого не нужно нападать, - но ладонь его слегка дрогнула, когда он накрыл ею влажные черные волосы девочки. Та чуть заметно кивнула, вся сжавшись. - Идем, - он взял девочку за руку, и, усилием воли заставив себя не обернуться в сторону жены, которая, как он чувствовал, уже пришла в себя, повел вглубь двора. Дождь припустил еще сильнее, тучи надвинулись на утро, делая рождающийся день совсем уж сумрачным. Слуги провожали господина и девочку испуганными взглядами. Рин напряженно сощурилась, прикрывая лицо рукавом кимоно. Ее глаза слегка улыбнулись.