Привычка любить тебя

Я ей не прощаю того, что я любил её. Антон Чехов

Постепенно я привыкаю к одиночеству. Привыкаю к тому, что в доме звучат лишь мои шаги, на столе всегда одна чашка, а в ванной – одна зубная щётка. Привыкаю к тому, что больше не надо мучительно придумывать темы для разговора, который всё равно никто не поддержит, готовить ужин, когда не хочется есть, и волноваться о ком-то ещё. И мне нравится… Нравится, что чужое безразличие больше не режет сердца по живому. Это эгоистично – слишком эгоистично для прежнего, привычного меня – но теперь мне нравится быть немного эгоистом. И всё же я не могу выбросить Китнисс из головы. Ловлю себя на том, что замечаю, как струйка серого дыма вьётся из дымохода к серым небесам, а каждое утро на снегу появляется цепочка свежих следов, ведущих прочь от её крыльца. Я знаю, сколько хлеба покупает Китнисс в булочной, хотя никогда не появляюсь за прилавком, если приходит она, и знаю, как часто она бывает на рынке. Я знаю о ней всё. Даже то, чего бы знать не хотел. Когда-то я так же исподтишка следил за нею и украдкой провожал её со школы до дома в Шлаке. Когда-то я мечтал стать частью жизни Китнисс, а теперь стремлюсь сбежать прочь, вот только она не пускает. Китнисс – словно яд, впитавшийся в каждую клеточку моего тела, и я с горечью понимаю, что на то, чтобы разорвать цепи, которыми я однажды прочно приковал себя к ней, может уйти вся оставшаяся жизнь. Но это определённо того стоит. Я хочу освободиться от неё. Хочу не думать о том, здорова ли Китнисс, хватает ли ей дров и приготовила ли она себе завтрак. Кажется, даже воспоминания о ней пропитаны морозным холодом, но я не могу не вспоминать. Злюсь – на себя и на неё – стоит мне застигнуть себя за воспоминаниями, но мысли проворнее и словно насмехаются надо мной. Каждая мысль о ней – боль, но, кажется, я уже не могу жить без этой боли. На какое-то время мне удаётся отрешиться от всего, что связано с Китнисс. Это безразличие приносит мне спокойствие и странное тепло, к которому я привыкаю слишком быстро – и лишь затем, чтобы понять, как болезненна и невыносима его утрата. Сознание вновь играет со мною злые шутки: днём образы Китнисс почти не беспокоят меня, зато ночью приходят самыми изощрёнными кошмарами, заставляя кричать, до скрипа сцеплять зубы и впиваться ногтями в ладони. Во мне словно живут два Пита. Один, который не хочет ничего, кроме спокойной жизни, и второй – переродок, сплошь состоящий из воспоминаний и мыслей о ней. И тот второй бесконечно терзает мой мозг, моё сердце раскалёнными щипцами, не давая ни минуты отдыха. Поначалу я думаю, что это побочный эффект охмора, проявившийся спустя столько лет, и даже подумываю обратиться к капитолийским специалистам, но потом понимаю, что Китнисс для меня – тот охмор, от которого не вылечит ни один психиатр, тот наркотик, от которого невозможно отказаться, тот яд, для которого ещё не изобретён антидот. Мне было плохо с ней, но я настолько привык к тому, что она рядом – пусть холодная и безразличная, привык любить её, что стало только хуже, когда я попробовал отказаться от неё. К концу первого месяца мне кажется, что я начинаю сходить с ума. Я плотно задёргиваю шторы, запрещаю себе смотреть на соседний дом, но всё равно знаю, в котором часу в окнах гостиной зажжётся свет, и во сколько Китнисс выйдет из дому на охоту. Моё одиночество начинает тяготить меня – я устаю от самого себя, и, кажется, согласен вновь превратиться в ледышку, лишь бы быть рядом с нею. Но я не позволяю себе проявить слабость. Сдаться и вновь пасть к её ногам поверженным влюблённым мальчишкой я успею всегда. Но я должен побороться, попытаться отмахнуться от той боли, что причиняет мне отсутствие Китнисс, как раньше причиняло её равнодушие. Словно смертельно больной человек, я делаю шаг за шагом, пытаясь побороть то, что внутри меня. Но я ведь и правда смертельно болен: я умирал с нею и умираю без неё. И в какой-то момент я понимаю, что устал бороться и что мне никогда не стать свободным от Китнисс. Она всегда будет со мной: в моём сердце, в моих воспоминаниях, в моих снах. Быть может, стоит вернуться, но я не решаюсь и на это: не хочу видеть, как она снисходительно и холодно примет меня, не хочу унижаться и проситься обратно. Злость снова захватывает меня в свои сети: почему больно мне, а не ей? Почему мучаюсь я, а не она? Почему я один, тогда как она… Нет, Китнисс тоже одна, правда, ей от этого только лучше. А я сгораю в огне своих воспоминаний, и горечь одиночества разъедает каждую клеточку моей души. Мне не с кем разделить свою боль и неоткуда ждать поддержки. Я остался один на один со своей смертельно пагубной привычкой.