Янтарное полнолуние

Уже год я живу в студенческом общежитии. Освоение языка было настолько тяжелым, что каждый раз при виде книг меня бросало в пот. Но я поставил себе цель выучить русский язык, и я делаю это до сих пор. Разговариваю сносно, правда, не всегда понимаю русский юмор. В частности шутки своих одногруппников, ребят, ставших мне настоящей семьей за этот год. Один из них особенно отличился, вытаскивая меня из разных сомнительных компаний, куда я попадал, случайно, по незнанию языка. Мой друг и сосед по комнате нашего блока – Дмитрий. Веселый парень, улыбка до ушей, панибратские отношения – модель его поведения. Я не привык так открыто показывать свои чувства, как он. В первый день нашего знакомства Димас, как он мне представился, подскочил ко мне, потряс меня за руку, обнял и наговорил кучу непонятных слов, которые я не нашел в словаре. Поначалу мы общались жестами и условными знаками. Он часто называет меня сухарь, за мою сдержанность. Мне же казалось, что это он не сдержанный, он все время куда-то стремился, успевал везде и всюду. Я бы на его месте много раз подумал, прежде чем принимать решения. Гуляя с ним, я узнал, что выражение «за любой кипишь, кроме голодовки», это значит согласие на всё. А он понимал по-японски только матэ, что переводилось, как подожди. Я говорил матэ, когда не понимал его вообще, но иногда и не успевал это сделать, когда он кричал «наших бьют». Меня вечно цепляли местные, а он всегда защищал, влезая в драку. На занятия, после такого отдыха, мы приходили в солнечных очках, скрывая за темными стеклами сочные синяки. Он над этим смеялся, а я раньше не видел в синяках никакого юмора. С ним я научился смеяться, как когда-то в детстве. Когда мы выпивали за знакомство, то алкоголем послужила русская водка. Скажу честно, так плохо мне не было никогда. После этого я зарекся больше не пить. К тому же это был первый раз, когда я столько пил. Я если честно был шокирован поведением Димаса, который весь вечер висел на мне, буквально. Не привыкший к такому тесному контакту, я всё время убирал его руку, а он чуть ли не оскорблялся от этого жеста и висел на мне еще сильней. Он всё время мне что-то доказывал, объяснял, оправдывался. Я не понимал зачем он это делает и безумно хотел спать. Через какое-то время, я перестал представлять себя без него, если он убегал к девчонкам, мне казалось, что я остался один во всем городе. В эти моменты я очень сильно злился, но сначала не понимал причины собственной реакции. Я ругал его и отчитывал, если он не ходил на пары. Дима широко улыбался и говорил: «Я так тронут Вашей заботой, господин Мотидзуки, а не пойти ли Вам в пень?». Осознание любви к этому парню пришло не сразу, но после того как я понял причину, эта влюбленность начала приносить мне и мучительную боль, и великую радость. Отец не допустит этого и я должен вернуться в Японию. Я не хочу обратно, уже не хочу никогда. Я готов идти за Димой, даже если он уедет на Северный полюс.