Колечко

Мой день начался практически так же, как и все предыдущие. Вечный день Сурка, мать его! Первым, что я почувствовал, проснувшись, был дикий холод, пробравший меня до костей. Чёртовы ржавые трубы отопления, наверняка ночью у соседей их старые батареи прорвало. Скотское ЖКХ! Как астрономические суммы за коммуналку драть — все горазды, не дай бог уплатить забудешь! А как капремонт справить — так сосите лапоть, господа хорошие! Пришлось подрываться и идти в комнату матери. Не дай бог, старенький масляной обогреватель перестал работать. Нам сейчас только простуды не хватает, и так еле концы с концами сводим. Как и было ожидаемо, единственный источник тепла благополучно сдох. Мать, подслеповато щурясь, пыталась натянуть повыше одеяло, но полупарализованные руки с этим не справлялись. — Мам, отопления нет, — я снял с плеч свое одеяло и накрыл маму, мгновенно покрываясь мурашками. — Наверно, где-то прорыв. — Плохо, — прошептали в ответ. — Жень? — М-м? — Отец приходил? — Нет, — я еле сдержал маты от одного упоминания о нем. — Может, хватит его ждать? Он нас бросил, мам! Когда ты уже привыкнешь к этому? — Не кричи, солнце, — по щекам единственного родного мне человека покатились горькие слёзы. — Глупый ты мальчик, вот когда полюбишь, тогда поймешь. — Хватит меня учить! Любовь не может быть панацеей! — я кричал, расстраивая маму всё больше, но не мог остановиться — так накипело. — Ты любишь его, но почему он не рядом? Почему ни разу не пришел в больницу, а? Это ведь он довел тебя! Он и его бабы! — Дурак ты, Женька, — прошептала мама. — Молока хочу. Я пристыженно замолчал, отводя взгляд. Так благородно ругаться с парализованной матерью, что сразу забываешь про последние сто рублей, лежащие в кармане. До моей получки и маминой пенсии по инвалидности две недели. Про девственно чистый холодильник и говорить не стоит, я бы даже мышь сожрал, если бы она там повесилась. Что говорить — ни копейки на лекарства нет, а таблеток от давления на дне едва осталось, на рецепты с поликлиники тоже никакой надежды. На последнем приёме толстая тетка-терапевт сказала, что на социалку урезали финансирование, и было решено оставить на дотации самых нуждающихся. Мы, похоже, к такой категории не относились. — Мам, ты прости меня, — пробормотал я, прижимаясь щекой к ее холодной руке. — Дурак я, а тебе психовать нельзя. Сейчас я схожу в магазин. Мама молча погладила меня по щеке, а я боролся с подступившими к горлу слезами. Так трудно быть сильным и взрослым в восемнадцать лет. Раньше мы ничем не отличались от обычной среднестатистической семьи: мать учительница в начальных классах, отец прокурор, сын-отличник и спортсмен. Да, именно так и было до тех пор, пока мне не исполнилось тринадцать. Потом моя мама не родила мою мёртвую сестру, а отец не начал пить и гулять в открытую. Обстановка с каждым днём всё накалялась, и даже своим детским умом я понимал, что назревает что-то серьезное. Словно кто-то нас сглазил. Это было ничем не примечательное утро субботы, ну кроме того, что отец уже с утра успел принять на грудь, а по всем каналам крутили новости о сильном гололеде и авариях на дорогах в нашем городе. Я тихо сидел в своей комнате, стараясь не попадать под бдительное око отца, так как был наказан за тройку по русскому, и старательно зубрил правила. Мать, тихо напевая, возилась на кухне, готовя завтрак. На балконе курил отец, и я услышал звонкую трель его мобильного. Разговор длился недолго: сильный хлопок двери, и отцовский голос что-то взволнованно выговаривает матери. Тихий вскрик и звон разбившихся тарелок. Родители стали суетливо собираться, совершенно забыв о домашних заботах и обо мне. Выскочив из комнаты, я увидел лишь край маминого пальто в дверном проёме и отца, странно застывшего посреди прихожей. Тогда я в первый и последний раз видел, как он плакал, беззвучно, скупо, истинно по-мужски. Он не плакал, когда очнулся после ужасной аварии, в которую попал, торопясь к месту другой, он не плакал, когда узнал, что его жена лежит со сломанным позвоночником в реанимации, он вообще не показывал своих эмоций. Он показал их, когда узнал о смерти своей сотрудницы, и, как позже выяснилось, любовницы. Он пренебрег правилами безопасности и сломал свою семью. Все пошло под откос. Через три месяца он развёлся с мамой, прикованной к кровати, и, собрав все наши вещи, вывез нас из трёшки на окраину в старую развалившуюся двушку в старой пятиэтажке. Он забыл про нас, хотя поначалу посещал маму, помогая деньгами. Ровно до того момента, как она не начала вставать, и он пропал из нашей жизни, найдя новую любовь. А мама не выдержала и сломалась. Два инсульта один за другим и полный паралич нижней части тела с частичным отказом лица и рук. Некогда красивая, зрелая женщина превратилась в иссушенную бледную развалину. Мне пришлось бросить школу и брать любую подработку ради того, чтоб прокормить нас двоих и как-то платить за квартиру. — Жень, — заворочалась мама. — Ты что, уснул? Может, на кровать пойдешь? — Не, мам, — встрепенулся я, сбрасывая с себя липкую паутину воспоминаний. — Сейчас оденусь и в магазин. Еле смог разогнуться от долгого сидения на холодном полу и, поцеловав мать в щеку, побрел в свою комнатушку. Унылые обшарпанные стены, односпальная панцирная кровать и колченогая тумба. Дом, милый дом. Наскоро натянув чистые, но поношенные вещи, я вернулся в комнату к маме. — Какой быстрый, — улыбнулась мама. — Сынок, дай мне шкатулку. — Зачем? — не понял я. — Только не говори, что хочешь ее продать. Это же бабушкина. — Нет. Смотри, там сбоку должна быть кнопка возле орнамента. Я взял в руки тяжелую деревянную шкатулку из дерева и начал внимательно разглядывать. На правом боку в переплетении кованых цветов была маленькая кнопка. Нажав пальцем, я никак не ожидал, что с левой стороны вылетит тонкая задвижка, оббитая изнутри старым зелёным сукном. В углублении посередине матово поблескивало старинное массивное золотое кольцо, испещрённое множеством царапин. — Мам, это что? — я недоверчиво смотрел на находку. — Обручальное кольцо твоей прапрабабки Анны, — мама попыталась присесть, так что мне пришлось отложить шкатулку в сторону и помочь ей. — Спасибо, солнышко. Я хочу, чтобы ты отнёс его в ломбард и сдал. Хватит хранить эту древность, все равно то, что о нём рассказывала мать — ложь. — О чем ты? — Разве ты никогда не слышал бабушкину байку о волшебном колечке? Ладно, расскажу. Была в нашем роду одна традиция передавать обручальное кольцо по наследству, когда она пошла, точно никто не знает, но самое первое кольцо переходило из рук в руки, пока не попало к Анне. Брак был по договоренности, над семьей висел огромный долг из-за отца картежника, и предприимчивая мать решила таким образом убить двух зайцев. И дочь пристроить, и положение спасти. Только вот Аню никто не спросил, хочет ли она вообще замуж, а в девках она задержалась, потому что слава о ней шла нехорошая. Поговаривали, что она ведьма, ну, и как понимаешь, всю прочую лабудень, до чего умы людские додумаются. Ни дня не было, чтоб под врата поместья воды святой не налили да крестов не понатыкали. Когда Анне сказали о матушкином решении и принесли шкатулку, никто ничего не заподозрил. Девка осталась спокойна и мать на радостях, что дочка не против, закатила гуляния. На тех гуляниях Анну видели в последний раз. Сбежала с твоим прапрадедом Иваном, что в селе кузнецом работал. Никто не знает точно, но колечко было переплавлено, и Аня, отдавая его своей дочери, пообещала, что с его помощью она найдет свою любовь. — И что, правда волшебное? — глупо улыбнувшись, спросил я. — Вранье это все, — отрезала мать, темнея лицом. — Не принесло оно счастья. — Это ты про отца? — Про всё! Просто унеси его с глаз моих долой, продай, подари. Делай, что хочешь, оно твоё. Мама впихнула колечко в мою ладонь. Мне же ничего не оставалось, как молча кивнуть и пойти в магазин, давая ей возможность поплакать по-человечески. Проходя мимо закрытого ломбарда, я крепче сжал кольцо в кармане, решив зайти туда позже.