Аквилон

"И они обратились в камни, Молчаливые созерцатели этого мира..." (с) The Hardkiss – Stones

От Автора: Песня, в принципе, удачно сочетается. Готовьте платочки заранее...~ Джонин стоит словно на своих похоронах. Морально его уже нет, лишь ходит по земле полубездыханное тело, мертвые, но живые остатки от Джонина, который от каждого шага и вздоха получает только новую порцию боли. Причем, каждая последующая в разы сильнее предыдущей. Хотя, нет. На своих похоронах не должно быть так плохо и больно. На них тебе должно быть уже все равно. Так… Джонин даже никого не позвал. Родителей у Сехуна не было уже давно. Чанёль опять пропал на неизвестное количество времени и денег. Из общих друзей парней Ким разрешил прийти только Лухану, и то, лишь с тем условием, что он не будет с ним разговаривать еще несколько дней, а то и больше. На остальных было откровенно плевать. Джонин не хотел видеть ни единого, кто был хоть как-то связан с его любимым. С его любимым прошлым… День был подходящим для похорон самого важного. Для похорон, по сути, собственного смысла жизни. Что он будет делать теперь один? Ответа нет и быть не может. Вдруг капли дождя образовали на темном лакированном дереве гроба особую композицию, которая напомнила молодому человеку во всем черном, даже с черным зонтом, танец двух людей. Вдруг в голове вновь заиграли яркие краски воспоминаний. Они с Сехуном любили играть в подобные игры: по очереди называли то, что им напоминают стекающие и группирующиеся капли по стеклу, или, бывало, они соревновались, кто придумает больше ассоциаций к самому большому облаку на небе. Прошло около часа. Дождь, кажется, еще долго не прекратится. А Джонин чувствует, что отныне в его жизни дождь будет вечно, как клеймо, как вечная заноза, которая и вылезать не хочет, и самому не вытащить, потому что будет еще больнее. Вот и остается терпеть и продолжать жить с ней. Но ничего, он уверен, что и к этому привыкнет. Конечно, к горю привыкнуть не так просто, как к счастью, но привыкнуть можно. Не зря он Ким Джонин. Сильный по всем критериям человек. Когда ушел Лухан, на прощание лишь заботливо и сочувствующе сжав плечо друга, Джонин вдруг опустил зонт и совсем выпустил его из рук. Поток ветра уносил его всё дальше, а тогда Киму уже было абсолютно без разницы. Он наконец-то смог перестать сдерживать эмоции на собственном лице. Правда, уже не перед кем было их открывать, но ведь даже перед самим собой это бывает трудно сделать, особенно если представить себя со стороны. Хотя, сейчас было сложно понять, что на его лице слезы, а что капли дождя. А резкие и неожиданные порывы ветра были слишком холодными для конца лета, однако продолжали оставлять на лице розовые пятна, словно следы от побоев. Вдруг Джонин ухмыльнулся своим мыслям, а в следующий же миг, задумавшись, на что он так отреагировал, вдруг понял, что, грубо говоря, ничему. В голове уже столько раз пронеслись их с Се совместные пять лет, что на сегодняшний день, когда он должен думать и благодарить Сехуна за все, что было, а затем спокойно отпустить, абсолютно уже ничего не осталось. Пустая голова. Пустое сердце. И пустой желудок вот уже почти третий день. Но по парню не было этого еще заметно, Джонин был достаточно плотного телосложения, благодаря еженедельным тренировкам. Он всегда знал, что должен быть сильным не только внутри, но и снаружи. Вдруг он вспомнил день похорон его отца. Даже тогда он не чувствовал столько боли. Да и тогда у него еще было, на кого положиться, в ком искать поддержку, кроме холодной и сдержанной матери. А сейчас на него словно свалилась скорбь и горечь всех людей, что сейчас нет рядом с Сехуном и быть уже не может. Казалось бы, жизнь только начинается, еще в понедельник О будил Джонина на собеседование любимыми нотками старшего в своем утреннем голосе, в пятницу собирается на работу с детьми. И вот наступило всего лишь дождливое и пасмурное воскресенье этой же недели, но Джонин хоронит свое счастье в мокрой холодной земле, забывая периодически как дышать или стоять. Изредка пошатываясь на месте, он все же выдерживает еще пару часов, пока не промокает до самого нижнего белья. Тогда он машет, указывая работнику кладбища на его дело, а сам лишь отходит в сторонку к дереву. Однако не смотрит на то, как молодого, так и не состоявшегося, но талантливого преподавателя погребают, прячут от него как можно глубже, прикрывая самыми разными «щитами». Но они не помогают, они не сглаживают боль, не создают ощущения того, что Се сейчас где-то далеко. Наоборот, с каждым новым слоем, Джонин еще больше хочет кинуться в яму, раскопать, разломать все препятствия, лечь рядышком с Сехуном и умереть прямо там. Но кто ему даст это сделать? Да даже он сам не даст. Вернее, странный здравый смысл, сидящий глубоко внутри, но так и не утративший силы воздействия на молодого врача. К тому же, вспоминая его профессию, как он может так делать, когда сам скоро будет изредка, но сообщать родственникам или близким умерших пациентов самые ужасные вести. Страшно смотреть, как умирает родной, но еще страшнее, думает Джонин, когда он умирает внезапно, без какой-то причины, по некой глупой и безрассудной задумке судьбы. Как же больно, до тошноты, когда понимаешь, что не успел в последний раз сказать все, что еще не сказал, повторить то, что он любил слушать каждый день, спеть новую выученную песню или же старую добрую любимую колыбельную. Кому теперь будет петь Джонин? Для кого?.. Вместе с Сехуном сейчас пропадают все ниточки, хоть как-то связывающие его, Джонина, с этим миром, с людьми. Просто так растворяются в ледяной земле, которую сейчас словно не дождем поливает, а серной кислотой. Так не честно. Сехун всегда был и должен был быть его мальчиком, его живым партнером, дарить маленьким людям новые знания, радовать самим своим приходом на занятие, по-доброму улыбаться и хвалить за каждый правильный ответ, а теперь он на веки вечные становится рабом этого места, того своего клочка земли. Раньше, если Се и думал о смерти (но не раньше пятидесяти лет), то он хотел бы попробовать отдать свое тело студентам-медикам в институт. Джонин постоянно рассказывал парню, как же трудно было учиться на телах, которые хранились в институтах уже несколько десятков лет. Однако каждый раз, как только Сехун начинал эту тему, Ким ее тут же старался закрыть. Смерть любимых для него была нереальна и сложна для принятия, практически, как и сейчас, а уж если Се хотел так над собой поиздеваться, то его надо было срочно вытаскивать с подобных благородных облаков. Джонин аргументировал это так: – Я ведь уже отучился, Се, ты больше никому не смеешь себя жертвовать. – Ах так? А ты бы смог меня препарировать? – пробовал ответить младший. – Нет… - не задумываясь, тут же отвечал Джонин. Но после своего ответа он какое-то время находился в раздумьях. – Никогда бы не посмел с тобой такое сотворить. Это уж слишком. Ты ведь прекрасен, О, черт тебя бери, Сехун. И ты только мой. Да и к тому же, если кто и умрет первым, так это я, со своей трудной профессией. – Это ты еще не знаешь, как могут выводить из себя дети, Джонин. – Тот посмотрел на парня огромными глазами. – Да-да, те самые маленькие милые прохвосты. И после этого оба еще долго спорили о том, чья работа сложнее и в эмоциональном плане, и в физическом. Но в итоге доходили до того, что находили в работе друг дружки лучшее, почему они, собственно их и выбрали, и что никак иначе быть и не могло. А кто писал книгу жизни Сехуна? Где тот самый ангел хранитель, что позволил молодому парню, который еще даже жизни не видел, не познал, погибнуть в том автомобиле? Почему не предупредил его? Почему не подтолкнул хотя бы Джонина поехать с ним? Почему он вообще бросил раньше времени свою работу? Или он знал, что кто-то украл эту Книгу и переписал конец, вырвав перед этим все пустые страницы, обещавшие тому длинную и счастливую историю, не без проблем, конечно, а куда без них. Да и за что бы так поступать с Се? Врагов не имел. Завидовать было нечему. Если только… Счастье? Да, они были счастливы. Но этим парни абсолютно никому не могли помешать и, тем более, насолить. На улице и в общественных местах всегда соблюдали дистанцию. На учебе даже не говорили о том, кого любят, с кем живут, о чем думают по утрам или же сейчас – на то она и есть личная жизнь. Оба прекрасно понимали, что их любовь непривычна и непонятна для общества, но они и не позволяли людям узнать об отношениях, чтобы те косо смотрели или ругали их за свой выбор. Купили двухкомнатную квартиру на скопленные и оставшиеся в наследство от родителей Сехуна деньги. Обустроили ее под себя. Каждый имел, опять же, периодически, подработку. Сехун очень любил фотографировать, и у него это достаточно хорошо выходило. Людям нравилось то, как он обращался с техникой и как разговаривал с клиентами-моделями, всех без исключения пленяло то, как он умел находить к каждому свой подход. Некоторые их совместные фотографии парни выбрали из множества скопившихся за много лет и повесили в своей спальне, куда не особо часто заходили гости, так как она удачно закрывалась на ключ. А Джонин хотя и не был настолько хорош в коммуникабельности, как его парень, зато у него хорошо получалось складывать из слов и предложений рифму. Редким заказчикам по интернету или просто друзьям нравилось не только то, как хорошо он рифмовал слова, так же в его работах было привлекательным его тонкое чувство умора, которое выводило все на чистую воду. Смысл ярко сочился из каждого слова, подобранного с особым трудом и значением. Как бы ни хотелось Джонину думать о сегодняшнем дне в стихах, ведь он еще никогда в жизни не писал литературный реквием, но редкие рифмы или даже четверостишия успевали проскочить в голову неизвестно откуда, а потом и засесть там, где-то на языке, в безмолвном молчании. Ведь свои мысли Ким не озвучивал уже больше двух суток. – Зачем? Когда? И как теперь?.. – Любимый, не грусти, поверь, Мне здесь не лучше твоего. Не фантазируй лишнего. – А можно мне с тобой тогда? Ответа… не будет теперь...никогда. Кажется, теперь даже голос Сехуна забывается Джонином. Это страшно. Он никак не мог подумать, что такой простой вопрос всего лишь в его голове приведет к подобным последствиям. Неужели кто-то научился играть не по правилам. Обычно отнимает самое дорогое время, но парню не везет по крупному. Словно с ним шутит некий злой демон, раз он позволил себе допустить пусть даже просто в голове такие мысли. Ким никогда не боялся смерти. Наоборот, примерно лет до тринадцати он хотел даже стать благородным защитником людей, чтобы жертвовать собой и спасать их жизни. Правда, когда через год умер его папа, он одумался и понял, что по-настоящему он хотел бы продолжить дело отца, самого дорогого человека. И вот спустя всего десять лет, всего лишь половину из которых он был не один, Джонин прощается навсегда с еще одним любимым человеком. И теперь ему кажется, что лимит его души исчерпан. Места больше нет. Он не сможет больше никого подпустить к себе так близко, как сделал это когда-то. Тогда ему казалось все таким простым, особенно отношения между людьми. Теперь же, дважды познав потерю близких, он не желает еще переживать подобное. Просто не выдержит. Он и не будет. Не верит, что найдется еще человек, с которым могла бы быть взаимность, как с Сехуном. Такого не бывает. Ким не заслужил. Второй шанс дается не для всех и не во всем. Попытка запрограммировать мозг начинается. Сегодня 27 августа 2015 года. Новое начало. Новая жизнь. Попыток больше не будет. Больше Джонин не даст себе проиграть. Только не в плане эмоций, только не в плане чувств. Отныне они не то, что будут закрыты на замок, он их просто-напросто выкинет. Удалит файл – и покончит с этим навсегда.

***

Так не хотелось идти домой. Отчаянная мысль «останься на кладбище» все время сидела у Кима в голове. Просто дождаться сумерек, когда не то, что случайных посетителей, даже работников уже не видно по периметру, вернуться к чересчур свежей могиле его жениха, лечь рядышком, постараться задержать дыхание и уснуть. Навсегда. Но, опять же, не вовремя откуда-то взявшиеся, словно спустились с неба, сила воли, инстинкт самосохранение и, что очень странно, желание жить. Они и заставили Джонина вернуться в квартиру. В их с Се квартиру. Джонин переступил порог, когда на улице уже было достаточно темно. Забавно, время вроде бы и пропадает куда-то, незаметно, словно кто-то каждый день подворовывает пару-тройку часов жизни. Но от этого легче не становится. Минута так же длится словно час, как и вчера, и позавчера. Странно, но Ким даже пить не хочет. Хорошо знает просто, что легче не станет. Наоборот. Незачем лить спирт на свежие, еще кровоточащие, раны. Слишком рано. Он просто слоняется из комнаты в комнату, через ванную, кухню и необычайно длинные коридоры. Что делать? Как врач Джонин и не подозревал еще, что тебя может тошнить после трех дней голода. Ужасно это осознавать через собственное тело. Если нет еды, то, что может выйти из тебя? Только оставшиеся там внутренности… Зрелище не из приятных, а ощущения какие! Примерно это сейчас и испытывал Джонин. Но это было только лишь в желудке. И без того тяжелую от всего произошедшего голову вдруг потревожил дверной звонок. «Может, это уже за мной?..» - пронеслось в голове, пока Джонин шел в прихожую. Не спрашивая, он открыл дверь. – У меня к вам очень короткий разг-г… - громко начал, пока заходил, но оборвался на полуслове Чанёль, когда увидел, как изменился Джонин всего за неделю. На него снизу смотрел не привычный уверенный в себе молодой человек. Счастливый, умный, капельку язвительный, но только для избранных, например, Чана, с блестящими, от эмоций в них же, глазами. Сейчас старший видел постаревшего на десяток лет смуглого парня, кожа которого, в темном коридоре, казалась темнее обычного. Яркие и смелые пятна под глазами. Кавардак на голове. Полузакрытые сонные глаза. Начавшие впадать щеки. Изменилось лишь лицо, но как страшно оно изменилось. – Джо, что случилось? Где Сехун?.. – еще не подозревая, что произошло, но предчувствуя неладное, аккуратно поинтересовался сероволосый. Странно, даже непривычно было его видеть таким взволнованным и заинтересованным в ком-то. Джонин пока не знал, что сказать. Нет, он знал, но просто не мог. Не мог решиться произнести. Ему казалось, что если он скажет это вслух, то навсегда потеряет их с Се связь. Но молчать или вешать лапшу на уши старшего брата Сехуна ему тоже не хотелось. Ким прошел в кухню, Чанёль пошел за ним. Как всегда, не снимая обуви. – Я спрашиваю, где мой брат, черт тебя подери, Ким Джонин?! – Чан не выдержал, наконец, развернул к себе лицом нелюбимого зятя и схватил за ворот, поднимая тем самым на несколько сантиметров. – Он разбился… – тихо-тихо прохрипел Джонин, почти про себя. – ЧТО?.. – Чанёль не притворялся, он не смог разобрать хриплой непонятной болтовни парня. – Сехун погиб! Он умер в аварии! У меня даже не было возможности помочь ему… – Ким выплюнул в лицо старшему такую новость и вырвался из мертвой хватки. – Братик… – Чанёль воспользовался моментом и позволил себе жалкое проявление эмоций. – Почему ты, почему не он… – он даже не пытался произнести это тихо. Казалось, он только и хотел, чтобы Джонин его услышал. – Думаешь, я не хочу оказаться на его месте?! – интерн вновь повернулся к сероволосому и отчаянно закричал. – Думаешь, мне сейчас хорошо? Думаешь, тебе хуже? Ты же его не знал никогда по-настоящему – не было возможности. Да, мне кажется, у тебя и желания такого никогда не было. Сначала из семьи деньги сосал, потом, после смерти родителей, начал терроризировать Се. Тебя никогда не волновала его жизнь! Вы ведь вообще не родные братья… На этот раз Джонин сорвался с катушек, но высказать успел лишь малую часть из того, что сидело и даже не сидело в голове. После последней фразы он зажал рот двумя руками и взглянул красными огромными глазами на Чанёля. Он всегда его боялся… где-то глубоко внутри. Страх его не подвел. Ёль не нашел, что ответить. За него ответил его тяжелый и большой кулак. Прямо Джонину по лицу. Младший упал на пол, сделав до этого рваный вздох и исказив ужасную боль на физиономии, отражающую всё его внутреннее состояние. Как только понял, что вырубил Кима, Чанёль покинул квартиру, предварительно пошарив в карманах его пальто. Он был уверен, что это была не последняя их встреча. А Джонину, можно сказать, повезло этой ночью. Он лежал до самого утра, распластавшись на холодном кафельном полу кухни. Иначе бы тот все равно не уснул, а так ему помогли. Но теперь даже сны его были черно-белыми по настроению и безумно странные по содержанию.