Французский - язык любви

      Утрамбовываю картофельное пюре вилкой, с каким-то странным интересом наблюдая, как оно просачивается через отверстия. Всем видом своим показываю, какой это занимательный процесс. Делаю всё, только бы меня не трогали. Не задавали эти извечные вопросы: «Как дела в школе?», «Как уроки?», «Как с успеваемостью?» и всё в этом роде. Это, пожалуй, единственное, что волновало моих родителей, когда мы всей семьёй садились трапезничать. Иногда я лелеяла надежду услышать банальное «Как у тебя дела?». Особое ударение на «у тебя». Не так, чтоб для галочки, а чтобы им было действительно интересно, как у меня дела. И я бы рассказала отцу и матери, что дела у меня — никак. Что кроме школа-дом-репетиторы-библиотека-дом, я нигде, собственно, и не бываю. Что жизнь моя скучна и однообразна, словно заезженная пластинка, и вот она крутится, крутится и крутится, повторяя день за днём, внося лишь некоторые моменты, непохожие на предыдущие, из предыдущих дней. Это, безусловно, угнетает. Мне семнадцать, а каждый мой день словно дежавю, причём продолжительное. Надоело.  — Рената, может, ты выпрямишь спину? Ты за столом, хочу тебе напомнить, — укоризненно говорит мама, подливая сок в подставленный стакан младшему сыну. Когда я так сутулюсь — это моя защитная реакция от родителей, мол, не трогайте меня, не сейчас. Но мои родители, а в особенности мама, слепы. В этом жесте они лишь видели отсутствие этикета. Я вздыхаю и на миг закатываю глаза к потолку, однако делаю это незаметно, чтобы родители не увидели пренебрежения с моей стороны. Отодвигаю от себя тарелку и тянусь к корзинке с пирожными, но строгий взгляд матери останавливает меня.  — Что? — спрашиваю, приподняв одну бровь. Пирожное, за которым я тянулась, было схвачено ладошками Макара. Мальчуган незамедлительно откусывает большой кусок, даже не заметив моего тоскливого взгляда.  — Ты к еде не притронулась даже, — поясняет мама, взглядом указав на мою тарелку.  — Я не голодна.  — Но за сладким тянешься, — подал голос отец, глянув на меня из-под очков, а затем сделал небольшой глоток кофе. Я промолчала. Всё равно пирожное, которое я хотела съесть, уже переваривается в животе мелкого.  — Как начался новый учебный год? — поинтересовался отец, поставив чашку на блюдце. Я инстинктивно сжимаю пальцы в кулаки. Как бы я не хотела избежать этих вопросов — они будут озвучены. Тихо вздыхаю.  — Спокойно. У нас новый учитель-практикант, — перевожу взгляд на маму. — Он заменяет Инну Робертовну.  — По какой причине?  — Она беременна.  — Правда? — охает она, поднося ладони к щекам. — Это же такое событие! Нужно будет не забыть позвонить ей и поздравить.  — И как новый учитель? — осведомляется отец.  — Нормальный, — пожимаю плечами. — Ребятам он сразу понравился. Он один из тех, как мне кажется, кто искренне любит свой предмет, — я, разумеется, умолчала о том, что с временным учителем я уже имела честь познакомиться во внеурочное время, не самым лучшим образом. Отец кивает головой и переводит взгляд на зажатый в руке планшет, незамедлительно вчитываясь в текст. Работа. Я же отвожу глаза, устремляя взор на настенные часы. Шесть вечера. Пора начать писать доклад по французскому. Я уже хотела было встать, но голос мамы меня остановил.  — Он знает о твоих проблемах с французским? Я могу быть уверена, что он не безалаберен и будет учить вас на уроках? Практикант ведь, ему, наверное, не больше двадцати трёх.  — Я думаю, что из него выйдет вполне хороший учитель, раз его порекомендовала сама Инна Робертовна.  — Ну, тогда хорошо, — кивает мне, что означает и согласие с моим предположением, и знак, что разговор окончен. Встаю из-за стола, хватаю пару яблок и стакан недопитого сока. На ходу добродушно взлохмачиваю кучерявые волосы младшего брата, запустив в них пятерню и, услышав недовольное мычание, нагибаюсь и оставляю короткий поцелуй на мягкой щеке, шепнув безобидное «не занудничай». Под осуждающий взгляд матери — не любит она, когда я излишне дурачусь с Макаром — выхожу из кухни, прикрывая за собой дверь. Облегчённо вздыхаю и направляюсь к своей комнате.

***

      Удобно устроившись на кровати, закусив в зубах яблоко, я открываю крышку ноутбука, чтобы, наконец, заняться уже докладом — он оставался последним из невыполненного домашнего задания — но высветившееся «окно» скайпа оповещает о том, что на связь со мной хочет выйти Ника. Не сильно стукаю себя по лбу, вспомнив, что так и не встретилась с ней на большой перемене и домой ушла раньше, ибо занятий у меня было на урок меньше, чем у неё. С виноватой улыбкой я открываю «окошко», и тут же встречаюсь взглядом с угрюмой Никой.  — Прости-и-и, — тяну я, чуть прищурившись.  — Ты в курсе, что я тебя всю чёртову перемену ждала, потратив время, а ты ещё и телефон отключила? — возмущается она.  — Прости. На перемене я была на собрание школьного парламента. Телефон отключила по той же причине, — вздыхаю и откусываю небольшой кусок от яблока.  — В первый же день после каникул… — вздыхает Ника. — И вот сдался тебе этот парламент?  — От меня ничего не зависит, ты же знаешь. К тому же, не так уж там скучно, как ты утверждаешь.  — Да это просто ещё одна вещь, на которую ты тратишь своё драгоценное время впустую. Ох, ладно… — подруга махнула рукой и, придвинувшись чуть ближе к веб-камере, состроила хитрое лицо. От злости на меня — ни следа. — Ну давай, рассказывай.  — Что именно? — не понимаю её.  — Как что? Устинова, вся школа уже трещит о нереальном красавчике практиканте, который пришёл в нашу школу преподавать французский — и о, Боже! — это тот самый парень, на которого ты опрокинула коктейль! — засмеялась она, смахивая невидимые слезинки в уголках глаз.  — Неужели вся школа? — удивляюсь я. — Сарафанное радио, блин.  — А ты чего ожидала? Его появление произвело просто фееричное впечатление, — эмоционально жестикулируя, поведала мне Ника. — Но не об этом. Я знаю, что французский был у тебя первым! Рассказывай, я жду. — девушка подпёрла подбородок кулачками, и сделала внимательный вид, с которого я улыбнулась.  — Да что рассказывать? Сначала мне показалось, что мир мой рухнул. Ну, согласись, несправедливость же! — получив в ответ энергичные кивания головой, я продолжаю. — Уже хотела спрятаться под парту, как бы смешно это не звучало. На протяжении урока он меня не замечал, но моё прикрытие под названием «широкая спина Колесникова» дало сбой и практикант меня, разумеется, заметил. В общем, я попросила прощения, и он меня легко простил, представь? Кстати, он довольно хороший учитель, по крайней мере, нашему классу он ну просто очень понравился.  — Шутишь? В него все классы по уши втрескались, — усмехается подруга. — Он на вершине Олимпа. Мужская половина школы его уважает, а женская — пускает слюни и томно вздыхает. И это за один день! Ну просто мега обаяние, — Ника улыбается и, как-то хитро прищурившись, спрашивает. — А больше ничего интересного на вашем уроке не было? Я предполагаю, к чему она клонит, но всё же хорошенько подумав, решаю скрыть от подруги небольшие нюансы нашего с Игорем Владимировичем диалога после урока французского. При вспоминании которых, признаюсь честно, мне становится дурно и щёки снова начинают предательски наливаться краской. Это было очень неожиданно со стороны учителя. На миг мне показалось, что даже как-то неправильно. И вообще, откуда он узнал, какая у меня была в тот день причёска? Он толком и разглядеть меня не мог, ибо меня как вихрем сдуло, когда я опрокинула на него коктейль. Странно…  — Эх, как же я жду завтрашний день! — вздыхает Ника, мечтательно закатив глаза. — Завтра у меня первым его урок.  — Я рада за тебя, а вот мне в первый же день задали доклад на французском, да ещё и выучить, — жалуюсь я.  — Ого-го, — смеётся подруга. — Видать, не так уж и легко он спустил тот инцидент тебе с рук. Ну да ладно, ты готовься, а я в душ. До завтра, — помахав мне в камеру, девушка опускает крышку своего ноутбука. Я незамедлительно принимаюсь за домашнее задание. Писать доклад я решила об Артуре Шопенгауэре, найдя в его философии моменты, пересекающиеся со мной. В своих работах он часто упоминал: «Если не мы изменим свою жизнь, то кто?». Читая это, я чувствовала, как сердце неприятно сжималось. «Мне не хватит ни сил, ни смелости», — горько усмехнулась я, мысленно отвечая на вопрос мистеру Шопенгауэру.       Распечатав доклад, я устало откидываюсь спиной на кровать, давая себе обещание, что вот чуть-чуть только отдохну и сразу начну учить. Бесцельно глядя на белоснежный потолок, я думаю. Думаю о том, какого это быть свободным. Свободным в своих желаниях, не зависеть от мнения родителей. Жить и наслаждаться жизнью. Так, как это делают мои ровесники. Ведь правильно говорит Ника: юность — она одна, и прожить её нужно ярко, чтобы она запомнилась на всю жизнь. Я же трачу её на учёбу. Нет, я понимаю, что без образования в наше время никуда и это нужно… Но ведь есть всему предел. Доводить до фанатизма — как это делают мои родители — это слишком. Они не понимают, что я не робот, который только и должен, что учиться, учиться, учиться… Я живой человек, в первую очередь — подросток, у которого бурлят гормоны. У которого тяга ко всему неизвестному и запретному. Желание веселиться, творить всё, что в голову взбредёт и не думать о завтрашнем дне. Не думать о том, успеешь ли ты сделать всё, что составлено в распорядке дня заботливыми родителями. Не думать о том, что будет, если вдруг вместо ожидаемой «пятёрки», ты получишь «четыре», что, в общем-то, тоже неплохая оценка. Но разве это объяснить зацикленным на безупречном образовании ребёнка родителям?       Накрываю лицо ладонями, и потираю ими щёки. Как я устала. От всего. Разве это правильно семнадцатилетнему подростку устать от своей скучной жизни? Разве это правильно в семнадцать лет устать от жизни? Верно, ни черта это неправильно.

***

      Утро выдалось не самым лучшим, по крайней мере, для меня. Я проснулась на двадцать минут позже, чем обычно. Вечером я так и уснула в домашней одежде, на нерасправленной постели, в окружении несъеденных яблок, ноутбука и листов с напечатанным текстом. О том, что я так и не выучила доклад, я вспомнила в ванной, пока чистила зубы. Зубная щётка выпала из моих пальцев, когда я поняла, что устная часть домашнего задания не готова. Мне захотелось удариться головой о раковину. «Какая же ты дура, Устинова», — промокнув лицо полотенцем, сказала я своему отражению.       Заправив блузку в брюки с завышенной талией, я быстро хватаю с комода расчёску. Расчесав волосы, я уже хотела было собрать их в хвост, но замерла. «Может оставить их распущенными?», — осматривая тонкую шею и аккуратные скулы, подумала я. В голове неосознанно всплывают слова Игоря Владимировича и, зардевшись, я нервно хмыкаю себе под нос. «Глупость какая», — собрав волосы в свободный пучок и, выпустив пару прядок у висков, я одобрительно киваю своему отражению. Быстро хватаю сумку и заранее приготовленный доклад, надеясь выучить его по пути в школу.

***

      Мне казалось, что мир уже второй день подряд настроен против меня: в метро с утра была куча народу, и выучить доклад оказалось нереально. Первым уроком по расписанию была история. Опять промах. Наш историк — дотошный до своего предмета Александр Валерьевич — был очень требователен и на уроках его должны слушать все без исключения. Второй урок — физкультура. Тут вы и сами понимаете. На большой перемене меня перехватила завуч по воспитательной работе и попросила помочь ей в нетрудных делах. Отказать я, конечно, не могла. После следовала алгебра. Учить что-то постороннее было невозможно, потому что голову заполнял объёмный поток информации новой темы и не менее мудрёных формул. Исходя из всего этого, было ясно — устный ответ на урок французского у меня был не готов. С тяжёлым сердцем я направляюсь в кабинет французского языка. Я — отличница, всегда исправно выполняющая домашнее задание — о, Боже! — не готова. Осознание этого выбивает почву у меня из-под ног. Я уже представляла, как мама хватается за сердце, получив сообщение с оценками за сегодняшний день на телефон. Меня это угнетает.

***

      Прошло добрых двадцать минут с начала урока, а Игоря Владимировича, как и некоторых одноклассников, относящихся к мужской половине класса, не было. Пока я монотонно повторяла текст, краем уха услышала, что Игорюша — ужас — вместе с остальными сейчас находится за гимназией, около старой трансформаторной будки. Все в школе знали, что курилка как раз была около этой будки, и я была ошарашена. Не столько тем, что практикант курит — это его право, сколько тем, что делает он это вместе со своими учениками. И он называет себя учителем? Смешно.       Дверь бесшумно открывается и в кабинет свободной походкой входят опоздавшие, тихо переговариваясь и травя шутки, понятные только им одним. Последним заходит Игорь Владимирович. Он приветствует класс, наградив всех обезоруживающей улыбкой, и направляется к учительскому столу, на ходу застёгивая пуговицы голубой рубашки, что были расстёгнуты чуть ли не до ключиц. Сегодня он выглядит проще, чем вчера: синие брюки по фигуре и вышеупомянутая рубашка. Присев за стол, практикант принялся составлять список отсутствующих. Когда он остановился на мне, то поднял глаза, безошибочно находя меня в толпе и, встретившись со мной взглядом, улыбнулся и, проговорив «Устинова здесь», продолжил озвучивать фамилии. «Чёрт, теперь он будет думать, что я только и делаю, что смотрю на него», — нахмурилась я, опуская глаза на листы. Только я хотела окунуться в текст с головой, как услышала:  — Итак, ребят, сегодня вы прослушаете доклад, приготовленный Устиновой Ренатой специально для вас. Пока она будет рассказывать, я побездельничаю с вашего позволения, — под смешки учеников, учитель откидывается на спинку кресла и бросает взгляд на побледневшую меня. — Ну же, Устинова. Сглотнув, я поднимаюсь со стула, ватными ногами прошествовав к доске, вспотевшими от напряжения пальцами сжимая листы. Развернувшись к классу, я замираю. На меня обращены незаинтересованные, скучающие взгляды. Уверенности это не прибавляет. В горле мгновенно пересохло, а желудок болезненно свернулся. Бросаю быстрый взгляд на учителя. Хоть кто-то действительно будет слушать меня.  — De qui racontez-vous dans votre rapport? * — спросил он.  — Arthur Schopenhauer, — голос предательски сошёл на хрип.  — S'il vous plaît**, — учитель кивает головой, устроившись поудобней. Я глубоко вдыхаю и начинаю рассказ из того, что помню. Мой голос иногда подрагивает, слова путаются, окончания проглатываются, а когда я, забывая некоторые моменты, опускаю взгляд на текст, ничего не могу разобрать — буквы пляшут и складываются в неизвестные мне слова. В какой-то момент я просто замолчала, заметив как на вторых рядах, не стесняясь учителя, ребята открыто зависают в своих телефонах, давая понять, что я им скучна и не интересна. Мои руки опускаются, сжимая этот треклятый доклад. В глазах защипало из-за непрошенных слёз. Мне было обидно. Обидно от равнодушия ко мне и на саму себя. Опускаю голову. Я вижу, что учитель ждет, что ещё что-то скажу, но я не могу…  — Avez-vous terminé? ***, — спрашивает он и, получив в ответ кивок головы, вздыхает. — Плохо, Устинова. Я ожидал большего. Неправильное употребление форм слова, заикание, путаница, проглатывание окончаний… Ты что, не учила?  — Простите, — прошептала я, не в силах взглянуть на него.  — Ты ведь понимаешь, что это «тройка», Устинова?  — Да… Игорь Владимирович указывает мне рукой на моё место, куда я незамедлительно направляюсь, ощущая на себе удивлённые и злорадные взгляды. «Устинова впервые получила «трояк»!» — крутится у каждого в голове, скорей всего. Я тихо опускаюсь за парту и на протяжении всего урока тише воды, ниже травы.       Меня трясет. Я чувствую себя паршиво. Эта тройка — мой смертный приговор. Боюсь представить, что будет, когда вернусь домой. В носу защипало, и в какой-то момент мне показалось, что я сейчас разревусь, словно ребёнок, на глазах у всех. Ногтями впиваюсь в кожу ладоней, героически стараясь сдержать слёзы обиды и стыда. Поворачиваю голову к окну. Кажется, дождь собирается…       Я не слышу звонка с урока. Не замечаю, как дружно покидают класс мои одноклассники, бросая на меня косые взгляды. Не замечаю, как Игорь Владимирович оказывается около моей парты, с сожалением глядя на меня.  — Устинова, звонок был, — он невесомо касается моего плеча, от чего я вздрагиваю.  — Ох, простите, я уже… — торопливо бубню, быстро и как-то неряшливо собирая вещи.  — Устинова, это твоя первая «тройка»? — осторожно спрашивает он, наблюдая за мной. Я замираю, так и не убрав в сумку учебник французского. Неуверенно киваю головой, шмыгнув носом.  — Эй, ты чего? — учитель аккуратно обхватывает меня за плечи, разворачивая к себе. — Из-за «тройки» слёзы лить?  — Вы не знаете, Игорь Владимирович, — шепчу я, упорно пряча глаза. — Мне дома такой нагоняй устроят… Практикант долго молчит, думает, прикусив нижнюю губу, а затем, вздыхает, словно сдаваясь, и трепет меня по голове, словно ребёнка, из-за чего пучок чуть сползает на затылок. Я поднимаю глаза и вижу улыбающегося парня, в серых глазах которого играют смешинки.  — Эх, ты, — усмехается он. — Несчастье ходячее. Ладно, так и быть, не поставлю я тебе «тройку». Исправлять будешь. Я раскрываю в удивлении рот и ошеломлённо хлопаю глазами. Заглядываю учителю прямо в глаза, думая, что он шутит со мной. Он серьёзен.  — Правда? С-спасибо вам, Игорь Владимирович! Я вам так благодарна, — на одном выдохе выпаливаю я.  — Пожалуйста. После последнего урока придёшь ко мне. Дам тебе задание какое-нибудь. Я всё равно в школе часов до шести. А теперь топай давай на урок, — он подталкивает меня к двери.  — Я обязательно приду, — улыбаюсь в дверной проём, находясь уже с той стороны кабинета. — Спасибо ещё раз. Закрыв дверь, я бодрой походкой направляюсь к кабинету английского. Идущие мне навстречу косятся на меня, наверно думая, что я сумасшедшая, но мне впервые всё равно, кто и что обо мне думает. На губах счастливая улыбка, а на душе легко. Спасибо Игорю Владимировичу! *De qui racontez-vous dans votre rapport? — О ком ты рассказываешь в своём докладе? **S'il vous plaît. — Пожалуйста. ***Avez-vous terminé? — Ты закончила?