Опасные повороты

— Ты с ума сошла?! — первое, что услышала Эльза от Астрид, когда та вышла из культурного шока. Разенграффе довольно улыбнулась, потерев ладони друг о друга — Астрид отреагировала точно так, как Эльза и думала. Приятно знать, что ты можешь предугадать реакцию своего друга. Астрид повернулась к девушке с непроницаемым выражением лица, сложив руки на груди, и Эльза встала в оборонительную позицию, готовясь защищаться. — Ты не пойдешь туда одна, — решительно сказала она, и Эльза растерялась, выглядя довольно часто забавно в ее принявшей неуверенное положение позе, с озадаченным выражением лица, приоткрытыми губами и растерянными глазами. Астрид не выдержала и засмеялась, чуть нагнувшись и упершись ладонями в колени. — Ты бы видела свое лицо, — задыхаясь, сказала она, качая головой. Эльза вышла из оцепенения и чуть толкнула подругу в плечо, заставляя ее покачнуться. — Еще бы тут не быть удивленной, — пробормотала Эльза. — Что ты имела в виду под "не пойдёшь туда одна"? Мне что, нанять охрану, чтобы участвовать в гонках? — Эльза выгнула бровь, пока Астрид безразлично пожимала плечами. — Насчет охраны не знаю, твое право, — спокойно сказала она и, усмехнувшись, добавила: — Только я бы посоветовала выбрать того, который не сдаст отцу. Астрид снова пожала плечами, а Эльза все еще озадаченно хмурилась, не понимая, к чему все идет. Тогда Хофферсон решила не тянуть и торжественно сообщила: — Охрана, может, дело и твое, но без меня ты на это безрассудство точно не пойдешь. Эльза еще несколько минут тупым взглядом пялилась на Астрид, словно пытаясь понять, а потом ее лицо стало преображаться, приобретая осмысленное выражение и озаряясь пониманием. — Нет, — тут же категорично заявила она. — Да, — тем же тоном ответила Астрид. — Нет. — Да. — Нет. Они спорили еще несколько минут, подходя к друг другу ближе и повышая голос до тех пор, пока в легких не кончился кислород. Тогда обе замолчали, ртом хватая воздух, а когда Эльза снова открыла рот, собираясь продолжать, Астрид опередила: — Почему тебе можно, если мне — нельзя? Эльза на несколько секунд замолчала, а потом сказала так, будто это самая очевидная вещь в мире: — Потому что ты будешь подвергаться опасности. За чем последовал самый очевидный ответ: — А ты не будешь? Эльза замерла в беспомощности, смотря растерянными голубыми глазами в такие же голубые глаза подруги. Астрид видела в них закрытый в уголках души страх и тоску по теплу, надежности и прежней жизни, от которой она так легко отмахивалась; это беспомощное желание сделать что-то, что помогло бы избавиться от липкого чувства беспомощности, повисшего в невесомости и вязкой жидкостью обволакивающего с каждым прожитым днем. Эльза смотрела на нее с усталостью и тем безмолвным вопросом, который таился в ее душе с того самого момента, когда в ней что-то омрачилось и закрылось — навсегда или надолгое время? Она молчаливо вопрошала, как ей жить дальше, обнажая ее сломанную душу, игривый огонь который был потушен грубо и небрежно какой-то ядовитой жидкостью, играючи выжегшей ее внутренности и с ироничным хладнокровным интересом наблюдающей, что будет дальше, абсолютно не обращающей внимание на то, какой силой разрушения она обладает. Этот мрачный призрак давно был где-то внутри, оглядываясь повсюду с незнакомым интересом и зудящим под кожей желанием найти выход, который её хозяйка старательно прятала, запрятывая отчаяние глубоко внутрь с исступленным, несбыточным желанием отсрочить неизбежное, спрятаться, уйти от него, как в детстве, забившись в угол и закрыв голову руками. Да только вот от самой себя не спрячешься, и именно это осознание кричало из глубины глаз Эльзы, мертвым светом сияя из ее сознания в темной дымке криков прошлого. От самого себя не спрячешься. Астрид просто шагнула вперед и сцепила руки в замок за спиной сгорбившейся девушки, сжимая ее ребра так, будто хотела стать с ней одним целым, вжать, вобрать в себя, спрятать от всего мира и поселить в самом безопасном месте вселенной, чтобы ни одни грязные загребущие руки не смогли добраться до нее. Эльза напряглась, но через пару секунд вздохнула, уткнулась носом в шею подруги и засопела. Астрид поморщилась и хихикнула, изворачиваясь и выбираясь из объятий. — Эльза! — завопила она, потирая шею плечом. — Щекотно! Эльза улыбнулась, закусив губу и опустив взгляд. — Астрид, — тихо позвала она, когда девушка закончила растирать шею и теперь рассеяно смотрела в пустоту, о чем-то задумавшись. Моргнув, Астрид перевела взгляд на притихшую подругу. — Ты не можешь участвовать там. Это... это... Я буду бояться за тебя, — наконец выпаливает Разенграффе, и едва выпущенная из плена налившаяся красным губа снова оказывается закушенной и почти белой от той силы, с которой на нее нажимают. Эльза заламывает пальцы, как она всегда делает, когда волнуется или паникует. Астрид решительно делает шаг вперед и перехватывает руки подруги в твердой хватке. — Но ты идешь туда, — напоминает она. — И идешь одна. Думаешь, я не буду волноваться? Ответа тут не нужно, и на минуту они погружаются в тишину, каждая думая о чем-то своем. — Если ты идешь искать себя, то я буду рядом, чтобы помочь тебе. И когда их взгляды пересекаются, все становится простым и понятным. И никакие споры уже не нужны. *** Иккинг сжал зубы, делая несколько быстрых вдохов и выдохов. Сэнди прошла мимо, бросив на него сочувствующий взгляд через плечо. — Тебя ждут в зале, — мягко сказала она, поднимая свой поднос и скрываясь за дверью. Иккинг утер пот со лба, в очередной раз отклоняя входящий вызов, подписанный именем "Джек" и корчащим рожу парнем, а в следующий момент отключает телефон полностью с тяжёлым вздохом и ответом "иду", брошенным уже в пустоту помещения. В зале его сразу же окружает поток гомона, погружая и увлекая за собой. Иккинг вздыхает и идет обслуживать пятый столик. Сэнди ободряюще улыбается откуда-то с другого конца зала, а наблюдающий за ними администратор вскидывает бровь, но возвращается к своим делам. Иккинг отнюдь не неловкий, хотя именно это ему пытались заявить при утреннем отказе в приеме на работу. Мол, слишком молодой, неопытный, лучше ему идти в школу доучиваться, а уж как в институт поступит — пожалуйста, приходи. Да только вот деньги нужны сейчас, не потом. Поэтому он настаивал и убеждал, и в итоге этот администратор сдался и согласился принять его на испытательный срок с условием полного надзора и исключения любой возможности работы из-за любой ошибки, потому что ресторан у них, видите ли, приличный, и недотеп-официантов им тут не надо. Иккинг, конечно же, не стал говорить, кем он считает этого администратора. Он все равно не задержится тут надолго. Нигде не получается. Приедается, заедает, скрипит на губах и в костях, проигрывается до тех пор, пока он не начинает все делать криво-косо против своей воли и не вылетает с очередной подработки, а после этого ходит и ищет что-то новое, что помогло бы ему более-менее осесть и получать, наконец, стабильный заработок пусть и не от полного рабочего дня. Но почему-то никогда не выходит, и вот сейчас он ставит заказ на столик какой-то молодой влюбленной парочки, пока мать лежит дома и ей, судя по сообщениям и заверениям в трубку, уже полегче, а Джек наверняка названивает ему или оставляет сотни голосовых и текстовых сообщений с требованиями, угрозами и пожеланиями скорейшей смерти. Эксцентрично, вполне в стиле Джека. Он встретит Джека около дома или школы, или на их месте, с негодованием в голубых глазах друга и озабоченно сведенных вместе бровях, нервно подрагивающих губах и несомненного "Идиот! А сказать нельзя было?!" после объяснений. Иккинг устало улыбнется и сядет, закурив так, чтобы чувствовать, как дым проходит через легкие, пропитывая их никотином и отравляя его и без того надрывное испуганное дыхание, готовое оборваться в любой момент по одному только наставлению, а потом выдыхать его обратно, меланхолично наблюдая за рассеивающимися в далеко не свежем, но пропитанном выхлопными газами и гарью воздухе, пока Джек будет стоять где-то рядом, покручивая сигарету в руках для метафоры, даже если на самом деле он курит куда чаще Иккинга и лозунг "не давая права себя убить" кажется абсолютно смешным и неактуальным. Но это то, что у него будет перед тяжелым пустым вздохом в никуда, будто вопрошающим что-то неизвестное самому Хэддоку, после которого он поднимется и быстрыми размашистыми шагами войдет в дом, чтобы присесть около заснувшей матери и целовать костяшки ее пальцев на огрубевшей коже тыльной стороны ладони, гладя ее пальцами, ощупывая каждый шершавый сантиметр и выступающую синюю венку на блеклой темноватой коже. Он вздохнет и спрячет лицо в ладонях, на самом деле рассматривая собственные ноги и пол под ними сквозь прорехи пальцев и отсчитывая равнодушное тиканье часов где-то за его спиной, пока Джек, вероятнее всего, будет стоять на улице, апатично взирая на что-то абстрактное перед ним, и обычный задор и веселье покинут его, оставляя место для чего-то более мрачного и темного, сокровенного и спрятанного от множества пытливых глаз где-то глубоко внутри на уровне подсознания. Возможно, в тот момент оба они будут думать о чем-то туманном и рассеянном с резкими окликами на фоне и грубыми ударами в фантомных воспоминаниях, о чем-то, что в итоге сложится в картину их жизни, настоящий момент которой топчется где-то на одном месте. Они словно застыли в невесомости, с жалким подобием контроля, однако, полностью уверенные в своем безоговорочном властвовании над ситуацией, да и жизнью в целом. Однако правда в том, что они давно не знают и не управляют ничем, кроме мотоциклов, которые по ночам уносят их в даль в слепой отчаянной попытке неокрепших умов сбежать от настоящего, которое так или иначе берет свое, с какой-то непонятной жалостью, но твердостью возвращая их оттуда, где они хотели бы остаться навсегда. Да, правда всего лишь в том, что они давно зависли на одном месте и не двигаются с него. И, возможно, в головах обоих будет плавать в невесомости где-то в глубине сознания игнорируемая и тщательно скрываемая мысль-вопрос о том, когда все это началось, и когда закончится. И закончится ли? Но пока Иккинг лавирует между столами, улыбаясь посетителям фальшивой пустой улыбкой, а Джек сидит на уроках без особого интереса, чтобы вечером Иккинг сидел у кровати матери, считая каждый удар часов, а Джек стоял где-то снаружи, теребя в руках давно измученную сигарету и думая о чем-то абстрактном.

***

Они бросают гонки на некоторое время просто потому что Иккинг с головой уходит в учебу, работу и заботу о матери, стараясь убежать от грызущей изнутри тоски по ничему, а Джек рядом с ним, словно безмолвный рыцарь за спиной, которого ты не всегда видишь, но всегда ощущаешь рядом. Пожимая плечами, Иккинг говорит, что, возможно, им стоит попытаться построить дневную жизнь, а Джек соглашается, и они погружаются в молчание, чтобы не озвучивать в слух почти идентичные мысли о том, что это все равно будет не тем. Они даже не могут сказать, почему гонки являются чем-то необходимым и нужным, ведь, казалось, в последнее время они вполне хорошо справлялись и без них, но в сердце все равно живет какая-то глупая потребность, детское упрямое "хочу!" и рано или поздно они вздохнут и отбросят все свои дела на некоторое время, чтобы заново забыться под свистом ветра в ушах, шепчущим им о новых горизонтах и совсем иных мыслях.

***

Эльза остается все такой же безмятежной и легкой, а Астрид беспокойной и подвижной. Иногда между ними проскальзывают легкие мазки, взгляды по рассеянности, которые не несут в себе неловкости или былой напряженности и даже вряд ли хотят что-то сказать, но все равно присутствуют и даже временами пересекаются. Астрид могла позволить себе крохотную надежду на то, что Эльза оставит свои замыслы и обратит свое внимание в какую-нибудь другую сторону, но это же Эльза, а еще в этой стороне риск, адреналин и шум, и это явно тот коктейль, который ей требуется иногда, чтобы глушить саму себя. Так что Астрид лишь со вздохом отодвигает от себя записи, когда через полторы недели на телефон ей приходит сообщение "если все еще хочешь". Они похожи, но есть какие-то неуловимые различия, которые заставляют подумать, что владельцы этих мотоциклов разные люди, вряд ли чем-то похожие друг на друга. Изгибы одного мягкие, плавные, будто бы кошачьи, обманчиво безопасные до тех пор, пока двигатель не взревет и не унесет вперед с запредельной скоростью на спидометре. Он выполнен в белых тонах с голубой окантовкой, а по всей длине левой стороны тянутся узоры снежинок. — Ох, серьезно что ли? — спрашивает Астрид, приподнимая бровь, на что Эльза советует ей заткнуться. Астрид ухмыляется. Нужно признать, что узор неплохой. На нем много сложных переплетений и каких-то острых колких углов место мягкости, и это не смотрится по-детски, скорее придает мотоциклу холодности и какой-то... стали, если так можно выразиться. Астрид отмахивается от глупых непосредственных мыслей о характере Эльзы и снежинках в ее глазах и улыбке, острых стальных скулах и скованных движениях, и рассматривает второй мотоцикл с некоторым придыханием и дрожью где-то под ложечкой. Форма его изначально задумывалась как более грубая, это можно сказать по резкому стилю, более темным тонам и точным мазкам-полоскам на правом боку, напоминающих выпущенные шипы. Иголки. Цветовая гамма мотоциклов похожа, только у второго нет благожелательного белого, там господствует все тот же голубой — почти синий, на самом деле, сероватый и темный, как предгрозовое небо — и фиолетовый на грани с черным, и это смотрится слегка эксцентрично, но Астрид, как ни странно, нравится. Она обходит его кругом, кончиками пальцев задевая контуры, словно боясь порезаться, особое внимание обращая на ярко-желтые колючки, выгравированные на боку и уходящие под каким-то углом, преобразовываясь в подобие челюсти к концу. "Кусай своих врагов", — советует белокурая девочка, сидя на качелях и болтая ножками, вызывая недоверчивое фырканье у второй, в бессильной злости пинающей камешки на детской площадке, где совсем не место для таких злых личностей, как пригрозила бы мама. Однако через секунду их смех сливается в один звук и все чувствуется легко и правильно. — Ты помнишь? — улыбается Эльза, настоящая Эльза, рассеивая собственный призрак из прошлого, заменяя выцветшую от времени улыбку в воспоминаниях Астрид настоящей, легкой и немного отстраненной, припорошенной той же завесой прошедших годов. — Смотря что, — отвечает Астрид с присущей ей неоднозначностью, даже если ответ давно известен. — Хотя я много чего помню. Память — штука полезная. Они не углубляются в это, болезненная тема достигает только края сознания Астрид и она, правда, думает, что это продвижение. Знать бы еще, что творится в голове Эльзы, и что она думает об этом неловком изречении о величавости дара под названием память, в то время, как были в жизни девушки годы, которые хотелось без оглядки стереть ластиком, оставив после них заставляющую недоумевать белизну или, на крайний случай, бездонную пустоту, но точно не то, что заставляет кричать по ночам. Да, возможно, продвижение и не такое большое, признает Астрид, когда задумывается об этом дольше, чем нужно. На губах Эльзы все еще витает легкая мечтательная полуулыбка и Хофферсон правда надеется, что та становится достаточно рассеянной, когда уходит в свои мысли. — Наверняка помнишь, — утверждает она, заставляя Астрид поднять на себя взгляд. — Я вдохновлялась этим, когда просила нарисовать эти побрякушки, — и она бережно проводит пальцами по блестящему на солнце холодному узору. И, да, Астрид помнит. Она пожимает плечами. В конце всего смех на заднем дворе школы, солнечные лучики в волосах, снежинки и колючие иголки дикобраза как метафора всегда будут жить на задворках ее сознания.

***

Джек со вздохом откидывается на спинку стула и корчит рожу. В голове тягучим потоком разливается самая настоящая... пустота. Как, впрочем, и всегда, когда нужно придумать что-то дельное. Парень косится на лежащую перед ним ручку и белый лист бумаги, на котором к завтрашнему уроку должно появиться сообщение по произведению классиков, но, если честно, Джек с трудом могу воскресить у себя в голове их фамилии, не то что названия книг и уж тем более их содержание. Не то чтобы он вообще их когда-нибудь читал. Из глубоких, несомненно наполненных смыслом раздумий и покачивании на кресле с угрозой быть скинутым законом притяжения на пол его вырывает звук пришедшего сообщения. Парень автоматом косится на календарь, моргает, смотрит на время и пожимает плечами. Время заезда не пришло, да и не то, чтобы он или Иккинг собирались на него сходить; а для конца смены друга на работе еще слишком рано. Возможно, это отец, но он очень редко пишет или звонит Джеку, только в крайних случаях, так что. Тем не менее, Фрост подкатывается к столу ближе и стаскивает оттуда телефон, открывая сообщение и еще несколько минут после этого пялясь в телефон бездумным стеклянным взглядом. Оно кажется жутко бессмысленным. Есть дело. Приходи сегодня к старому месту к пяти часам. В голове медленно зреет зерно узнавания и он резко переводит взгляд на номер, подавляя в себе стон. Черт. Нет. Не может быть. Они ведь не могли вернуться. Только не сюда. Джек сжимает зубы и с коротким рыком бьет кулаком об стол от безысходности. Хорошо, что это Флин, а не кто-то еще. И хорошо, что Иккинг не знает. Так спокойнее. Он отправляет короткое буду там, прежде чем откатиться с места и понять, что сообщению явно не суждено быть подготовленным.

***

— Что за срочность? — спрашивает он, даже не оборачиваясь, как только заслышал приближающиеся мягкие шаги и знакомое позвякивание цепочек. Человек за спиной коротко усмехнулся. — Да ладно, Джек, даже не поприветствуешь? Ты же не думаешь, что меня подослал кто-то из них? Джек не оборачивается, мышцы его плеч напряжены, спина выпрямлена, а руки сжаты в кулаки. Хотел бы он сказать, что так не думает, но любое упоминание о прошлом вгоняет в дрожь, и как тут не бояться при таком почти прямом намеке? — Что, серьезно что ли? — почти с обидой спрашивает Флин. — Не думал я, что ты так быстро все забудешь, Фрост. О, ну, конечно, Джек не забыл. Он никак не мог забыть. Флин был первым, кто встретился ему в мрачном, сыром, пропахшем въедающимся в ноздри запахом дыма помещении. Парень был очень веселым и громким, что противоречило всем представлением Джека об этом месте. Казалось, что тут всегда должен царить мрак, безмолвие и страх. Флин фыркал и пожимал плечами. Это тебе не притон, приятель. Конечно, Джек не забыл. Флин не был врагом. Он даже практически был их ровесником, ну, немного постарше, и был в том же положении, что и они. Разве только на добровольных условиях. Он даже помог друзьям как-то раз, аргументируя это тем, что вы хорошие ребята, но постарайтесь больше не влипать в такие ситуации, раз они вам не по душе. Джек был ему благодарен. Да только вот он не ушел оттуда, откуда Джек с Иккингом рвались вырваться все время. Ему нравился такой образ жизни, а на весь риск и предостережения он равнодушно пожимал плечами, ведь жизнь — не жизнь без риска. Мы лишь продавцы смерти, Джек. Покупку люди совершают сами. Джек вздрагивает и хочет граблями вычистить мысли из своей головы. Может, даже, залить ее белизной, если хриплый тихий голос Райдера тогда выветрится у него из головы вместе со всеми воспоминаниями. — Я помню, Флин, — наконец говорит он и даже делает крошечный наклон головы вбок, словно желая обернуться и заглянуть наконец в глаза гостя, но так этого и не делает, застывая в напряженной неудобной позе. — Но ты ведь понимаешь, я не могу доверять тебе. Инстинкт самосохранения, знаешь ли. — О, да, — по голосу слышно, как Флин ухмыляется, — да только тогда, почему-то, у тебя тот инстинкт либо не активировался, либо уснул под видом привлекательных банкнот, да? Челюсти Джека сжимаются так плотно, что почти можно услышать их лязг. Он сдерживает поднимающееся откуда-то из глубины клокотание и отвечает холодно, сквозь стиснутые зубы: — Это было для Иккинга. Флин поднимает руки в знак капитуляции и отступает на шаг назад как раз в тот момент, когда Джек резко оборачивается и прошивает его недружелюбным взглядом. В глазах Райдера, однако, как всегда горит неугасимый огонек веселья и любопытства. — Просто скажи, чего ты хотел, — требует Джек, и от неожиданно пришедшей догадки его зрачки расширяются, а дыхание сбивается. — Он что, тут? В городе? Вернулся? За нами? Флин не выдержал и расхохотался, наблюдая за немного безумным видом парня. — Выдел бы ты себя. Что, нервишки шалят, да? Успокойся, Джона здесь нет. Он стал практически никем после того, как вы, ребята, сдали все его дело. Марк, естественно, легко выкрутился из всего этого — да что там, ему даже выкручиваться не пришлось. Там же все схвачено, знаешь. И ему как-то побоку судьба таких вот мелких предприятий, если основные поставочные пункты это не задевает. Вам повезло, что Иккинг в ту ночь наткнулся на агента Джона, а не Уильяма, ну, знаешь, у того там все покруче будет, не факт, что вы бы так отделались... — Флин, — прерывает его Джек с мученически-раздраженным вздохом. Спасибо совершенно отсутствующему у Райдера чувству такта, благодаря которому он сейчас так любезно стоит и рассказывает все то о жизни Джека, что определенно не считается лучшими ее временами. — Ох, да, прости меня, — останавливается тот, обворожительно (только по мнению самого Флина) улыбаясь. В следующий момент, однако, его улыбка меркнет, уступая место серьезному выражению. — Я просто хотел предупредить. По позвоночнику Джека распространяется неприятный холодок. — О чем? — Не то чтобы это опасность, — спешит заверить Флин, — но все же будьте начеку, ладно? Сюда недавно пара людей не самого приятного типа сунулась, она из организации, которые зачищают дела или типа того. Я услышал краем уха как шеф говорил об этом с Марком. — Он махнул рукой. — Не знаю, зачем они здесь, городок-то не очень большой. Может, вообще проездом, может, просто выяснить что надо, но, в общем... Джона из камеры не вытащили, однако приспешники его кое-какие все еще гуляют на свободе. Может, организовали чего, а может и нет. Я просто приехал сюда по заданию, — Райдер хлопает себя по карманам и ухмыляется, приподнимая бровь. — Но это уже уход от темы. Я думаю, ты понял. — Понял, — серьезно кивает Джек. — Так и знал, что спокойная жизнь нам уже не светит. — Не принимай все так всерьез, — советует Флин, — я не говорил, что они пришли за вами. Организация неплохая, знаешь ли, не уверен, что им много удовольствия и надобности за мальчишками таскаться, да и вряд ли у этих последователей Джона хватило бы ума и денег все организовать, тем более через такое количество времени. Я просто предупреждаю. Сходите к Джеффу, может он нароет чего подозрительного. — К Джеффу нельзя, — хмуро отвечал Джек, принимая предложенную сигарету. — У него и без того из-за нас могут проблемы быть. Он сказал нам не соваться больше ни во что такое, да и подставлять не хочется, как-никак, он нас прикрыл. Как и ты, впрочем. Спасибо еще раз. — Тебе дай волю, ты каждый день извиняться будешь, — отмахнулся Райдер. — Просто пойми, Джек, то, что случилось с вами — не что-то ужасное, непоправимое или что-то из ряда вон выходящее. Это жизнь, понимаешь? Тут каждый вертится, чтобы выжить. Тысячи подростков по всему миру поступают ровно так же, как и вы. И жизнь на этом не заканчивается. Не делай из этого трагедию всего существования, пожалуйста, и не зацикливайся. Иначе всю жизнь так и проведешь, оглядываясь назад. Оно тебе надо? Джек сощурился, пока сигарета тлела, зажатая между его пальцами. Жизнь на этом не заканчивается. Объяснить бы теперь еще это Иккингу.

***

Джек недовольно надулся и скрестил руки на груди, пнув Иккинга в ногу под партой, когда тот едва слышно пробормотал "как ребенок", и игнорируя раздавшееся следом за этим уже совсем не тихое "ай". — Да серьезно, я не знаю, кто они, но это было круто! Все в классе гомонили, кричали и перебивали друг друга, взахлеб рассказывая о прошедшем вчера заезде. На котором и Иккинга, и Джека снова не было. Не то чтобы это их сильно огорчило, потому что вечер вдалеке от шума города, около тихо шепчущих свои бесконечные истории волн и с луной, с мирной безмятежностью освещавшей мягким тусклым светом все вокруг и отражавшейся в дрожащей поверхности воды, с тихий напевом песен под нос и бросанием камней в воду, отдающемся в ушах тихим всплеском, на миг прерывавшем умиротворенность места, определенно не был хуже. Если бы только Джек не ныл постоянно, что им стоило взять что-нибудь поесть, в результате чего им пришлось съездить в ближайший Макдоналдс и потом возвращаться обратно, потому что Иккинг ни за что не хотел просто так покидать такое уютное место, которое своей мягкой рукой будто заставляло все его навязчивые страхи уйти, показывая им, что в таком светлом месте мрачным мыслям не место. Он был рад освободиться от них, пусть только на некоторое время. Получивший свое Джек сидел рядом, довольно хрустя свежей картошкой. Иккинг улыбался с закрытыми глазами, слушая тихое бормотание друга. А теперь Джек сидел, недовольно насупившись, и с интересом прислушивался к разговорам, сосредоточившимся в конце класса. — Это были девчонки, я вам точно говорю. — Да это бы любой сказал, умник, видно же было, что фигуры не мужские. — Неужели у нас появились новые фавориты? — глубокомысленно извлек кто-то, и класс на секунду затих, только чтобы возобновить шум с новой силой в следующий момент. — Пора бы! Волк с Фурией, похоже, вышли из игры. — Жалко, — вздохнула Забияка, подперев щеку ладонью. — Они мне нравились. — Да обычные девчонки, — вставил свое слово Сморкала, сдвинув брови к переносице. — Не понимаю, из-за чего такой шум вокруг. Ох, ну, возможно, ему просто не хотелось ронять свое достоинство еще ниже, потому что признать, что кто-то из парней может быть лучше тебя в этом — это еще ладно, хотя задача значительно усложняется, если ты даже не знаешь, кто такие эти мастера; но уж допустить, чтобы все говорили о трюках каких-то девушек вместо его — это уж выше сил. — Да ты видел, что творила та, со снежинками на мотоцикле? — фыркнул кто-то в ответ. — Я думал, сейчас перевернется, а она даже не дрогнула, будто это все игрушки! Остальные, кто был на гонке, поддержали, описывая, как видели другие безумные трюки, выворачиваемые девушкой в сине-белом костюме, которая так и не показала лицо. Так же некоторые стали говорить об еще одной участнице, дебютировавшей во вчерашней гонке, и все как-то плавно переключились на тему, что эти девушки неплохо работали вместе. — Эй, народ, а с чего вообще пошел слух, что они знакомы? — подал внезапно голос Джек, и Иккинг поднял брови, но парень даже не обернулся, продолжая пытливым взглядом вглядываться в спины разговаривающих и даже подпрыгивая от нетерпения. — Да не знаю, это важно, что ли? Откуда-то. Они как Волк и Фурия — какие-то такие скользкие, мрачные, вышли из тени, ушли в тень. Просто было понятно, что эти двое не впервые на трассе встретились. Джек удовлетворенно кивнул, тут же потеряв интерес к разговору, круто поворачиваясь и оказываясь лицом к лицу к выжидающе уставившемуся на него Иккингу. Джек тут же состроил серьезное лицо и вернул взгляд, однако уже через некоторое время не выдержал: — Что? — он засмеялся. — Жду объяснений, — ответил Иккинг. — Для чего все это было? Зная тебя, у тебя появилась какая-то блестящая идея. Джек кивнул: — Не то чтобы идея, но предположение. — И в чем же оно состоит? Голубые глаза Джека вспыхнули радостью и нетерпением вперемешку с задором. — А в том, — парень сделал паузу, — что у нас, похоже, появились двойники. Понимаешь, Иккинг? Соперники.