Опасные повороты

— Точно все нормально? Ты какой-то слишком бледный, — поделился соображениями Джек, пожимая плечами и подкидывая мяч. — Все нормально, — в сотый раз повторил Иккинг, недовольно закатив глаза, и добавил: — Мамочка. За что тут же получил тычок в плечо. — Эй, я вообще-то просто пытаюсь быть хорошим другом! — возмутился Джек, запуская мяч в Иккинга. Тот ушел от удара, и мячик, подпрыгивая, покатился дальше. — Да-да, я знаю, ты пытаешься быть гиперзаботливым, у тебя отлично получается, спасибо. Джек зарычал и бросился на друга, чтобы собственноручно сказать ему «пару ласковых». Смеясь, Иккинг увернулся, но Фрост молниеносно среагировал и сцапал друга поперек талии, опрокидывая его и наваливаясь сверху. Иккинг, который был выше и массивнее Джека, тут же стал наседать, перехватывая первенство. — Так нечестно! — запыхтел Джек, возясь под придавившим его Хэддоком. — Сам полез, — ухмыльнулся тот, вовсе не собираясь позволить Джеку хотя бы вдохнуть нормально. — Да понял я, понял, встань уже, верзила, — захрипел Фрост, пытаясь ногами задеть спину друга. — Знаю я эти уловки, — Иккинг не мог сдержать улыбку. — Сейчас как только спиной обернусь, залезешь на меня и опрокинешь. — Я дышать не могу, — пожаловался Джек. — Если я задохнусь, то обвиню тебя в убийстве. — С того света вернешься, что ли? — Ради такого дела — да, — фыркнул Джек, прекращая попытки вырваться и расслабляясь. — Только представь: тебя посадят за мое убийство… — Когда-нибудь ты меня доведешь, — со всей серьезностью подтвердил Иккинг. — Да иди ты, — недовольный взгляд. — Даже не думай, что мой мотоцикл тебе достанется. — А кто еще про него знает, — хмыкнул Хэддок, довольно улыбаясь, наконец вставая с друга и давая ему свободу действий. — Только посмей! — завопил Джек, размахивая освобожденными руками. — Не для тебя моя роза цвела! Иккинг посмотрел на него, как на сумасшедшего. — Видать, сильно ты головой приложился, — посочувствовал он, на всякий случай отходя подальше. — Или ты сильно много выпила, принцесса? — Недостаточно много для того, чтобы переписать мотоцикл на тебя в случае моей смерти, чудовище, — доверительно сообщил Фрост. — Я в добавок еще в завещании дам показания о твоем байке, и ты окажешься за решеткой без единого мотоцикла вместо двух. — Как они могут переписать мотоцикл, если у тебя даже документов на него нет, кретин? — Иккинг совершенно искренне показал другу средний палец, увернулся от его кулака и пошел на край поля за мячом. — Как будто у тебя есть, идиот, — прокричал Джек в ответ, усаживаясь на одну из разбросанных здесь шин. Иккинг хмыкнул и решил не продолжать этот разговор. Он зашел в кусты, оглядываясь в поисках мяча, и спустя пару минут нашел его в зарослях крапивы. — Отлично. — Хэддок закатил глаза. Отломив от дерева прутик, он выкатил мяч из зарослей и придавил ногой. Тут ему почудилось, что с другой стороны зарослей раздаются голоса и смех девушек. "Нет!" — в панике подумал он, резко пригнувшись. Страх затуманил рассудок, и Иккинг смог понять, что это были голоса не Эльзы и ее подруги, только когда их обладательницы уже стали отдаляться, судя по голосам. Хэддок вздохнул и обессиленно уронил голову на сложенные на коленях руки. Это выматывало его, морально и физически, он чуть ли не сходил с ума теперь. Чертовы воспоминания засели в голове и теперь не хотели покидать ее, они словно въелись в подкорку его головного мозга, заев на бесконечном воспроизведении. И самое главное, что эти воспоминания всегда так или иначе связывались с ней. С Элизабет. Не Эльзой. Повторял себе раз за разом Иккинг. С Элизабет. "Но это глупо, — говорил Джек, и с ним нельзя было не согласиться. — Это два совершенно разных человека, слышишь? Совершенно разных. Прекрати изводить себя, это тебе ничего не даст". И Джек был прав. У него — у них — не было поводов для беспокойства. Но Иккинг все равно просыпался посреди ночи в холодном поту после того, как попадал в то же помещение, и бесформенное расплывчатое лицо девушки принимало вполне оформленное выражение лица той блондинки. Эльзы. Иккинг знал, что им ничего не грозит. Но все равно продолжал бояться. — Чего так долго? — недовольно спросил Джек, играя с камнем в его руке. Иккинг подумывал соврать, но потом понял, что внешний вид все равно его выдаст. — Голоса слышал, — буркнул он, пряча взгляд. Джек, вопреки его ожиданиям, фыркнул, приняв все за шутку. — Голоса уже слышишь? — поддразнил он. — Кажется, пора сходить провериться. И Иккингу же хорошо, он мог бы посмеяться вместе с другом, послать его, обернув все в шутку, и спокойно вздохнуть, что друг не понял, что его проблема не ушла. Но вместо этого он почувствовал подступающее раздражение и даже отчаяние. Потому что это ничуть не смешно, потому что он волнуется, он боится за себя... за Джека, которого он втянул во все это полтора года назад. — Джек, черт возьми, это не смешно! — в сердцах крикнул он, топая ногой в безысходности. — Я снова слышал голоса, и мне снова показалось, что это именно их голоса, что это именно они! Я не могу так больше! Не зря же все так происходит, в этом есть какая-то система, в этом есть подвох... Слова лились из него неконтролируемым потоком, пока Иккинг лихорадочно дергал на себе волосы и ходил туда-сюда, рядя у Джека перед глазами. Тот, вопреки своей натуре, смеяться не стал. Вместо этого он вскочил с шины и схватил друга, длинными пальцами сдавив его напряженные плечи. — Иккинг, — спокойно позвал он крайне холодным тоном. — Иккинг. Это подействовало отрезвляюще. Хэддок подрожал еще минуты две, а потом стал успокаиваться и оседать в руках Джека. — Не заставляй меня еще когда-нибудь успокаивать тебя, — уже нормальным тоном попросил Джек, тоже с облегчением расслабляясь. — Это довольно тяжело, знаешь ли. — Знаю, — согласился Иккинг. Джек вздохнул и встряхнулся. — Иккинг, — снова позвал он уже нормальным тоном и, дождавшись, пока друг посмотрит на него, продолжил: — Эльза, Иккинг. Просто помни это. Я ничем больше не могу тебе помочь, но... Это же разные люди. Она была бы другой после всего этого. Она была бы напуганной, загнанной затворницей, я думаю, а Эльза... Эльза вполне нормальная девушка, или ты решил заранее повесить на нее клеймо? Не-не-не, не надо! Она обычная девушка с обычной жизнью, давай не будем приплетать ее сюда, хорошо? Иккинг обессиленно кивнул. Джек не был уверен, что его "проникновенная" речь имела большой успех, потому что он, честно говоря, вообще не умел успокаивать людей словами, да и вообще успокаивать людей. Для него лучшим способом успокоения была езда с ветерком, а об остальных людях он и знать не знал, что их там успокаивает. Но лучшие друзья на то и лучшие друзья, чтобы у них были похожие увлечения, склонности и способы успокоения, верно? — Ну вот, Эльзу от твоих рук спасли, теперь можно и себе позаботиться. Наперегонки. До гаража. Если проиграешь — я возьму твой байк покататься. — И он сорвался с места. — Не смей! — завопил Иккинг, срываясь с места следом за ним. — Ты его в хлам превратишь! — Ничего не могу обещать! — с дьявольским смехом ответил Джек. — Не трогай мою прелесть! — снова завизжал Иккинг. Даже выше, чем хотел. Джек очень долго сможет его подкалывать.

***

— Эльза? — немного боязливо спросила Астрид. Она пришла минут семь назад, шумно усевшись рядом с подругой и сбросив все свои вещи. Она была очень возмущена общим положением вещей и хотела уже было разразиться длительной и очень-очень возмущенной тирадой, как заметила, что Эльза никак не отреагировала на ее приход (ну, это не очень странно), мало того, она просто смотрела в одну точку где-то на футбольном поле внизу (девушка взобралась на трибуны достаточно высоко, Астрид потребовалось время на то, чтобы найти ее и дотащиться дотуда. Все-таки Хофферсон ненавидела ступеньки, которых здесь было много. Очень много). Она смотрела в эту неизвестную точку, и глаза ее абсолютно остекленели. Хофферсон всегда было страшно смотреть на нее в такие моменты. Эльза вообще часто вселяла в нее страх. Почти так же часто, как и восхищение. Она была спокойной, осторожной, допускала к себе не каждого встречного, могла любого поставить на место, если ей это потребуется, в то время как Астрид была взрывной, активной, со склонностью раскрывать душу нараспашку каждому, кто казался ей хорошим. Правда, в последнее время она все же изменилась. Осталась такой же взрывной, вспыльчивой, легкой на подъем, но теперь к людям относилась не с такой дикой готовностью довериться. Она щерилась на них и подглядывала с подозрением, а то и свысока. Люди, в ее понимании, делились на "обычных, нормальных" и "тех, кого уже не исправишь". То есть абсолютно точно испорченных людей, которым ей часто хотелось преподнести пару уроков. Не словами, разумеется. Словами тут хорошо владела Эльза, не Астрид. Зато она была хороша в рукопашном. Так вот таких людей (как Мерида) не исправить, их надо поставить на место. Но Эльза этого делать не желала, а Астрид делала бы, как могла, да та самая Разеграффе не позволяла. (— Слышала ли ты такую цитату, Астрид? "В жизни каждого человека было что-то, что сделало его таким", — глубокомысленно говорила она и удалялась, оставляя недоумевающую Астрид в одиночестве). Эльза вообще была странной, если так посмотреть. Но когда она вот так замирала и смотрела совершенно пустым взглядом в стену или какую-то другую пустую точку, она действительно пугала Хофферсон. — Да? — ответила Эльза, как ни в чем не бывало, даже не пошевелившись. — Да, — язвительно передразнила ее Астрид, отпуская возникшее было напряжение и расслабляясь. — Да, — повторила Эльза, улыбаясь уголком губ. Губы Хофферсон тоже дернулись, складываясь в улыбку. Разговор, если его можно так назвать, сошел на нет, Астрид уже даже забыла, на что хотела жаловаться, и теперь она просто сидела и рассеянно что-то напевала себе под нос, скользя взглядом по территории школы, в то время как Эльза достала из рюкзака блокнот и стала что-то черкать в нем. Внезапно Астрид напряглась, резко поддавшись вперед. Ее зрачки сузились, а из сжатых зубов вырвалось тихое шипение. Эльза недоуменно покосилась на подругу, на миг оторвавшись от занятия, которым была так увлечена. — Опять они, — пояснила свое поведение Хофферсон, сузившимися глазами провожая фигуры двух парней, удаляющихся с территории школы через футбольное поле. Парни смеялись и вечно толкали друг друга. Шатен то и дело запускал пальцы в волосы, а пепельная макушка всё никак не могла устоять на месте или, хотя бы, идти нормально — он прыгал, носился и сказал вокруг друга, как заведенный, вызывая гору насмешек и саркастических замечаний со стороны последнего. Эльза проследила за взглядом подруги и несколько секунд полюбовалась беззаботными лучшими друзьями, которые выглядели так легко и естественно. Иногда Эльзе не хватало этой естественности, этой легкости и непосредственности в общении. Конечно, они с Астрид были близки, и у них были откровенные или очень теплые, дружеские моменты, но в остальном Астрид слишком сильно беспокоилась и хлопотала вокруг Эльзы. Эльза не говорит, что ее это раздражает, не говорит, что Астрид плохая подруга. Это не так. Просто иногда эта самая легкость отсутствует. — Чего ты к ним прицепилась? — спрашивает она у Астрид, возвращаясь к своему блокноту. — Подозрительные они, — кратко сообщила ей Хофферсон. — Я не люблю таких. Эльза не смогла не закатить глаза: — Они всего лишь ошиблись, Астрид. Не надо раздувать из этого трагедию, ладно? — Я не раздуваю! — воспротивилась девушка, встряхивая своей густой копной светло-пшеничных волос и сердито сдувая лезущие в глаза волоски. — Я всего лишь, в отличие от некоторых, проявляю осторожность. — Если бы я, следуя твоему примеру, "проявляла осторожность", то я бы шарахалась от абсолютно каждого, — легко возразила Эльза, увлеченно высовывая кончик языка. — Так что просто перестань охать и ахать. — Да ты ничего не понимаешь! — Астрид медленно, но верно вскипала. — Ты вообще видела их лица тогда?! Такие хитренькие, напряженные, скрытые под маской спокойствия и сожаления. Они не просто так это все сделали, ей-богу, не просто так. Это нам еще аукнется, да причем очень неплохо, вот увидишь, помяни мои слова! — Хватит! — неожиданно отсекла Эльза, с громким стуком захлопывая свой объемный блокнот и так сильно сжимая в руках карандаш, что костяшки побелели. — Это уже за гранью. Я начинаю думать, что это тебе надо пропить таблетки от навязчивого страха, Астрид. Ты вбила себе в голову какую-то ерунду, и теперь не хочешь с ней прощаться, отравляя свою и мою жизнь глупыми выдумками. Парни просто заигрались, сбили нечаянно с ног, спутали со знакомой, снова извинились — всё. Ничего больше. Обычные мальчишки, такие же, как все. Веселые, жизнерадостные, задиристые, возможно, нахальные, но на этом - всё. Резкий взгляд девушки смягчился, когда она заглянула в испуганно-удивленные глаза подруги. Эльза прикрыла глаза и устало потерла лоб пальцами. — Прости, — наконец сказала она, качая головой и вставая. Разенграффе ушла, оставив подругу сидеть на трибунах и ежиться от подувшего прохладного ветра, поднявшего в воздух легкие высохшие листья. Это нормально. Они справятся. Им просто нужно подождать. Иккинг и Джек боролись, повалившись в траву. Забытые рюкзаки валялись где-то рядом, как и футбольный мяч. Иккинг установил захват на шее Фроста, стараясь перехватить первенство, но Джек тоже не слабак, и поэтому сейчас он активно брыкается и изворачивается, пытаясь змеей выскользнуть из крепкого захвата друга. Иккинг шутливо рычит, Джек бьет его локтем под ребра, слушая шипящий выдох. Их смех мог бы звучать очень заразительно, если бы тут кто-нибудь был. Но вокруг никого, поэтому парни не сдерживаются, и их чистое веселье наполняет воздух, заставляя его искриться вокруг них. Эльза позволила уголкам губ вздернуться вверх, пока она наблюдала за подростками, напоминавшими своим поведением детей. Разве так и не должно быть? Девушка вздохнула и скрылась за углом, направляясь в противоположную от поля сторону. Покалывавшее кожу теплыми лучами чужое веселье стало испаряться, и ему на смену пришел привычный колкий холод. Эльза плотнее закуталась в толстовку и ускорила шаг.

***

Хруст костей раздался, когда парень разминал руки, а потом так же на свое место встали спинные и шейные позвонки. Дразнящую улыбку скрывал синий шлем. Голубые глаза несколько раз бегло осмотрелись, прежде чем мотор сине-черного байка с щелчком завелся, заполняя воздух размеренным гудением. Волна предвкушения прошлась по позвоночнику парня, покалывая нервные окончания. Он уже чувствовал знакомое чувство на кончиках своих пальцах и где-то в животе. Это предвкушение. Каждый раз оно. Двигатель тихо рыкнул, но этого хватило, чтобы привлечь внимание к выезжающему из тени гонщику. Толпа взорвалась криками, как будто только его и ждали, хотя не хватало еще, по крайней мере, четырех участников. — Северный Волк! — парень надеялся, что его улыбка не вышла слишком самодовольной, а если и вышла, ее всё равно никто не видит, верно? — Надери им зад сегодня! — Ты сможешь, Волк, давай, выложись на полную! — Эй, трус, покажи лицо! Боишься, что его разукрасят, да? Днем не такой смелый? Все голоса сливались в сплошной разноголосый гам, который приятно ласкал шум где-то на периферии, пока основное сознание отключилось. В голове словно летал ветер — абсолютная пустота, но уже через минуту она должна была заработать на полную, распространяя по телу волны энергии, которые словно синими линиями с расцветающими на них цветами пересекли бы все тело гонщика, не оставив ни одного уголка, который бы не переполнялся желанием активности. — А я ставлю на Фурию! — выделился из общего гама чей-то грубый низкий голос. Толпа засвистела, поддерживая выкрикнувшего. Руки тянулись вперед, к гонщикам, стремились прорваться через ограждение. Некоторые пальцы буквально скручивались от желание вцепиться в этот шлемы и сорвать их, наконец, с голов этих наглых зазнавшихся гонщиков, показать миру их истинные лица испуганных подростков с широко распахнутыми глазами и расширенными зрачками, которые, скорее всего, оказались бы обычными школьными изгоями, потому и не показывавшими лица. Все потому, что вне гонок, за пределами этого мира, отдельной ночной жизни, они являются ничем.... Ну, так ведь все думают, нет? Джек часто забавлялся, представляя себе это, корча рожи, разыгрывая сцены и помирая от смеху. От собственной гениальности, конечно. Иккинг с улыбкой а-ля "ребенок, ей-богу" качал головой. Гонщик на синем мотоцикле широко ухмыльнулся. Ветер в голове прошел, забрав с собой нервное возбуждение. Теперь по телу растекалась уверенность и спокойствие. Он потянулся, ощущая, как приятно натягиваются гибкие мышцы, вызывая удовлетворяющую боль по всему телу. Она дарит удовольствие так же, как и созерцание всего этого: собственного тускло блестящего начищенного мотоцикла с мягкими изгибами и выделяющимся ярким белым пятном волка на задней части; вид заводных, готовых к битве соперников, которые сейчас изо всех сил занимаются позерством, что-то крича, протягивая руки к людям, столпившимся за ограждением, горящим энергией и жизнью; ночного неба — сегодня чистого, без туч, с видом на миллионы холодно сверкающих звезд за миллионы световых лет отсюда; трассы, широкой черной полосой увивающейся вперед, петляющей между домами и поворотами, перекрестками и жилыми центрами, убегающая куда-то далеко-далеко вперед, за пределы видимости, теряющейся в непроглядном, на первый взгляд, мраке ночи. В этом самом месте успокаивающая темнота и тишина была согнана заженными фонарями, освещающими площадку, с которой должны стартовать гонщики, ну и, конечно, всеми людьми, которые сейчас кричат, не переставая. Одно представление того, как он устремится вперед по этой широкой дорожной ленте, когда холодный ночной воздух будет бить ему в лицо, а рычание мотора и шум ветра в очередной раз заменять все звуки мира, заставляет его глубоко вдохнуть в ожидании. — Давай, Фурия, покажи им, что ты все еще тут! Гонщик не смог сдержать очередную ухмылку. У него такими темпами скоро щеки заболят. Он бросает насмешливо-веселый взгляд на конец шеренги, туда, где стоит, небрежно облокотившись на свой мотоцикл, другой гонщик, полностью обтянутый черным костюмом, оживленный, однако, красными полосами вдоль всех швов и молнии на куртке (угадайте, кто заставил Ночную Фурию сделать это?) Фурия, как всегда, не отреагировал на это. Вместо этого он повернул голову, уставившись на своих соперников. Северный Волк не мог знать наверняка, куда он смотрит. Да ему и не нужно было. Он быстро щелкнул пальцами — просто щелкнул, без какого-либо умысла, — но кто знает, может быть, его злейший враг, главнейший соперник и главный претендент на победу загадочная Ночная Фурия найдет в этом какой-то смысл и запутается? Все что угодно ради победы. Раздается сигнал, извещающий о скором старте. Фурия стучит пальцами по рулю. Волк закатывает глаза. Зачинщик выходит на середину трассы. — Ну, что ж, ставки сделаны, все участники прибыли, дорогу вы знаете, разве что кое-где будут препятствия, простите, что не предупредил, да? И помните: если копы на хвосте — проблемы ваши, к месту сбора не вести, а то плохо будет, ясно? Тогда на старт! Внимание! Впере-е-е-ед!! Общий визг шин оставляет после себя клубы дыма и, возможно, легкий запах горящей резины. Зрители восторженно кричали, махая руками и переговариваясь. Настало время снова показать себя. Настало время чувствовать себя живыми. Настало время жить. Выбившиеся из-под капюшона тёмной толстовки белокурые волосы мелькнули среди визжащей толпы, тут же заправленные обратно за уши. Девушка натянула капюшон пониже и стала выбираться из толпы, юркая под локти скандирующих что-то подростков. Она вздохнула, в очередной раз отклоняя вызов на мобильном. Сейчас ей нужно в другое место.

***

— Ты с ума сошла?! — Астрид встретила Эльзу у самого порога. Буквально. Разеграффе открыла дверь своими ключами и не успела даже шагу внутрь дома сделать, как на нее налетела заплаканная разозленная Астрид. — О чем ты вообще думала? Где была? Я же... Я думала... Думала... — Ш-ш-ш, Астрид, не надо, — Эльза скинула с плеча рюкзак и прямо так, не разуваясь и не снимая черной толстовки, бросилась вперед, прижимая свои вечно холодные пальцы к горящим красным щекам девушки и сжимая их. Астрид задушено вздохнула, в ее глазах читались отголоски страха и какая-то паника, будто она все еще не могла прийти в себя и понять, что же пережила за последние несколько часов. — Прости меня, ладно? Я знаю, что поступила плохо, знаю, что так нельзя... Прости меня. Мне просто... нужно было это. Эльза тихо утешала подругу, пока они медленно съезжали по стенке коридора вниз. Вскоре девушки уже сидели на полу, спутавшись и совершенно не желая подниматься. Эльза сидела, облокотившись спиной об панели на стене, вытянув ноги вперед, А Астрид расположилась головой на ее коленях. Разенграффе рассеяно что-то напевала, пропуская пшеничные волосы Хофферсон сквозь пальцы и выстукивая какой-то ритм по коленке другой рукой. Умиротворенное, но шаткое спокойствие продолжалось еще некоторое время. Астрид не хотела его упускать. Она вздохнула, высвобождаясь из объятий подруги и садясь рядом, медленно качая головой, надеясь убрать возникшую в ней свинцовую тяжесть. — Да, — хрипло невпопад сказала она, пока Эльза откидывала голову, съезжая еще ниже, и стукаясь затылком об стенку. — Да. Неловко получилось. Это я должна заботиться о тебе, а не наоборот. Эльза качает головой, задумчиво полуулыбаясь и вырисовывая на полу рядом с собой странные узоры кончиком указательного пальца. — Ты и заботилась. Как всегда с полной отдачей и излишне сильно, зная меня. — Это всё из-за меня, — Астрид решительно сжимает губы и качает головой. — Если бы я не наговорила сегодня всего, ты бы не ушла. — Может, и ушла бы, — Эльза пожимает плечами. — Я недавно услышала, как в школе говорят о главном развлечении города. Давно хотела сходить туда. Наш разговор был лишь... катализатором? Мне нужно было проветриться. — Ты забыла выпить таблетки, — тихо говорит Астрид, не уверенная, уместно ли это сейчас. Она слишком много волновалась сегодня. Это истощило ее. Все, чего сейчас хотелось — это уткнуться лицом в подушку и уснуть, забыть обо всем. Забыть о мистере Разенграффе, который сегодня вновь задерживается на работе, а значит оставляет свою дочь одну, дочь, которую нельзя оставлять одну. Но есть же она, Астрид, которую не нужно звать, потому что она и так всегда там, где надо — здесь, рядом с Эльзой, утешающая при очередном срыве и помогающая с чем угодно; заменившая Разенграффе практически всех, ведь у отца как всегда нет времени на дочь, которая не в порядке, которая нуждается в отце, в его защите, поглаживании по волосам и даже этом банальном "всё будет хорошо". Он был тем, кто заварил эту кашу. Астрид — та, кто её расхлебывает. И нет, она не против. Она рядом с Эльзой всю жизнь, и она корит себя за то, что не была рядом с ней тогда. Она также корит и мистера Разенграффе. За то, что его нет рядом сейчас. Но Эльза всегда лишь грустно улыбается и продолжает рисовать, сидя на огромной кровати, когда отец по громкой связи слезно извиняется за то, что сегодня снова придет только под утро из-за страшных завалов, и говорит дочери, как он ее любит. Астрид считает, что он должен говорить это, глядя ей в глаза, а не по телефонной трубке. Родители Хофферсон уже привыкли. Они привыкли к тому, что Астрид часто отсутствует дома по ночам. Они знают, что она находится рядом с Эльзой, что они пьют поздний чай на кухне, вдыхая свежий ночной воздух, проникающий через распахнутое окно; обклеивают стены очередными наклейками или рисунками; они лежат вместе на одной большой кровати и говорят о чем-то тихо-тихо, говорят о чем-то, что навсегда останется здесь, под покровом ночи. Они привыкли к тому, что нередко и Эльза появляется у них дома, сидит на кухне и застывшим взглядом смотрит на дерево под окном, или сидит в гостиной и рисует, пока Астрид ломает голову в тщетной попытке сделать свое домашнее задание по алгебре. Да, они привыкли. Они все еще иногда вздрагивают, когда у Эльзы случаются приступы по ночам. Когда спокойная, тихая, умиротворенная девушка кричит, надрываясь, кричит так, что кровь стынет в жилах, что у тебя самого все переворачивается внутри. Кричит так, будто от этого зависит ее жизнь. Они все еще вздрагивают, когда слышат это, и Кэролайн бежит на кухню, хватает таблетки из запаса, который всегда есть в их доме и несется к Эльзе, сжимая ее запястье до побеления костяшек и поднося капсулы ко рту. Если везет, то через двадцать минут девушка успокаивается и, обессиленная, засыпает. В ином же случае она застывает. Застывает и смотрит слишком неживым взглядом. На такое трудно смотреть. Кэролайн прячет лицо в плече мужа и ненавидит, ненавидит всех, кто сделал это с этой доброй улыбчивой девочкой. Астрид корит себя. — Я сейчас выпью, — тихо произносит Эльза. Астрид слышит ее словно сквозь толстый-толстый слой ваты. Она вся словно обезвоженная. Только вот хочется не пить, а забыться. — Ладно, — все, что говорит она, вставая с пола и стараясь не упасть. Эльза продолжает сидеть. Хофферсон мнется, прежде чем сказать: — Его дома нет. Сказал, работы много. Эльза даже не смотрит на нее, когда кивает. Конечно. Это давно стало нормальным. Астрид не хочется, чтобы это становилось нормальным, потому что это не нормально. Но она ничего не может сделать. Она только стискивает зубы и кивает, уходя вглубь дома. Кажется, Эльза говорит что-то вроде "я нашла кое-что новое", но Астрид падает лицом в подушку и мгновенно отключается, так что она не уверена, на самом деле. С этим можно разобраться и завтра.

***

Утро встречает Иккинга проблемами. Он просыпается и слышит хриплые вдохи матери за стенкой. Парень тут же подрывается и бежит к ней. Давит на грудь, массирует ее, разрабатывает. Делает все, чтобы боль ушла. Валка недолго хрипит и кашляет в кулак, охая, когда Иккинг надавливал особенно сильно, но через некоторое время она смогла глубоко вдохнуть и даже слабо улыбнуться сыну. — Ничего страшного, — шепчет она, потому что голос давно сел. — Иди в школу. Хэддок качает головой. — Я иду в аптеку, — объявляет он. — Куплю еще той мази, которую посоветовал доктор, и тот сироп. Потом зайду в магазин. Отдыхай. Он встает, чтобы уйти, но мать хватает его за руку. — Брось это, — говорит она, и ее голос неожиданно твердый, а рука до боли сжимает запястье сына. — Ты не должен работать, чтобы покупать все эти бесполезные лекарства для меня. Это дело минутное. Поболит да перестанет. Иккинг в ответ перехватывает ладонь матери и сжимает ее, ощущая сухость кожи. — Я должен работать, мам, — мягко говорит он, присаживаясь на корточки напротив лица матери. — Мне уже восемнадцать, если ты помнишь. И дело, может быть, и минутное, но слишком частое. Врач же сказал, что это может перерасти во что-то большее. А этого допустить нельзя, понимаешь? Поэтому ты сейчас полежишь и подождешь, пока я вернусь, ладно? Валка слабо качает головой, уже зная, что проиграла, потому что когда Иккинг решил что-то сделать, его уже никто не переубедит. — А как же школа? — все же попыталась она. — Джек даст мне все конспекты, — уверенно отвечает он, надевая куртку. — Как будто он когда-нибудь их писал, — шепчет женщина в пустоту, когда за сыном уже закрылась дверь. Иккинг шел по направлению к аптеке, располагавшейся в квартале от их дома, и пинал каждый попадающийся ему на дороге камень. Во рту скопился противный привкус горечи, который он раз за разом сглатывал, и тот вцеплялся в его горло, разрастаясь все больше. И так каждый раз. Ночью — вся свобода вселенной. Днем — вся горечь жизни. Он действительно ненавидит это. Ненавидит, что только ночью чувствует себя полноценным, живым, целостным, что только тогда чувствует тягу к жизни. Это злит его, но он не знает, как с этим бороться, потому что каждый день он прогибается под обстоятельства, стискивая зубы, только чтобы получить свою дозу свободы ночью. Он действительно ненавидит это. Иногда он даже задумывается, зачем ему все это, почему именно такой способ. И он не знает. В какой-то момент это просто произошло, и все. В какой-то момент он сел на доставшийся от отца мотоцикл (это чуть ли не единственное, что оставил ему после себя отец), и уже тогда понял, что это нечто особенное. После узнавания, что такое гонки, он, кажется, нашел свое болеутоляющее. Потому что днем ему приходится стискивать зубы, наблюдая за матерью, которая лучится энергией в одни дни и так плоха в другие. Он так сильно беспокоится о ней. Он бережет ее, любит ее. Он мысленно искренне просит у нее прощения за то, что так часто подвергает себя опасности на крутой извилистой трассе. Он просит прощения за то, что именно это стало его воздухом. Что именно это помогает в немом крике выплеснуть все слова, что разрывают горло. Ему приходится искать себе работу. Искать, терять ее, находить снова. У него ведь даже нет законченного школьного образования, он второгодник, школьник, но он все равно пытается устроиться на полный рабочий день. Но, в любом случае, ему приходится ходить на уроки. Потому что мать этого хочет. Да и перед Джеком оправдываться потом не хочется. Джек. Иккинг старается не думать, во что втянул его. Старается не думать, что если бы не он, Иккинг, то Джек бы не был причастен к тому инциденту, к тому случаю, из-за которого Иккинг вынужден жить с оглядкой, воровато смотря по сторонам, в вечной надежде, что его давно никто не помнит. Он жалеет, правда, жалеет, что втянул Джека во все это. Он не должен был. Это только его проблемы, только он по глупости и ветру в голове ввязался во все это, только он решил, что "ого, вот это да, легкая нажива, это то, что нужно!" и пошел туда. Только он виноват, как запаниковал, когда узнал, что просто так его отпускать не собираются. Джек хороший друг. Серьезно, самый лучший, потому что Иккинг правда боялся, он думал, он был уверен, что Джек бросит его как только узнает. Что он посмотрит на него с изумлением и нескрываемым презрением в своих голубых глазах, что скривит свои губы, скрестив руки на груди и скажет с так явно сквозящим разочарованием в голосе: "Как я мог в тебе так ошибаться". Он, правда, думал, что Джек просто уйдет. Потому что кому нужен такой друг? Это слишком опасно, слишком близко, слишком вероятно самому быть втянутым в это. Но вместо того, чтобы защитить, оградить себя, Джек сам полез в это. В самое пекло. Когда он впервые увидел товар, он смотрел на все это долгим взглядом, и Иккинг уже успел придумать с десяток различных путей, но все они заканчивались одинаково. Но Джек решил повернуть реальность прямо наоборот. Он спросил: "Зачем?" и Иккинг закрыл лицо руками. "Я... Я думал, это здорово. Ввязался... Полгода назад. Нажива, деньги... Всё так просто. Спрос большой. Потом начал осознавать, одумываться. Но... Они сказали, что..." "Сколько еще?" — спросил Джек. И Иккинг сказал. И Джек остался. Остался и ввязался в это. Ради него. Иккинга. Ради Иккинга он ввязался в это и попал в такую передрягу, и во всем виноват только Хэддок. Всегда только он. Он был слишком неосторожен, позволил копу увидеть это. Позволил всему зайти настолько далеко. Он, можно сказать, стал причиной краха всего того рынка. И он правда думал, что это не сойдет ему с рук. Не должно было сойти. И, кажется, не сошло. Так девушка, она слишком глубоко засела у него в мозгу. Хрупкая, с грязными, спутанными серо-белыми волосами, скрутившаяся в клубочек и иногда подрагивающая. Она была так сильно разрушена. Иккинг помнил это. Помнил сквозь ту дурманющюю пелену, которая застилала его глаза. Та девушка тоже была там по какой-то причине. Он не знает, по какой. Лишь надеется, что она отличалась от его собственной. И сейчас Эльза здесь. Она так испугала Иккинга. До дрожи в пальцах и нервного подрагивания губ. Он так боялся своего прошлого, что оно начинало мерещиться ему везде. Он понимал, что это глупо и неразумно, но ничего не мог с собой поделать. Он всегда оглядывался и со страхом ждал того момента, когда оглядываться не придется. Когда ужас вновь будет вокруг него. Он правда думал, что такой момент настанет, потому что такое не сходит с рук просто так. Он, правда, испугался. За себя. За Джека. За мать. Они ни в чем не виноваты. Они не должны быть хоть как-то привлечены к этому. И Джефф, как же Джефф? Что будет с ним? Ему придется хуже всех. И парень не хочет, чтобы из-за него люди страдали, правда, не хочет. Ему хватило одного раза. Иккинг боится Эльзы и боится своего прошлого. Он ненавидит пригибающий его к земле день и с замиранием в сердце ждет дарующую свободу ночь. Он, правда, жалеет, что в какой-то момент всё пошло не так.

***

— Ну, и что же ты удумала? — Удивительно, но на утро Астрид все же помнила слова, которые вроде бы произнесла Эльза вчера... сегодня ночью. Разенграффе приподнимает брови, весело улыбаясь и поднося чашку чая к губам. — Неужели ты помнишь? Не обессудь, но вчера ты выглядела более, чем разбитой. — Она больше не улыбается, слегка хмурится, прежде чем сжать губы в полоску и опустить чашку, со вздохом протягивая руку к таблеткам. Астрид следит, как пальцы отвинчивают крышечку и достают из баночки четыре белых капсулы. — Представь себе, я все же запомнила, что ты нашла что-то, из-за чего не пришла вовремя. Не то чтобы им очень хочется обсуждать все это — ссору, волнения, слезы, полуночные разговоры, которые должны ими оставаться, — но они просто привыкли. Так или этак это всегда будет напоминаться, хотят они того или нет. Сейчас они просто не обращают внимания — Астрид на явно упавшее настроение Эльзы, Эльза на то, каким тяжелым взглядом Хофферсон наблюдала на ее таблетками. — Что ж, — неторопливо говорит девушка, заправляя выбившуюся белую прядь волос за ухо. — Тогда вставай и пошли. — Куда? — Астрид явно была сбита с толку. Она наморщила нос, на автомате поставив чашку чая на стол и сложив руки на коленях. — До выхода еще, — быстрый взгляд на часы, — еще полчаса. Куда мы идем? — Это надо видеть, — просто говорит Эльза, накидывая на себя свою любимую черную толстовку и выходя во двор. Астрид вздохнула и поспешила за ней. Они идут некоторое время, пока не доходят до сектора гаражей. Брови Астрид ползут вверх, потому что у дома Разенграффе есть территория, а так же гараж, в котором и стоит машина отца Эльзы. Так зачем они сейчас тут? Астрид все еще ничего не понимает, пока Эльза подходит к гаражу и нажимает на кнопку, благодаря которой дверь поехала вверх. Хофферсон нетерпеливо притоптывает ногой, изнывая от желания увидеть это "что-то". Эльза кого-то притащила сюда? Котенка? Щенка? Попугая? Ну, это же не может быть машина, верно? Она бы не могла. Верно. Это не машина. Перед ней новый, сверкающий в лучах солнца белый мотоцикл. Астрид открывает рот. — Я решила, что это будет хорошим антистрессом.