Философская обитель

      Она оборотень. А луной, что вызывает лик зверя вместо ее человеческого лица – стала я. Несчастная первая любовь в сердце девушки всегда будет обречена нести лишь горе своей хозяйке. Как жаль, что мир не справедлив намного чаще, чем снисходителен к его обитателям. Мир и Судьба – два великих мучителя и пророка всех жизней. И могу ли я – человек и женщина, чье появление на свет может и вовсе было ошибкой, может ли такая, как я иметь свои собственные мечты?       С малых лет мне говорили, что Я – последняя буква в алфавите, порицали за желания существовать в гармонии со своим Я. А когда маленькая девочка выросла, она обозлилась, ведь поняла, что ни ее одну воспитывали подобным, браконьерским способом, изничтожая в светлых и чистых душах детей желания и стремления быть самими собой и жить, имея цель, а значит и стимул для жизни. Отцы и матери, взрослые – оборотни, что скрывают злость, зависть, обиду, страх, презрение... Все свои грехи за мертвыми, каменными масками с яркими красками, которые способна смыть только правда.       Сейчас на стеклянный купол крыши вновь мирно опускаются снежинки, и легкий ветер свищет между щелями гладких окон, а я стою рядом и размышляю, как обычно. Мне всегда-всегда твердили, что со мной не сладить, если я не захочу. Три, пять, десять лет мне было, мама всегда считала именно так. Почему? Я разве закрыта для мира и всего нового? Разве я грубая и нелюдимая социопатка? И неужели на моем лице сказано, что я ненавижу людей? Нет. Тогда, может быть я эгоистка и последняя тварь?       - Глупости... Я совсем не такая. И Уинри просто не понимает меня...       А кто нибудь меня вообще, когда-либо понимал до конца?       Острые зубчики снежинок кружили перед глазами белыми пятнашками на заворачивающимся в черное одеяло небе. При взгляде ввысь становилось и тепло, и холодно: небосвод выглядел таким далеким и недосягаемым. Но из-за свинцовых облаков, мощными клубами, свалившихся в кучу, он казался воздушным и теплым, как взбитая молочная пенка. И мне было совершенно не важно, что творится в голове у подруги, в головах, что бродят на улицах города подо мной, я смотрела выше всех фонарей и домов. Туда, где парят птицы, и наблюдают за нами ангелы. В такие моменты мне всегда приходит мысль о неосуществимом порыве фантазии всего человечества – научиться летать подобно птицам. Интересно, если бы это было осуществимо, какого цвета и размера были бы мои крылья? Может быть белые, такие чистые и сияющие словно снег? А может русые, как мои волосы? Или же... черные, как моя душа? Кажется, что у меня вообще не было бы перьев на крыльях, а лишь грубая кожа ящера, а из лба росли бы мерзкие, завернувшиеся к ушам бараньи рога.       - И о чем я только думаю... Моя единственная подруга только что объявила мне войну, а я даже не удосуживаюсь задуматься над этим. – на долгом выдохе произнесла я, отрывая руки от стекла.       Скрипнула дверь на крышу. Скрип был настолько громким, противным и нестерпимым, что я невольно зажмурилась, а когда открыла глаза, поймала на себе взгляд широко открытых золотых глаз Эдварда.       - Ты чего мерзнешь тут на ветру? – спросил он, торопливо подходя ко мне.       И не успела я что-либо вспомнить, как на плечи упала горячая темно-алая ткань кофты парня. Я кивнула:       - Спасибо.       - Все в порядке? Ты какая-то через-чур бледная... И лицо такое, будто ты плакала. – хватая взглядом каждую частичку на моем лице, что может дать ему ответы на все эти вопросы, говорил Эд, грея своими ладонями мои щеки.       Не выносимо было смотреть в глубину его глаз, сравнимых с горящим солнцем. Я опустила свои веки, коснулась тогда же одной рукой палец Эдварда, что заботливо лежали на моей левой щеке, и произнесла с тяжестью на сердце:       - Почему ты не сказал мне, что уже поговорил с Уинри? ...       Ответа не было довольно долго. Но сожалеющее, с сухостью в голосе, Эд все же ответил:       - Я не знал как, прости. – мои глаза вновь открылись и узрели перед собой лицо, немного грубое, уставшее, лицо человека, признающего себя повинным во всех грехах человеческих.       - Теперь это не важно, Эд.. Мы с ней сейчас обо всем успели поболтать.       Было явно видно, что Эдварду стало не по себе еще больше, что он непременно хочет знать итог нашего разговора.       - Уинри ненавидит меня...       - Нет. Ей просто нужно время...       Парень всегда был внимателен к мелочам, и пускай он мог не сказать, что видит их, он всегда будет иметь их ввиду, когда станет отвечать на заданный вопрос или принимать новое решение. Это его сект уверенности в себе - знать то, что другие уже забыли. Он плохое и хорошее хранит и никогда не отпускает. Память о прошлом двигает его вперед, можно даже сказать, что это сила, духовная сила, которой обладает несравненно единственный в своем роде Цельнометаллический алхимик.       Но Эдвард Элрик не всегда был сильным, не всегда и сейчас может держать себя в кулаке. Существует то ничтожно малое количество людей, которые способны задеть стальное сердце, их можно пересчитать по пальцам, и еще останется. Ведь совершенных людей - нет. И юный, кроткий мальчик сидит где-то внутри не затянутых ран и исполосованной шрамами груди. Где-то там внутри спит этот малыш, и он верит в ту самую сладкую, в самую справедливую и мудрую любовь, пока взрослые золотые глаза застилает негатив и язык самоуверенного дурня лопочет об алхимии и истине, которую сам так боится. Но Эд бережет своего ребёнка в душе, пряча его от всех в самые черные космические дыры, пряча его среди коротких снов о покое и свободе. Правда, в мягком кольце рук, что обнимали меня, я узнаю об усталости Эда, что твердит себе шепотом во снах каждую ночь о приведениях в несбыточных детских мечтах и правилах армейского пса, которым его нутро противится до сих пор.       Устал, но он сам смело терзает себя, уже не заботясь, что я увижу все его пустые пачки сигарет в мусорном ведре. Он уверен - я знаю, что при желании изменить хотя бы их количество, я глухо встречу дно, в попытке наполнить надежной его детский колодец, что пересох очень-очень давно. И пока никотин и дым растекаются в нем и вокруг него, я буду чуять всякий раз сколько он затянулся за час, сколько раз потерял веру, сколько сжег между пальцами "последнюю."       Из нас двоих он самый больной, самая отравленная собственным ядом душа, но он все еще думает своей головой, никогда не решаясь бесстыдно покинуть бой. И чего ждать от итога хорошего? Я не доверяю искусственным принципам, по этому не допускаю на крою пропасти напрасных сомнений, а Эд, видимо, любит состроить из себя несчастного в безмолвии, что не позволяет смыслу здравому здравствовать. Но это его выбор в обыденности, и я буду молчать, до тех пор, пока он не закурит при мне. - Ой, прости, кофта, наверное, неприятно пахнет...- Эдвард заметил, как я принюхивалась к нему и к его одежде.- Давай уже пойдем домой? Я провожу тебя. - Подожди, Эд,- я остановила его руку, которой он хотел снять с меня пропахшую дымом кофту,- Я не хочу домой. - Ладно,- он встал ровно передо мной,- А куда ты хочешь? - Не знаю, не важно куда... Но не домой. - Хорошо,- парень усмехнулся,- Я тебя понял, пошли!- не успела я и глазом моргнуть, меня уже взяли за руку и повели с крыши.       Язык ворочался с трудом, глаза жгло, дороги я почти не разбирала. Мне, на самом деле, и не обязательно было знать, куда меня ведут, даже не важно кто. Совершенно другие мысли заполняли голову. Мысли о настоящем доме - о своем далеком доме, родных краях, в которые я думала, что никогда не захочу вернуться, но сегодня... Я хотела оказаться там, когда на ужасно грязной крыше упала на колени и заревела, как не делала этого, наверное, с семи лет. Мне было так горько... В мыслях я просила Истину вернуть меня назад, где я еще не знаю никого, где в моей жизни нет двух светловолосых голов и девушки с пронзительными голубыми глазами. Еще немного, и я стала бы жалеть, что оказалась здесь, среди каменных домов и их пыльных стен, среди шума машин и не утихающей жизни большого города, через который меня сейчас вел Эдвард, совершенно не задумываясь о том, что на каблуках бежать за ним совершенно неудобно. Что его так воодушевило? Какая идея в его голове? Смотря на холодные блондинестые локоны, развивающиеся, дергающиеся и бьющие по его плечам, по голой белой шее, я начала постепенно приходить в себя.       Простая случайность свела нас четверых на одну дорогу. Я просто заглянула за угол философской обители и нашла их историю - и три дня я ходила с мыслями об них двоих. А потом... Украла немного больше чем обычно монет из церкви, купила билет и приехала в столицу, с целью обязательно найти Цельнометаллического. Это был порыв, но обдуманный и серьезный, я долго и терпеливо искала братьев. Бродила по главным улицам и площадям, спрашивая почти каждого приветливого и не очень человека. Прошла пара дней, прежде чем они нашли меня - мы встретились, и наши судьбы переплелись, возможно, навсегда, ведь я уже не могу оторвать свою линию судьбы от их. И я сама не заметила как перестала носить с собой нож.       Среди торопливых жителей я держу дорогого человека за руку, не пытаюсь ее отнять, потому что он, его спина, его походка, все такое родное и привычное. Теперь мы все время вместе. Город проглатил нас в суете дорог и страстей за кирпичными стенами, но мы ни за что не потеряемся. - Пришли!- открывая дверь своей квартиры, затолкнул меня за порог Эд.- Вот и моя берлога! - Боги! Что это?! - Да-да, я знаю... Вот этим ты сейчас и займешься. - Я?! Ты не обалдел слегка, Стальной?! - Нет, - ключи звякнули о журнальный столик,- Можешь приступать, где что лежит ты знаешь. - Ты серьезно... Эд!? Хотя бы обувь сними!- крикнула я в спину довольному собой парню, уходящему по захламленному непонятно откуда вообще взявшимися грязными вещами коридору.       Квартира была загажена в хлам. Мало того, что повсюду были разбросаны вещи, остатки купленных в дегевых забегаловках завтраков и ужинов, раскиданные по полу книги, так абсолютно на всем этом и на мебели, кроме дивана в зале, лежал толстый слой пыли. Непонятные склянки и грязные кружки заполняли не только стол в кухне и гостиной, но и почти все подоконники! Перевернутое верх дном жилище, из которого я выехала только чуть больше двух недель назад, превратилось в барак, свалку и обиталище какого-то бомжа помешенного на алхимии! Но... Я сама не заметила, как тяжелые мысли, которые затопляли разум весь путь, куда-то испарились, сменяясь негодованием и упреками, которыми я порицала парня, улыбающегося в ответ на каждое мое слово. Ему будто бы доставляло удовольствие видеть, как я нагибаюсь за его вещами, зло кидая их в корзину для стирки, что он сам любезно принес из ванной для моего удобства.       Мой недовольный голос редко утихал, набирая то новый оборот, то повторяя одну и туже фразу: "Как так можно?!" И в ответ мне звучал иногда смех, иногда соглашение помочь или подсказать, куда убрать ту или иную книгу, деталь, заявлявшуюся под креслом бульонницу с полностью покрывшей ее дно зеленой плесенью. Нашлось даже запылившиеся полотенце, которым Эд всегда вытирал волосы после душа. Парень был рад находке, ведь скучал по средних размеров, махровому, красному полотенчику с его инициалами.       С прошествием ни одного часа было много подобных радостей "потерянным безвозмездно" вещам. Мы нашли и книгу, которую Эд прочитал по моему совету, и пока парень уже заканчивал заполнять книжные полки в своей комнате, я ставила почищенный до блестка чайник и читала свою любимую главу из нее. И, зачитавшись, я не заметила, как бесшумно ко мне подкрался Эд и стал меня щекотать пыльной палкой с перьями, которой протирал до этого все свои книги.       Сквозь смех и слезы от кашля, я ругала друга за его ребячество, но в сердце я радовалась и поднимала из самой глубины самые хорошие чувства, проявляя их с улыбкой на лице. - А ты говоришь, я не умею развлекаться, вот какой тебе аттракцион придумал! - говорил Эдвард, когда мы уже сидели друг на против друга за столом и пили чай, поочерёдно тыкая друг в друга ногами из принципа вредности и каждый в меру своей испорченности. - Ты,- я еще раз ткнула в его коленку большим пальцем правой ноги, почувствовав сквозь тонкую ткань колготок холодок и ребристость домашних штанов Эда,- Ты просто неряха и лентяй!