Философская обитель

      Снег за окном кружился в неистовом вихре, словно это белый дракон падал на землю и вновь взмывал на крыльях ледяного ветра к небесам. Снежинки казались мне белыми птицами, отчаянно бьющимися о стекло в попытках прорваться в комнату полную тепла. Так же и тьма с улицы силилась пробиться сквозь щели и углы, соблазняясь сверкающим светом пламенной свечи. И от ее жаркого огонька на пустые стены падали ало-рыжие блики, рисуя на мрачных обоях совершенные картины из света и тени. Я чувствовал себя на границе яви и сна, бледные призраки вещей окружили меня, и сквозь это видение я читал аккуратные записи на серых листках, расчерченных алхимическими кругами преобразования. Месяц назад они попали в мои руки, и, начиная с первого свободного и тихого вечера до сегодня, я с интересом перелистывал страницу за страницей, удобно разместившись на диване у письменного стола. Чего только не было в этой рукописи! От детских стихов до цитат из научных трактатов древности. И во всем там она видела свой собственный глубокий смысл, для другого кажущейся до безумия простой и банальной вещью. Так же Валери часто помещала между листками с рассуждениями свои рисунки. На одном из них был маленький мальчик в короне и с мечом в руке, льющий слезы и широко открывший от крика рот; он стоял на треснувшем зеркале, из которого, словно из ванны, спящая девушка вытащила свою безжизненно повисшую на краю руку. На другом рисунке был нарисован темный силуэт сгорбившейся фигуры человека, он стоял на коленях перед еще более уродливой женщиной с распустившимися бутонами роз в нескольких частях тела. Сюжеты рисунков почти никак не были связаны с текстом, но сегодня мне попался на глаза маленький листочек, на котором был и рисунок, и текст с другой стороны.       «Когда ты вернешься, я встречу тебя и подарю небесный цветок, с чьих лепестков ты изопьешь холодную росу, насыщенную дыханием планеты. И по твоим венам польется жидкое золото.»       Черными чернилами с листка ко мне обращала взор девушка: она держала у своих губ змею, кусающую кончик хвоста волос этой девушки. Над ее головой был нарисован треугольник, а над ним быстро написанная фраза «Spiritus Mundi», что означает в переводе Мировой Дух.       От размышлений, что бы мог значить этот рисунок и какая мысль скрыта за словами, меня отвлек зашедший в комнату брат. Альфонс с лязгом присел рядом с диваном на корточки и взглянул на бумаги.       — Нашел что-нибудь интересное? — спросил он, глядя на лист, исписанный отрывками из книги о Великом Делении.       — Нет, перечитываю то, что читал вчера. Мне показалось, что я что-то упустил, потому что потом совершенно не понял, что она имела в виду, в…       — Ты говоришь это уже в третий раз… Братик, не перенапрягайся, ты же знаешь Валери, она будет рада объяснить то, чего ты не понимаешь. Ты только спроси ее. А ты вместо этого решил несколько ночей не спать, у тебя уже язык заплетается…       Я, улыбаясь, отложил папку и взглянул на Альфонса. Он все еще не оставил надежды, что я перестану читать до утра.       — Знаю, но не хочу оставлять тебя наедине с собой, когда за окном такая депрессивная погода.       — Эд…       — Ну все-все! — я привстал с дивана и поднес ладонь к лицу, чтобы скрыть свое смятение. — Ты зачем-то зашел, уже готов ужин?       — Нет, подожди еще часик. Я хотел спросить у тебя… Можно пригласить Уинри и Валери к нам, сюда в Бриггс, на Рождество. Ведь здесь ничего опасного нет, просто холодный город, в котором мерзнут трубы.       Вспомнив о двадцатом на дню вызове с одной и той же просьбой, помочь в починке водопровода, я усмехнулся, от мысли, что мы из алхимиков можем уже смело идти работать сантехниками. Действительно, за месяц ничего, кроме мелкой кражи и драки в баре, не произошло, и кажется, что в этом всеми забытом месте ничего и никогда не происходило.       — Ладно. Уинри ты позвонишь, с этим все ясно, но вот Вал… Как ты собираешься связаться с ней? Знаешь номер гостиницы или библиотеки?       — Нет, я уже подумал над этим, я хорошо помню адрес ее отеля. Напишу письмо. Мне пришлось лишь удивиться:       — Оно же только через день придёт, если не больше.       — До Рождества еще четыре дня, а от Аместриса до Бриггса ехать около 8-ми часов. Братик, ты что не хочешь наконец-то помириться с ней?       Отведя взгляд на черную стену, я коротко ответил, не желая даже вспоминать случай на вокзале:       — Нет, Ал, мы не ссорились.       — Тогда что за выражение лица? …       «Я услышала ваш разговор с Уинри.»       Не получив ответа, Альфонс встал, и, окинув меня престольным взглядом, с тяжелым вздохом вышел из комнаты, напоминая, что ужин будет готов через час. Я молча продолжал смотреть на черную стену, не замечая на ней больше никаких узоров, и за окном для меня уже хрипло выла вьюга, а не ревел величественный дракон.       «Оправдываться нет смысла… Случайно или нет, я виновата, прости.»       — Черт… — прошипел я сквозь зубы, замечая, что сжимаю в руке какую-то бумажку, я разжал ладонь и прочел уже знакомые слова: «и подарю небесный цветок, с чих лепестков ты изопьешь холодную росу…»       «Ты прав, если бы такой эгоистичный мальчишка, как ты, был бы на моем месте, то тебе бы и в голову не пришло извиниться. Но у меня другие взгляды на мир… Мне перед Уинри стыдно. А ты и бровью не повел, каким же нужно быть черствым… Что, разве я не права, Стальной? Мог бы ей хоть что-нибудь ответить, а ведь даже представить себе не можешь, как ей тяжело справляться с мыслями, что она вовсе не донимает тебя своей заботой, от которой ты каждый раз так легко отмахиваешься…»       Слова, сказанные громко, местами даже очень, но в то же время звучащие холодно и монотонно, они возвращали самые не желаемые воспоминания. Как и тогда, я понимаю, что Валери очень много обо не знает, и я делаю все, чтобы все думали, что я именно такой, как она сказала. Почему же тогда я ждал, что она поймет меня? Ну вот, стоит мне усомниться в своем решении, и я теряюсь в догадках, что мне делать дальше, как себя вести, что если …       «Ясно. Поняла. Больше и слова не скажу.»       — Ага, мы не ссорились, мы словно прощались.