Сквозь века

Париж 1814       Я стоял на узкой улице Парижа. Со всех сторон раздавались крики, смех, грохот, сливаясь в сплошную какофонию звуков, характерную для первых дней во взятом армией городе. Повсюду сновали солдаты союзных стран, держа в руках награбленное добро. Хотя сверху пришел приказ не допускать мародерства, офицеры смотрели на грабежи сквозь пальцы, не редко сами участвуя в них. Вот и я, замечая, как из одного магазина вываливаются довольные солдаты, держа в руках свою добычу, просто прохожу мимо, не делая никаких замечаний. Франция это заслужил. Я никогда не забываю унижения и обиды, нанесенные мне, а со стороны Бонфуа их было предостаточно. Чего стоит лишь одна охота на зайцев на поле йенской битвы*, обильно политой прусской кровью, на которой он вынудил меня присутствовать. Медленно иду по грязным улицам, получая моральное удовлетворение от вида горящих домов. А перед глазами мелькают картины не так давно минувших дней: Вот Бонфуа вместе со своим императором идет по коридорам моего замка и, заходя в один из залов, недовольно морща нос, произносит: — В такой убогой обстановке в моих дворцах даже прислуга не живет. Байльшмидт, поздравляю, по безвкусности ты превзошел самого себя. И добавляет, снимая со своих рук перчатки и бросая их мне чуть ли не в лицо: — Отнеси их в мою комнату. А я пока со своим императором решу, как наказать тебя за твое плохое поведение.       Теперь, идя по улицам Парижа, как победитель, я удивляюсь переменчивости судьбы. Теперь Бонфуа придется предстать перед судом. А я буду одним из судей. Ухмыляюсь своим мыслям. Но на этом я не ограничусь, эта победа в большей степени принадлежит России. Мне же нужна своя собственная месть, надо только немного подождать. За своими мыслями я и не заметил, как дошел до своего места назначения. Высокий старинный дом в самом центре Парижа. Весь его вид показывал, что мы находимся во Франции. Помпезный, с массивной витиеватой лепниной на стенах — он был ужасно безвкусным, и для меня оставалось загадкой по какой причине русские выбрали именно этот дом для своего штаба. На посту стояло два солдата, которые, услышав, что, кто-то идет, подняли свое оружие, но увидев, что я одет в прусскую форму, опустили ружья. Я назвал свое имя и цель визита, но к моему глубочайшему удивлению русские заявили, что их никто не предупреждал о моем приходе, и они меня не пропустят. Ну, ни чего себе! Как Брагинская с такой организованностью и дисциплинированностью своих людей умудряется постоянно выигрывать? Положение спасла сама Анна, которая выглянула из окна, видимо услышав мое препирание с солдатами, приказала впустить меня.       Когда я вошел в дом, меня сразу же окружила темнота. Еще окончательно не привыкнув к отсутствию освещения, я увидел силуэт Ани, которая бросилась ко мне и обняла, уткнувшись лицом мне в грудь. У меня перехватило дыхание, и я, слегка помедлив, ответил на объятье, притягивая Брагинскую вплотную к себе. Через некоторое время Россия слегка отстранилась и, заглянув мне в глаза, проговорила: — Я так рада тебя видеть. Наконец-то эта ужасная война закончилась. Я слегка улыбнулся и спросил, переводя взгляд на ее губы: — Скучала по Великому мне? — Возможно. Я тяжело сглотнул. Ее губы такие манящие, желанные. Так старина Гилбо, спокойно, не стоит делать глупостей. Аня, заметив куда я смотрю, удивленно наклонила голову, заглядывая мне в глаза. Я самыми кончиками пальцев провел по ее щеке, а затем заправил выпавшую из пучка прядь волос за ухо. Ее кожа такая нежная, как я и представлял. Самоконтроль трещит по швам. Я всегда делал, что хочу, вот и теперь, послав все к черту, наклоняюсь, и мягко прикасаюсь своими губами к губам Брагинской. Осторожно целую сначала нижнюю, затем верхнюю губу, задыхаясь от несвойственной мне нежности, крепче прижимая Россию к себе. Аня обнимает меня за шею, неумело отвечая на поцелуй. Но это неловкость мне даже нравится. Такая сильная и независимая Россия, сейчас несмело прижимается к моей груди, позволяя мне делать все, что я захочу. Когда дыхания не хватает, отрываюсь от ее губ, а затем вновь целую, но уже более страстно, как будто хочу выпить ее душу. Ту самую, таинственную русскую душу, которую не понять ни европейцам, ни азиатам, но ту, которой все хотят обладать.       Нашу идиллию прервал шум, доносящийся с улицы. Я нехотя выпустил Аню из объятий, и она, красная от смущения, сразу же бросилась в комнату к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. Я вальяжно зашел следом за ней, и, прислонившись к стене, наблюдал, как девушка судорожно поправляет прическу, стараясь не глядеть в мою сторону. В дом зашли Блюхер с Барклай-де-Толли, обсуждая предстоящий Венский конгресс. Никогда в жизни я не был так же недоволен приходом своего военачальника, как сейчас. Вена 1814       Все время, которое длилось первое заседание Венского конгресса, Анна старалась не смотреть в мою сторону. Это здорово выводило меня из себя, сначала на шею бросается, на поцелуй отвечает, а потом игнорирует. Где логика? А нет ее, вернее есть, но женская — суровая и беспощадная, как русская зима. Я решил поговорить с Россией после всех собраний и сейчас сидел, не зная чем себя занять, пока дипломаты решали, какие территории и кому отдать. Полностью положившись в этом деле на Гумбольдта и Гарденберга**, я занялся любимым с некоторых пор делом, а именно, доставать Бонфуа, который, понурив голову, сидел рядом со мной. Когда с него слетела вся позолота салонного донжуана, он выглядел откровенно жалко, что непомерно меня радовало. Слегка наклонившись к Франциску, с фальшивой жалостью в голосе, я произнес: — Наверное, чтобы выплатить всю контрибуцию в срок, тебе придется продать множество бессмысленных золотых побрякушек, которыми так славятся твои дворцы. И не только слугам, но и тебе придется жить в убогих условиях, — на мой выпад Франция мог ответить только злым взглядом. Я удовлетворенно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, ожидая окончания собрания.       Нагнать Брагинскую я смог только в коридоре, ничего не сказав, я схватил ее за локоть и втащил в первую попавшуюся комнату, не обращая внимания на удивленный взгляд Австрии. Закрыв дверь и повернувшись к Анне лицом, я без всяких предисловий задал интересующий меня вопрос: — Почему ты меня игнорируешь? — А ты не догадываешься? Ну, отлично, женская логика в лучшем из своих проявлений: — Представь себе, но нет, — я развел руками, — ты мне нравишься, я тебе, по-видимому, тоже, в чем проблемы? Любите вы бабы делать трудности из ничего. Анна удивленно посмотрела на меня, а затем, потупив взгляд и слегка покраснев, спросила: — Так ты меня любишь? Я неловко провел по волосам, тем самым взъерошив их еще больше, и заглянул в глаза России, будто надеясь найти ответ на этот вопрос там. Я никогда не задумывался, что я действительно чувствую к России, просто решив, что она мне нужна. Меня всегда тянуло к русской, она была такой загадочной, такой не похожей на всех остальных европейских женщин, с самой первой нашей встречи мне хотелось разгадать ее. И со временем это превратилось в какую-то болезненную привязанность, которая переросла во что-то большее. Такое непонятное, но от того не менее желанное. Аккуратно взяв руку Анны в свою, я почему-то шепотом, спросил: — Если я скажу, да? Анна скромно улыбнулась и, нежно проведя рукой по моей щеке, произнесла: — Я отвечу, что ты тоже ничего.       Я крепко обнял девушку, притягивая ее к себе, а затем, приподняв ее лицо, поцеловал. Как, оказывается, тяжело признаться в своих чувствах, никто из нас окончательно, так и не смог произнести эти простые слова, ограничившись лишь прозрачными формулировками, которым позавидовал бы любой дипломат. Но сейчас, целую губы Анны, я был уверен, что у меня будет еще много времени, чтобы сказать ей эти заветные три слова. *Чтобы ещё раз унизить Пруссию, Наполеон устроил охоту на зайцев на поле йенской битвы и пригласил на эту охоту принца Вильгельма, присланного прусским королём для переговоров об облегчении тяжких условий 1807 г. **К. А. Гарденберг и В. Гумбольдт представляли Пруссию на Венском конгрессе.