Сквозь века

      В просторном, мраморном зале пражского дворца заседали представители разных стран: недавно Пруссия полностью разгромил Австро-Венгерскую армию, и теперь, именно в этом красивом, старинном городе, расположенном на берегах реки Влтавы, велись мирные переговоры. Австрийские дипломаты старались как можно больше смягчить условия мира, но перспективы, представшие перед ними, были отнюдь не радужные. Пруссия не только получал в свои владения территории Шлезвига и Гольштейна, но и становился самым влиятельным германским государством. Но в то время, как дипломаты, заседая в зале уже не один час, решали будущее Австро-Венгерской империи, в соседней, не большой, но очень уютной, светлой, с обитыми красной тканью креслами и красивым резным камином, комнате велся менее официальный разговор между двумя странами.       Гилберт в новенькой форме прусской кавалерии, которая очень сильно нравилась Анне, стоял рядом с поверженным Родерихом, светясь от счастья. Многие годы среди германских государств и княжеств он был вторым. Всегда после Эдельштайна. Но теперь все круто изменилось, прусская армия победоносным маршем прошлась по территории Австрии, меньше чем за два месяца полностью разгромив армию противника. — Вот, ты и проиграл, Эдельштайн, — разбил тишину самодовольный голос Гилберта, — и теперь я стану лидером германских стран. А ты, надеюсь, понял, как иногда бывает вредно вставлять другим палки в колеса. Поморщившись от тупой, ноющей боли, исходившей от свежего, пулевого ранения в ноге, Австрия с насмешкой спросил, удивившись про себя, как хрипло прозвучал его голос: — Кому же я успел перейти дорогу, Байльшмидт? — Родерих вопросительно приподнял бровь, а затем издевательски добавил, — неужели Брагинской, а ты, как преданный и верный рыцарь сразу же помчался на помощь своей даме сердца? — Если и так, тебе то что? — Просто я удивлен, — Австрия слегка пожал плечами, — никогда бы не подумал, что ты такой подкаблучник: Брагинская слезку пролила, а ты сразу же помчался на помощь. Байльшмидт зло сжал кулаки, еле сдерживаясь, чтобы не ударить Родериха по его аристократичному лицу. Он не переносил, когда кто-то уличал его в слабостях или не верил в его величии. А какой Великий из подкаблучника? — Война с тобой была спланирована мной и Отто очень давно и носила лишь политический характер. Родерих ухмыльнулся и, подойдя вплотную к Пруссии, произнес: — Может для герра Бисмарка и политический, но я никогда не поверю, что ты сражался лишь за себя. — Мне не требуется твоя вера, чертов музыкант. В этой войне победил Великий я, так что знай свое место. — Я-то свое место знаю, а ты почему-то уходишь от ответа, вместо того чтобы просто переубедить меня? Это не в твоем стиле, Байльшмидт, — Родерих пожал плечами и, прихрамывая на раненую ногу, направился к одному из двух кресел, стоящих у камина и величественно опустился в него, всем своим видом показывая, что он истинный аристократ, который даже в такой тяжелой ситуации не теряет чувства собственного достоинства. Пруссия уже открыл было рот, чтобы высказать все, что он думает о не в меру наглом австрийце, но дверь с грохотом открылась, и к Гилберту на шею бросилась Анна, нежно поцеловав его в губы. Парень, слегка замешкавшись от неожиданности, крепко прижал девушку к себе, с удовольствием отвечая на поцелуй. Родерих закатил глаза и тихо пробормотал: — И этот человек только что уверял меня, что он руководствовался только политическими причинами. Оторвавшись от губ Гилберта, Анна нежно проворковала: — Ты мой, герой. Такая быстрая и победоносная война! — девушка ласково провела пальцами по щеке Пруссии, — я забираю обратно все свои шутки про твое величие и каюсь, — русская в шутку опусти голову вниз, изображая раскаяние. Парень рассмеялся и, выкинув из головы недавний разговор с Австрией, произнес, после каждого слова целуя Брагинскую в шею: — Наконец-то и ты оценила все величие моей персоны. Россия улыбнулась, выпуталась из объятий и, подойдя к камину, присела в кресло напротив Родериха, закинув ногу на ногу. Глядя прямо в глаза австрийцу, Россия с ехидной улыбкой произнесла: — Ну как, Эдельштайн, каково оказаться на моем месте? Австрия промолчал, всеми силами пытаясь не отводить взгляда от глаз русской, чтобы тем самым не показать свою слабость. По миру давно ходили слухи, что Россия ведьма, и теперь, глядя в ее насыщенно-лиловые, холодные, как зима на русских землях глаза, он готов был согласиться со всеми сплетниками, распускавшими эти слухи. А девушка, так и не дождавшись ответа, продолжила: — Когда ты шантажировал меня вступлением в войну, ты подписал себе приговор, ведь я никогда не прощаю нанесенные мне обиды. И теперь только от Гилберта зависит, будет ли этот приговор смертельным для тебя, — Брагинская посмотрела на Пруссию, который стоял у камина, рассматривая множество фарфоровых фигурок, стоящих на нем. — Убивать я его, конечно, не буду, — поднося руку ко лбу и принимая позу мыслителя, произнес Байльшмидт, веселя своими действиями Анну, — но слегка подправить политическую карту намерен. Дальше Пруссия, под заливистый хохот Брагинской, которая не стеснялась добавлять свои саркастичные замечания, стал перечислять все территории, который в скором или не очень времени отойдут к нему, а Родерих опустил голову, поражаясь про себя, как он смог проиграть войну этому идиоту. * * *       Парень с девушкой и мальчиком, примерно двенадцати лет, сидели на небольшой лесной поляне, на аккуратно расстеленном пестром покрывале. Рядом, голубой лентой, извивалась река, течение которой было настолько сильным, что иногда брызги воды долетали даже до, расположившихся невдалеке, путников. Три лошади, привязанные к деревьям, спокойно щипали траву, и ничего не тревожило отдыхающих в этом забытом Богом месте стран. Сразу же после окончания переговоров Бисмарк уехал обратно в Берлин, но, решив, что Гилберт заслуживает отдыха, разрешил ему задержаться в Праге, чтобы провести время вместе с Анной и Людвигом. — Братик Гил, давай покатаемся на лошадях наперегонки, — спросил мальчик, которому изрядно надоело сидеть без дела. Байльшмидт лениво приоткрыл глаза, не убирая голову с колен Ани, и пробормотал: — Давай не сейчас, — катание на лошадях в данный момент было последним, чем ему хотелось бы заниматься. Куда приятней лежать на покрывале, устроив голову на коленях у русской и наслаждаться легкими, почти невесомыми прикосновениями девушки, когда она гладила его по голове, запуская пальцы в непослушные пряди волос, а затем спускалась вниз, по плечам к груди. Людвиг недовольно поджал губы, но, решив не спорить, послушно отошел к реке и начал с любопытством что-то рассматривать на дне. Россия поцеловала Байльшмидта в нос и строгим голосом произнесла: — Нельзя так поступать со своим братом. Он ведь не так часто что-то у тебя просит. Неужели сложно покататься с ним на лошадях? Людвиг и так слишком скромный и сильно замкнут в себе. — Я собираю для брата все германские земли, разве этого мало? — недовольно спросил парень. Он уже понимал, что не отвертится от прогулки (если что-то взбредало в миленькую голову к России, то она с завидным упорством выполняла свои идеи, идя до победного конца), но цеплялся за любой шанс остаться на покрывале. — Мало, он еще маленький, ему необходима твоя любовь. — Я его люблю. — Раз любишь, идем, покатаемся с Людвигом, — девушка встала на ноги, вынудив парня с мученическим стоном подняться следом за ней. Подойдя к реке, страны увидели, что Людвиг выводит острием небольшого кинжала на земле разные математические формулы. Не сдержав своего любопытства, Гилберт спросил, приобнимая брата за плечи: — Что за ересь ты тут написал? Людвиг обиженно посмотрел на Байльшмидта и сказал: — Это не ересь, а законы термодинамики. Пруссия присвистнул, рассматривая формулы, в которых ровным счетом ничего не смыслил, и, подумав, произнес: — Пошли-ка лучше на лошадях кататься, хватит себе голову этой ерундой забивать. Мальчик радостно улыбнулся, и побежал отвязывать лошадей, а Аня, присев около каракуль, засмеялась, глядя на парня снизу вверх: — А ты знаком с законами термодинамики? — Нет, и не собираюсь. — Я тоже, — и, посмотрев на Людвига, ведущего под уздцы лошадей, добавила, — а твой брат, похоже, разбирается в них больше нас обоих вместе взятых. Как только вернусь в Петербург, попрошу императора просветить меня в области точных наук.       Все страны расселись по своим лошадям. Уже сидя на своем вороном жеребце, Гилберт посмотрел на своих спутников и, убедившись, что все готовы, отдал старт. Гонка началась. Пока страны ехали по лесу, приходилось постоянно пригибаться, чтобы мохнатые ветки деревьев не хлестали всадников по лицу. Байльшмидта охватил гоночный азарт, так же как и скакавшую рядом Россию. Ее щеки раскраснелись, а на губах была почти незаметная улыбка, которая означала, что девушка поглощена игрой. Вскоре деревья стали редеть, и страны выехали на широкую дорогу.       Когда всадники на бешеной скорости проносились по проселочным дорогам, редки путники предпочитали отойти подальше, чтобы не быть сбитыми. В глазах, сливаясь в пеструю сплошную ленту, мелькали небольшие деревенские домики с аккуратными садами, небольшие заросли кустарников и одиноко стоящие деревья. Один раз Гилберт чудом не вылетел из седла, когда лошадь споткнулась об лежащую на земле корягу, а вот ехавшему сразу за ним Людвигу повезло меньше: не удержавшись, он перелетел через голову лошади и упал на землю, сильно ударившись головой о ствол дерева и потеряв сознание. Испуганные страны соскочили с лошадей и подбежали к мальчику. Байльшмидт присел возле брата, проверяя, сильно ли Людвиг повредился. Удивительно, но мальчик отделался лишь легкими царапинами и уже через несколько минут пришел в себя. А России с Пруссией оставалось только радоваться, что все обошлось и удивляться такому везению, ведь даже взрослые сильные страны после такого страшного падения могли получить более серьезные травмы. А Людвиг, не отличавшийся крепким здоровьем, отделался лишь несколькими ушибами и царапинами.