Сквозь века

      Гилберт вместе с Людвигом и Бисмарком сидели на одной из многочисленных террас Берлинского дворца, обсуждая за чашкой чая возможную войну с Францией. Недавно стало известно, что Бонфуа готовит нападение. Конечно, Байльшмидт сильно сомневался, что Франциск находится в состоянии соперничать по мощи с недавно образованной и быстро набирающей силу Германской империей, но предпринять меры следовало немедленно. Отто склонялся к проведению частичной мобилизации, в то время как братья колебались: три войны за семь лет было многовато даже для Гилберта, а Людвиг всегда отличался склонностью к решению проблем мирным путем. — Как вы не понимаете, только основательно приготовившись к войне, мы сможем противостоять агрессору. Я уверен, что Францию поддержит Великобритания и, возможно, Италия, — на этих словах Гилберт не сдержался и громко фыркнул, а рейхсканцлер с укором посмотрел на ухмыляющегося Пруссию, — тут нет ничего смешного, может итальянцы не такие умелые бойцы, но сражаться на три фронта не лучшая идея. — И что вы предлагаете, герр Бисмарк? — серьезно спросил Людвиг. — Объявить частичную мобилизацию, пусть враг боится нашей мощи, — Бисмарк с такой силой стукнул кулаком по столешнице, что фарфоровые чашки подскочили, и почти нетронутый чай пролился на деревянную лакированную поверхность стола. — А ты что считаешь, брат? — Германия обратился к Байльшмидту. Пруссия задумался, выстукивая пальцами простегький мотивчик. Опять воевать ему пока не хотелось, он еще два месяца назад обещал Анне навестить ее в Петербурге, а мобилизационная суматоха перечеркивала все его планы, тем более в этот момент Гилберт не видел никакой опасности для своей страны. — Не могу пока сказать, мне надо подумать. Бисмарк недовольно выдохнул, не понимая, почему вечно лезущий на рожон Пруссия вдруг заделался в мыслители, но без поддержки хотя бы одного из братьев сделать он ничего не мог. По этой причине, рейхсканцлер отложил на некоторое время этот вопрос и завел беседу о выдающихся достижениях немецкой науки, тем самым ни мало обрадовав увлекающегося точными науками Людвига. * * *       Слухи о том, что Германия готовится к новой войне, разнеслись по Европе с немыслимой скоростью. Уже через неделю любая домохозяйка из Шеффилда с уверенностью заявляла, воинственно потрясывая поварешкой, что новой войны не избежать и сумасшедшие немцы решили захватить весь мир. Естественно сплетни не могли не дойти до России, и Анна, так и не дождавшись Гилберта в гости, решила съездить в Берлин и из первых уст узнать, являются ли слухи правдой.       — Это сущие безумие, Гил, — Россия вместе с Пруссией медленно прогуливалась по дворцовому парку, — только недавно закончилась одна война, а вы уже затеваете новую. — Во-первых, первым начал трясти кулаками Бонфуа, — Гилберт приобнял девушку за талию, — а во-вторых, мы еще ничего не решили. Россия недоверчиво посмотрела на Байльшмидта, но желания спорить у нее не было. В отличие от ее страны, где еще не растаял весь снег, на улицах Берлина стояла восхитительная погода, не жаркое весеннее солнце приятно грело, а недавно распустившиеся цветы источали прекрасные ароматы. — Я так скучаю по тебе, — тихо прошептала Анна, обнимая Гилберта и кладя голову ему на плечо, — а если начнется новая война, ты опять будешь все время занят. Прошу, уговори своего рейхсканцлера не совершать поспешных действий. — Если это для тебя так важно, — почему-то шепотом произнес Пруссия, осторожно целую девушке руку, — я уговорю брата выступить против мобилизации, тогда Отто ничего не сможет сделать. Россия улыбнулась: — Думаю, Бисмарка хватит сердечный удар, сам Гилберт Байльшмидт против войны. — Если я постоянно буду воевать, то моей даме может надоесть меня ждать, и она уйдет к какому-нибудь Польше. Что мне тогда делать? — шутя, произнес парень. Россия резко выпрямилась и, в не больно стукнув Гилберта по плечу, воскликнула: — Ты что такое несешь, уйти к Феликсу! У меня еще есть чувство собственного достоинства, — а затем, немного подумав, ехидно добавила, — а вот к Карьедо я бы не отказалась. Он такой горячий южный мужчина. — Еще немного и мне придется объявлять войну не Франции, а Испании, — недовольным тоном проворчал Байльшмидт, — Великий я ужасно обижен. — Может я смогу загладить свое вину перед Великим? — лукаво спросила девушка, невесомо целую парня в губы, — у меня даже есть одна идея на этот счет, — дорожка из поцелуев скользнула по скуле, а затем спустилась по шее вниз к ключице. — Я, конечно, не знаю, что это за идея, но мыслишь ты в нужном направлении, — пошловато ухмыльнулся Гилберт. Завтра он обязательно выступит против мобилизации, действительно, о какой войне может идти речь, когда нежные губы покрывают поцелуями твое шею, и тебе становится нестерпимо жарко от этих прикосновений. * * *       Слухи о том, что Германия не будет начинать войну, разнеслись по миру с такой же быстротой, только теперь та же домохозяйка уверяла, что передумать германское правительство заставил российский император, прибывший перед этим в Берлин. А Байльшмидт стал ловить на себе насмешливые взгляды других стран, которые неимоверно его бесили. Однажды Англия прямо в лицо Пруссии заявил, нагловато улыбаясь, что он, Гилберт, подкаблучник, во всем слушающийся Анну. Пусть после этих слов Керкленд получил кулаком в лицо и расхаживал потом неделя с ярким фонарем под глазом, он добился необходимого результата: в голове у Байльшмидта разом всплыл и разговор с Францией в седанском парке, и еще более давняя беседа с Австрией. Все они в разное время в один голос заявляли одно и тоже. Будучи натурой нелюбящей копаться в себе, Пруссия решил просто поговорить с Анной, но она неожиданно начала войну с Турцией, что окончательно заставило Гилберта убедиться в неискренности чувств Брагинской. Только недавно девушка отговаривала его от войны и рассказывала, как скучает, а теперь сама объявляет войну Аднану. Но вместе с обидой и какой-то тупой болью в сердце, появилась злость. Никто и никогда не имел права так жестоко обманывать Великого и тем более играть с его чувствами. Именно поэтому, когда Бисмарк осторожно поднял вопрос, о том, что Германии выгодно поддержать позицию Великобритании по поводу итогов Русско-Турецкой войны, Гилберт легко согласился, чем немало шокировал своего брата. * * *       Как будто в насмешку окончательные переговоры по заключению Русско-Турецкого мира проходили в Берлине, в самом сердце не только Германии, но и Пруссии. Гилберт специально опоздал, чтобы не было искушения подойти к Брагинской перед началом конгресса. Когда он вошел в зал все уже были на своих местах, Анна сидела рядом Горчаковым, девушка было очень бледной, а под глазами залегли темные тени. На какой-то момент Байльшмидту захотелось плюнуть на все и поддержать Россию, против которой ополчилась вся Европа, но этот мерзкий червячок в самом сердце, под названием гордость, недовольно зашевелился, а в голове всплыли слова Англии и Франции, поэтому парень просто молча сел на свое место по левую руку от Бисмарка.       Первым выступал представитель от Австро-Венгрии, который очень долго говорил, отчаянно жестикулируя и через каждые три слова вставляя фразочки типа: именно поэтому, из этого следует и так далее. Но из всей этой длинной речи главным было желание до минимума урезать территории, которые должна была получить за победу Россия. Почти тоже самое говорил и выступавший после английский дипломат. С каждым новым сказанным словом Анна становилась все мрачнее и бледнее, но когда дошла очередь до Бисмарка, который как председатель завершал все речи, девушка с надеждой посмотрела на Гилберта и слегка улыбнулась. Пруссия перевел взгляд на рейхсканцлера, настолько мерзко он не чувствовал себя никогда в жизни. Но как бы парень не старался не обращать внимания на Анну, он видел, как изменяется ее лицо с каждым новым словом, произнесенным Бисмарк. Простое неверие в ее глазах сменялось обидой и болью, в какой-то момент Гилберту даже показалось, что одна единственная слезинка скатилась по щеке девушки. Но разве Россия может плакать? Нет, это всего лишь игра света. — Поэтому Германская империя поддерживает позицию Великобритании по этому вопросу, — закончив свою речь, довольный Бисмарк сел на свое место.       Кто выступал дальше, Гилберт не помнил, в его глазах стоял неверящий взгляд таких родных лиловых глаз и довольная ехидная улыбка Англии.       Выходя из зала вместе с Людвигом, Байльшмидт, обернувшись, заметил стоящих в одном из темных коридоров Анну вместе со своим канцлером. Горчаков осторожно вытирал батистовым платком слезы, скатывающиеся по щекам девушки, и что-то успокаивающе говорил. Первым желанием было подойти, извиниться, но ведь всем известно, что Россия не прощает обид, а Пруссия не признает своих ошибок, и тем более не извиняется, поэтому Гилберт повернулся и продолжил свой путь. Очень давно один из магистров сказал Байльшмидту, что когда человек ставит жирную кляксу на листе своей жизни, необходимо просто перелистнуть страницу. И сейчас он так и поступит, не обращая внимания на ноющую боль где-то в районе сердца. * * *       Один раз Пруссия, кое-как поборов чувство собственного достоинства, решил извиниться, но Анна не захотела его даже слушать, а Гилберт не захотел больше предпринимать попыток, окончательно перелистнув страницу своей жизни. А вскоре начались складываться Тройственный союз и Антанта. Россия выступила на стороне Англии и Франции, а Германия вместе с Пруссией стояли у истоков Тройственного союза. И Аня, и Гилберт старались перерубить все нити когда-то крепко связывающие их, не понимая, что еще возможно все исправить. Но единственной помехой являлась лишь гордость, тот пресловутый червячок, который прочно укоренился в их сердцах.       Когда началась война, и решался вопрос, на какой из двух фронтов поедет каждый их братьев, Гилберт выбрал западный, а Людвиг, понимая нежелание брата воевать с Анной, согласился отправиться на восточный. В первые дни войны, окунувшись в привычную, и ставшую уже родной, атмосферу войны, Байльшмидт почти забыл все проблемы связанные с Брагинской. Но затянувшаяся окопная война вскоре стала действовать на нервы, времена быстрых победоносных сражений прошли, заменяясь на жестокую травлю солдат химикатами, и бессмысленные с человеческой точки зрения мясорубки, наподобие Верденской. Поэтому проведший всю войну в окопах, травившийся химикатами и словивший пару пуль Гилберт принял поражение своей страны и начало революции в России с какой-то несвойственной ему безразличностью. Германия стояла на пороге собственной революции и неизбежного последовавшего за ней развала.