Пустая корона

Я понимаю, что что-то не так, когда они все наконец-то собираются вместе. Это было не так ярко видно за всеми репетициями, танцами, разговорами, играми со Слейпниром и примерками платьев. Но именно предпоследний день перед прибытием этих графов, герцогов и лордов, кажется мне слишком сумасшедшим, будто я попала в страну Чудес, только мне забыли об этом сказать. Все вывернуто наизнанку, абсолютно все не так, как оно должно быть, они не такие, какими должны быть! В основном что-то очень не так с Джонатаном, который абсолютно… радостный? Да, да, если человек (ну или же демон-психопат) улыбается и спокойно шутит со своим старшим братом, играет с племянником в бильярд, хвалит наряды Ламии, обсуждает с тётей подробности своей военной кампании и соглашается с тем, что все можно было сделать продуктивней, не вовлекая фейри, то с ним явно что-то не так, если он – это социопатичный Джонатан Моргенштерн. Всё это вкупе выглядит так настораживающе… Это даже страшно. Потому что этот Джонатан пугает меня больше, нежели тот, который себя не контролирует, а на свете ведь нет ничего опасней. Весь образ обиженного, одинокого и всеми брошенного мальчика, на которого я могла надавить, ломается и распадается просто у меня на глазах. А вместе с этим исчезает и та уверенность в том, что я его знаю. То, что я считала своим главным оружием, оказывается не больше чем подделкой. У него есть семья, большая и, до обидного, дружная, и все его тут просто обожают. Его разве что за щечки не тискают! Я смотрю на них вместе и у меня так много вопросов к брату. Например: «Эй, зачем притворятся обманутым всеми? Зачем строить из себя брошенного мальчика, которому в детстве мало любви дали? Зачем было жаловаться на Валентина, если у тебя тут была мать и отчим, заботливые старшие брат и сестра, и племянник, которые души в тебе не чаяли, наглый ты лживый козел?!» Эта семейка Адамсов знает Джонатана не месяц и не один год. Они почти все познакомились с ним, когда он был ребенком. Просто до ужаса нелепые и смешные ситуации с его участием, когда он заставлял Асмодея и Лилит хвататься за сердце, вытворяя что-то дико опасное даже для него, мне по очереди рассказывают и Ламия, и Каин, и Мордрет, и Моргана и даже Наама (хотя она была с ним рядом меньше всех остальных). Джонатан не рычит на них, он не смотрит на них недовольно, когда слышит о своем путешествии в гнездо Лумикусов или о том, как стянул заклинание, думая, что оно было для призыва мощного волшебника, а на самом-то деле всего лишь заставило его на час превратится в животное, из-за чего его больше суток называли Калифом-Аистом, он только закатывает глаза. Ну, так делают все люди, когда кто-то рассказывает о них, что-то смешное и несуразное. И в этом-то и проблема. Передо мной точно кто-то незнакомый. Это не Джонатан. Это не может быть он! Все слишком… нормальное? Когда я отметаю все причины и мотивы, связанные с комплексами, какими-то идеями фикс и маниями, остается одна голая правда. Ему нужна была власть. Не месть, а именно власть. Вот так просто и совсем бесхитростно. На самой, блять, поверхности. Здесь никто не вспоминает о Валентине или Джослин. Этих людей, людей, которые дали ему жизнь, вроде никогда и не было. Вскользь, только как об «особенно интересных пленниках», о моих родных спрашивает Ламия. И то, только потому, что ей хочется попробовать крови нефилимов, а «здесь их не было более тысячелетия». Я выдавливаю сквозь зубы «спасибо» Джонатану, который говорит, что пока я веду себя хорошо их трогать нельзя. А еще я не могу и на секунду остаться одна. Это сводит все мои попытки нарисовать руну на «нет». Я выкраиваю этот момент только сегодня, уже после обеда, за четыре часа до того, как начнут прибывать знатные демоны, сославшись на то, что мне нездоровится (при этом, едва не ляпнув, что это предсвадебная лихорадка), закрываюсь в комнате, успев попасть внутрь до того, как ко мне привяжется Маркус. Орхидея, которую мне, как свадебный подарок, преподнёс Каин, сейчас спит. Она расцветает только ночью, и она удивительно пахнет. Я помню, как в первый раз наблюдала за тем, как она расцветает целой горстью темных цветов, которые светятся в темноте. Тогда я поняла, что шестьдесят лет селекционной работы (потому что вампиру, который разменял пятое тысячелетие, бывает дико скучно, и тогда помогают хобби, допустим садоводство), не прошли даром, а еще вспоминаю оранжерею на крыше Института, цветы, которые цвели только ночью. Наверное, поэтому я оставила ее рядом со своей кроватью. В ней было что-то ностальгическое, пускай цветок и был очень-очень далек от Идриса. У меня в комнате из колющих и острых предметов нет ничего. Ничего, кроме зеркала. Так что приходится разбить его. Когда осколки (большие и те, что поменьше) валятся в раковину с ужасным грохотом, я замираю на месте, боясь даже пошевелится, в ожидании того, что в комнату тут же выбьют дверь. Но секунды идут, а вокруг все так же тихо. Бэлие не появляется у меня за спиной, Маркус не шипит, Джонатан и компания все еще не приехали со встречи с Джорджианой и Соломеей. Господи, если ты меня слышишь, спасибо тебе. А теперь нужно действовать быстро. Я беру небольшой кусок и примеряюсь, где лучше резать, чтобы было не смертельно, но много крови. Делаю вертикальный порез на левой руке и в небольшое блюдце сцеживаю кровь. Так, а теперь руну портала. Я в мельчайших деталях представляю Гард. Коридор, обязательно пустой (без всяких там Темных охотников), каменные стены, деревянные двери, узкие окна… - Ты поранилась? Блять! Только бы не понял, что происходит, только бы… - Да. – Скривить лицо, будто мне больно, не составляет большого труда. – Я не знаю, как так получилось, Джонатан. Наверное, моя неуклюжесть всему виной, и эти стеклянные банки… - Давай посмотрю. Я бы отошла, но отходить некуда. Остается только закрывать собой почти законченную руну на стене. - Почему ты здесь, а не с семьей? - Какой ужасный порез! – И это мне не нравится. Он не обеспокоен этим, в глазах блестит веселье, и голос он делает тонкий и противный, округляет в ужасе глаза, поднимает брови, качает головой. Он что-то подозревает. Черт! Прижимаюсь к стене максимально близко. – Ай-яй-яй, сестрёнка, что же ты так неаккуратно, милая. Это точно не к добру. - Давай я сама «Иратце» нарисую, ты же не забыл, я Повелительница рун, порез заживет быстрее. - Я не дам тебе стило, Кларисса, дай сюда руку. Господи, он мне её сейчас либо сломает, либо откусит! Но, на самом деле, брат рисует руну исцеления. Сначала. И действует она моментально, хотя не должна, тем более, здесь. Когда я понимаю, что не так – уже поздно. Руна, не совсем «Иратце» остается на мне, такая… красная! - Джонатан! – Вырываюсь из его рук, но все тщетно. И, только сейчас, когда он перестает улыбаться, я вижу, что на самом деле он зол. - Неужели ты и вправду думала, что я не замечу, Кларисса? Когда ты перестанешь держать меня за дурака?! - Пусти! Джонатан! Что это за руна?! Что ты со мной сделал?! Не хочу даже смотреть на нее. Я прислушиваюсь к себе, ищу внутри боль или же желание раздеться, или же помутнение рассудка, потерю памяти, что-то странное, что угодно, но этого нет. - Немножко видоизменил Иратце. Видишь, не ты одна можешь экспериментировать с рунами, сестрёнка. Ты не сможешь причинить себе вред. Никаким способом. Это ради твоего же блага, любимая, потому что если ты еще раз попытаешься сбежать, я сломаю тебе пальцы один за другим, заставлю их неправильно срастись, и потом буду ломать снова. И так до тех пор, пока ты не уяснишь урок. Он меня отпускает, и я сползаю на пол, не способная унять дрожь в ногах и руках. - Пойдем, Бэлие пришлет кого-то прибраться. - Не прикасайся ко мне! – Шиплю на него. Опираюсь на раковину, сжимая в пальцах кусок зеркала. Я сжимаю его в руке так сильно, что должна была порезаться, но ничего не происходит. Если эта руна и вправду то, чем ее назвал Джонатан он сейчас отнял мой единственный (на данный момент) шанс спасти моих близких. Черт! Как же я тебя ненавижу! Я знаю, что это не принесет ничего, но все равно всаживаю кусок зеркала ему в шею. Точно так же, как тогда в доме, только в этот раз оно вспаривает ему глотку. Джонатан только закатывает глаза. - Это было обязательно? - Нет. Но ты же ведешь себя, как козёл, хотя это тоже не обязательно. Выхожу из комнаты, злая, просто до ужаса, и готовая убивать. Жаль только, что теперь здесь абсолютно все бессмертны. И я в том числе. Только забиваясь в угол, я осматриваю руну. От того, что её главная функция «защищать» меня прорывает на истеричный смех. Ладно, возможно, он просто имел ввиду порезы. Если я сломаю себе что-то или ударюсь… Я заношу кулак, готовая ударить стену, но моя рука застывает в воздухе. Я не могу пошевелить кистью ровно до того момента, пока не перестаю думать о том, чтобы причинить себе вред. О, просто чудесно! - Клэри, что ты здесь делаешь? - Твой брат полный придурок. - И что же он сделал на этот раз, мне казалось, вы начали находить общий язык. - Он просто был собой. Ну, ты знаешь, показал свое истинное лицо. - Пойдем, слава богу, кроме Джонатана здесь полно интересных людей. И сейчас я тебя кое с кем еще познакомлю. Ага. Ведьмы, мертвецы, прародитель вампиров, его жена, предпочитающая на завтрак младенцев и демоны. Выбирай, что только душе угодно будет! Первыми в комнате, куда меня приводит Моргана, я вижу Асмодея с незнакомой мне женщиной. Она что-то объясняет ему о схемах и комбинациях, пока Асмодей внимательно её слушает. Когда ее пламенная речь заканчивается словами «Мари была просто в восторге!» от него она удостаивается одобрительной улыбки. - Моя умница, поговорю с Франциском, думаю, в течение недели можно будет порадовать людей новым видом покера. Женщина от такого одобрения просто расцветает. - Кто хочет сыграть? Конечно же, все мужчины садятся на стол, укрытый зеленым сукном. - О! Да она же еще совсем ребенок! – Женщина подходит ко мне, совершенно беспардонно целует меня в обе щеки, и лишь потом приседает в легком реверансе. Меня обдает запахом ириса и клубники. Не думала, что души могут хоть как-то пахнуть. – Ваше Высочество. - Это Джорджианна. На портрете она немного другая. Может все дело в том, что нет замысловатой прически, и из ее головы не торчат павлиньи перья. - Тебе самой было семнадцать, когда ты вышла замуж, Джей. - Но это было так давно, я думала, что нравы изменились, ведь там двадцать первый век на дворе! – Отмахивается она от слов Морганы, будто от надоедливых мух. - Неужели не почтишь нас своей компанией, сестрёнка, или в лоуболл нам играть самим? – Раздается голос Мордрета. - Уже иду. Встретимся на балу, моя милая, уверенна, что Вы затмите всех. И она просто уходит к остальным. - Джей можно считать приемной дочерью, так что не злись за такое фамильярное поведение. - Оно обескураживает, но я не вижу причин для злости. - А она добрая девочка. - И тебе здравствуй, Соломея. Соломея оказывается синонимом слова соблазн. Я не могла так сказать о Лилит, не могла так сказать о Нааме и даже об Асмодее, но она… было что-то порочное уже в самих темно-зеленых глазах, в изгибе полных ярко-алых губ, и чуть вздернутом вверх носе. Даже я, примерная девочка, это почувствовала. Стройная, гибкая Соломея, смотрела на меня, как настоящая хищница. - Уже решила, кто будет тебя сопровождать? Если азартные игры были стихией Джорджианны, которая сейчас заливисто смеялась и журила парней за то, что они пытались мухлевать, то эскорт услуги полностью были на Соломее. - Нет. Возможно Артур или же Генрих. - Мам, - отзывается ворчливо Мордрет, а я все еще не могу привыкнуть к тому, что они мать и сын, - лучше уж Генрих, ты же знаешь, мы с отцом не особо ладим, давай не будем портить праздник Клэри. О, о Боже, она имела в виду Артура, того, который король. На моей помолвке мог быть первый король Англии. Это точно будет сумасшествием. - Не изменяешь себе и обязательно берешь кого-то из верных рыцарей. И не надоедают? - Ни в коем случае, их больше пяти сотен, хоть каждый день нового бери. И тут я осознаю, что завидую Моргане, потому что она там может выбирать из целого гарема. И все они будут бесконечно рады быть её сопровождающими. - А что же ты, Джорджи? - О, как всегда, Томас, Чарльз занят тем, что подбирает кого-то в палату лордов. – Она ни на секунду не отвлекается от карт. Бэлие просит нас пройти в основной зал, где будет пир. Приходится оторваться от разглядывания фасонов платьев и светского разговора, оставляя азартных игроков наедине. Здесь столы накрытые белыми скатертями, красные олеандры и ирисы по самым краям, будто кайма. - Пойдем. Я вижу, что для каждого герцога, маркиза, их жен и ведьм, отведены определенные места. И что наша семья сидит за столом отдельно. Красивые, филигранные карточки с именами, стоят рядом с хрустальными и серебряными приборами. Оркестр уже здесь, они даже играют музыку вальса. - Повторим последний раз танец? Посмотрим, получится ли у тебя идти в такт, когда не орут на ухо счет. Джонатан снова появляется так, что я его не замечаю. - Ты ведь прекрасно знаешь, что я могу. - Но убедится лишний раз не лишнее? Мне остается только закатить глаза на этот каламбур и таки выйти с ним на импровизированный танцпол. Через несколько часов я буду танцевать то же самое, только вот в пышном платье и с улыбкой на лице, делая вид, что мне очень удобно. Но сейчас, пока никто из гостей не видит, можно и пошалить. Например, поворачиваясь слегонька ударить его по щеке. И еще раз. Чисто в целях профилактики. - Только помни, что я теперь практически неприкасаемая, - тут же выкручиваюсь, и продолжаю вальсировать, как ни в чем не бывало, пока брат давит в себе приступ гнева. Видя это, Моргана только качает головой. Жест означающий: «Какие же вы еще неисправимые дети». - Почему ты так зла? - Тебе все причины перечислить? - Можно несколько основных. Кому-кому, а оркестру к нашим постоянным обменам любезностями не привыкать. - Ну, не знаю даже с чего начать. Может с того, что ты держишь моих родных в плену, назвать еще десяток причин, и закончить тем, что твои чувства абсолютно аморальны, учитывая то, что мы родные брат и сестра? - Но любовь ведь не имеет морали. Она просто есть. И тут я сбиваюсь с такта. В этот момент, эпично вовремя, замолкает музыка. И эта пощечина получается очень сильной и громкой. Головы Лилит, Морганы и Наамы поворачиваются в нашу сторону. - Если ты думал, что я шутила, когда сказала, что не буду с тобой разговаривать, если ты еще раз залезешь мне в голову, то это не так. Когда ты это сделал? Сегодня? Во время ссоры? Или раньше? Господи, зачем я вообще с тобой говорю?! - Вы опять? - Моргана передай, пожалуйста, ему, что до начала церемонии он меня не увидит. И даже после он вряд ли меня услышит. - Ты куда, Кора? – Спрашивает Наама, и я просто из вежливости не могу оставить ее без ответа. - К себе в комнату, где я, наконец-то, смогу побыть наедине и морально отдохнуть перед всем. - К тебе пришлют слуг, а пока что отдохни, ты выглядишь бледновато. - Хорошо. Пока я иду коридором я и вправду начинаю чувствовать себя неважно. Мне приходится на секунду остановиться и опереться на стену, чтобы не упасть. - Что с тобой? – Я испуганно ойкаю, когда буквально в трех сантиметрах от меня появляется Каин и резко поднимает мой подбородок. В свете свечей Метка на его лбу выглядит зловеще. – У тебя кровь из носу идет. - Что? Но это же невозможно. Только, вот она и вправду пачкает мои пальцы. - Ты больна? Он знает, что тебе плохо? Если это так руна действует? Или же это последствия того, что я нахожусь здесь. - Это ничего, сущие пустяки, просто давление поднялось. – Я не знаю, могу ли его обмануть, но попытаться все же стоит. – Прошу, не говорите Джонатану или же кому-либо. У них там и так дел полно, а это не стоит беспокойства. Через минуту все пройдет. Яркие голубые глаза Каина прищурены недоверчиво. - Пожалуйста. И он меня отпускает. Слава Богу! - Спасибо! Как только я захожу в комнату, иду в ванную, обнаружив там новое целое зеркало. У меня и вправду носом шла кровь. Всего несколько секунд, но чтобы от нее избавится, хватает и того меньше – плеснуть себе водой в лицо. Что же со мной происходит? У меня никогда раньше такого не было. И что-то мне подсказывает, что это только начало. Я собираюсь читать книгу, но понимаю, что уже на третьей главе меня неуклонно клонит в сон. Что же, у меня есть хотя бы два часа на это. Просыпаюсь я за час до начала всего. Точнее меня будит Маркус. Идеальный способ, чтобы избавится ото сна – увидеть в тридцати миллиметрах от своего глаза раздвоенный язык ползучего гада. Именно поэтому я встаю с постели и иду к манекену с платьем, аккуратно снимаю его и еще раз разглядываю покрой. И не смотря на тысячу доказательств, где-то внутри я надеюсь, что это всего лишь сон. Очень долгий и очень глубокий сон. - Кларисса? Я вздрагиваю и, будто защищаясь, прижимаю к себе платье. - Я… - Ага. Я же с ним не разговариваю. - Много времени это не заберет, обещаю. Джонатан подходит ко мне, прикасаясь к ткани платья пальцами. Какое-то время он молчит, а у меня просто не находится слов, чтобы выгнать его прочь. Потому что я ни черта не смыслю в языке жестов. - У меня для тебя подарок. Хмурюсь, смотря, как он достает из кармана маленькую черную коробочку. Судя по всему, там сережки или какая-то брошь. О том, что там, возможно, окажется кольцо, я не хочу даже думать. И это никак не связано с тем, что его кольцо Моргенштернов из указательного пальца перекочевало на безымянный. Джонатан не говорит стандартного «Кларисса Адель Моргенштерн, согласна ли ты выйти за меня?». Нет надобности. Кольцо с круглым изумрудом говорит за него. Ситуация с заложниками говорит за меня. Я выросла в мире людей, где подобные заявление не делают шестнадцатилетним девочкам родные братья. И я знаю, что такие подарки не делают просто так, я знаю последствия такого выбора… Видимо он просто нагло пользуется моим замешательством, но, не смотря на мой ступор, весь жест получается слишком интимным. Я чувствую все слишком остро: холодное серебро на своем пальце, его рука, мягко гладящая мое запястье. Пока я пытаюсь сказать хоть что-то, Джонатан наклоняется слишком близко. Губы на моей щеке горячие, мягкие, едва ощутимые. Рука рефлекторно сжимается на плече, и я пытаюсь его оттолкнуть, в итоге только сжимаю в пальцах ткань. В голове всё так ярко вспоминается: та его ярость и ревность, с которой он целовал в доме; мимолетность, с которой целовал уже здесь, когда мы стояли в зале совершенно одни; аккуратность, с которой целовал у руин дома наших родителей. Воспоминаний о такой близости оказывается слишком много. Он дает мне три секунды, за которые я бы могла отстраниться, или же позвать кого-то, или же сказать ему, что целовать буду только Джейса (что наверняка бы уберегло меня от поцелуя, но не уберегло от его злости)… Он похож на поцелуй у руин дома родителей. Джонатан так же аккуратен в том, как поддерживает мое лицо ладонями, он все так же не углубляет поцелуй, я все так же закрываю глаза, сосредотачиваясь на своих ощущениях. Единственное, чего сейчас во мне нет – чувства неправильности происходящего. Нету ощущения падения в пустоту. Здесь всё настолько неправильное, что поцелуи с родным братом не выбиваются из списка обычных дел, стоят где-то между рабовладением и людоедством. Я думаю о том, сколько же он затрачивает сил на то, чтобы сейчас не сорваться. Отстраняется, чтобы дать мне глотнуть воздуха, но не более того. У него глаза сейчас с этой поразительной тонкой серебряно-черной радужкой, а зрачки расширены до предела. Платье падает на пол, к его ногам – руки у меня таки слабеют. Звук открываемой двери (ну, конечно же, он ее не закрыл, ну, конечно же, здесь никто ни когда не стучится) заставляет меня резко отпрыгнуть от него. Я замечаю, как глаза Джонатана недовольно вспыхивают и как поджимаются уголки его губ. Я ожидаю, что сейчас он убьет того, кто нас прервал (чувствуя при этом ужасный стыд), но, оборачиваясь, вижу, ничуть не смущенную, Моргану. - Прости, братец, но у нас слишком много дел. - Кто бы сомневался. Джонатан уходит, ничего не сказав мне, оставляя меня на растерзание Моргане. Стоит двери закрыться, она смотрит на меня таким взглядом лучшей подружки, которой нужно знать когда, где, почему и как, в общем, всё до последней подробности. Вздыхаю, снимая кольцо, и прерываю её вопросы: - Я не хочу об этом говорить.