Пустая корона

Есть мне после совершенно не хочется. Я сижу у себя в комнате, и смотрю на противоположную стену. Там однотонная матовая ткань. Нежно бежевого цвета. С золотыми цветами на ней. Наверное, моя комната отличается от остальных. Она красивая, светлая, роскошная, но здесь, слава Ангелу, кровать без балдахина. Да и лепнины поменьше, чем везде. И статуэток нет. Есть только бронзовые кошки, которые стоят в уголке, возле тумбочки, но как бы я их не пыталась сдвинуть с места, это было невозможно. Особо чем оборонятся в случаи нападения нечем. Зато есть бра и люстра с этими висюльками. И диван ярко-красного цвета. Здесь невероятно мягкий ковер. Гардеробная представляет собой отдельную комнату. Окна выходят на внутренний двор, так, что я могу видеть густые ветки огромной яблони. Здесь есть все для того, чтобы я рисовала. Видимо брат позаботился даже об этом. Благо огромные апартаменты позволят даже такой неряшливой особе, как я, держать все кисточки, баночки, тюбики, холсты, палитры, кистемойки, этюдник и планшеты в том уголке, где все это и должно быть. Вообще-то не будь я сейчас в состоянии шока, я бы обязательно подошла к стене, где ровным рядом висело в пенале до двухсот карандашей всех возможных оттенков, и восхитилась бы ими. Возможно, даже взялась бы что-то рисовать. Если бы в моей голове, как поломанная пластинка не крутилась идиотская картина холодильника (или же морозилки), напичканной свежими трупами. И хотя с момента обеда прошло больше часа, страх того, что я все-таки попробовала человеческое мясо никуда не исчез. Брата в комнате нет уже сорок минут, если верить настенным часам. А поводов им не доверять я не нахожу. Он был так невозмутим, когда нес меня на руках из столовой, (видимо скоро это станет традицией), так как сама я идти была просто не способна, что это аж бесило. Бесило сильно, так, что от этого скручивало желудок в узел. Дальше он просто запихнул меня в ванную комнату и спокойно смотрел, как я опустошаю желудок. Даже это не вызвало у него отвращения. Ему вообще хоть что-то может показаться противным? Потом короткий инструктаж на счет того, что и где в комнате находится и все. Он уходит. Просто так. Клянусь, если бы у меня тогда были силы, чтобы хоть что-то поднять в воздух я бы это сделала. А потом бросила в него. Впрочем, навряд ли это пошатнет его психику или вызовет негодование. С этим невесть откуда взявшимся железно-бетонным равновесием, имя которому похуизм. Все случилось так быстро. Я и дня не успела тут провести, а уже попала в неприятности. Рядом со мной стеллаж с книгами. Я опираюсь спиной на его широкую гладкую поверхность. На полках из черного дерева стоят десятки томов. Разные года, разные издания, разные обложки, и совершенно разные авторы. От Шекспира, любовь к которому мне так и не привили, до Байрона. Полная коллекция произведений Лондона, «На дороге» Кэруака и первое издание «Вопля» Гинсберга. Здесь есть «Идиот», «Мастер и Маргарита», «Убить пересмешника» и «Осиная фабрика», «Коллекционер». Несколько книг автора со странным именем Сомерсет Моэм. Удивлена таким разнообразием. Ведь я свято уверовала, что попаду в мир, где нет никакой возможности для исскуства. Где нет ни музыки, ни книг, ни картин. Скольким еще мифам про Ад придется разбиться пока я здесь? Впрочем, я вижу несколько книг, которые выглядят странно. Например «Синие закаты» авторства Оскара Уайльда и «Ярость» Сервантеса, которые никак не могут принадлежать этим авторам. Здесь есть даже Американский психопат, на обложке которого зловеще замахивается топором Кристиан Бейл. А рядом «Мизери» и «Кэрри» Стивена Кинга. Будто четвертую полку заполнили специально ужасами и триллерами. Единственное чего тут нет – это любовные романы. Нет чего-то вроде «Страстных ночей» и «Сердца пирата». Это лишь плюс, я никогда не видела смысла читать что-то подобное. Да и без пафосных и безвкусных романчиков в тонких обложках книг хватает. В самом низу я нахожу всю серию Йона Кофлера, семитомник Джоан Роулинг, Диккенса и Диану Джонс. В глаза бросается знакомое название: «Ходячий замок». Когда я вытаскиваю книгу, то с удивлением обнаруживают героев аниме Хаято Миядзаки. Быстро перечитываю аннотацию и понимаю, что один из самых любимых мультфильмов был создан по этой книге. Сейчас мне точно не до гимна вседозволенности битников. И точно не до самокопаний и страданий Шекспира. И проблемы общества, отращенные в «Двенадцати годах рабства» или же «1984» Оруэлла решать не хочется. И думать над ними тоже. Как и над «Дивным новым миром» Хаксли. Мне хватает и того, в который я попала. Зачем угнетать себя? Мне нужна Джонс, мне нужен Нил Гейман со своей «Звездной пылью». И «Волшебник страны Оз». Все легкое, воздушное, правильное. Сказки со счастливым концом. Кажется, я даже готова читать братьев Гримм. Находка все-таки капельку возвращает меня к жизни. И я решаю принять душ. Хотя бы с тела смою упоминания о том ужасе, что натворила. Хотя бы с тела. Эта комната такая же… мраморная. Мне начинает казаться, что мрамор был любимым материалом Бернини. Здесь он светло-бежевый, с темно-коричневыми прожилками. Все, чтобы вы чувствовали себя комфортно. Махровые белые полотенца, шампуни, гели, кремы, расставленные каждый на своей полочке. Широкая раковина. Над ней – зеркало в тяжелой золотой раме. В него я смотрю долго, будто ищу, что это как-то меня изменило, но я – все еще я. Никакой чешуи, которая начинает покрывать тело, никаких когтей, и глаза у меня все еще зеленые. Не налились ни алым, ни черным. Может, потому что я мало съела? Осторожно открываю все красивые стеклянные флакончики и принюхиваюсь к каждому запаху. Ни один из них не кажется мне знакомым, но я выбираю тот, который закрыт в прозрачном стекле. Это что-то густое, похоже на обычные гели для душей, пены для ванн, шампуни, ярко малинового цвета и пахнет чем-то свежим, будто раздавленные шишки ели. Выбираю я его скорее интуитивно, потому что это единственный запах, который мне знаком. Я капаю его себе на кожу ладони и жду, потому что мне кажется, среди ярких тончайших хрустальных флаконов может оказаться тот, который с ядом или же кислотой. Даже аккуратно пробую это языком. Но ничего не происходит, даже странно, потому что пахнут эти шишки малинового цвета хорошо, а вкуса совсем нет. Впрочем, язык мой не разъедает, и кожа на ладони не покрывается волдырями, поэтому я выливаю его в воду. И тут же она начинает бурлить, пенится, а комната наполнятся этим сильным запахом. Я отскакиваю от воды подальше и, прислонившись к стене, жду, когда все уляжется. Ну, а если не уляжется, то придется идти к Джонатану. Или же позвать кого-то из слуг. Хотя, нет, все-таки лучше к Джонатану. Все прекращается так же резко, как и началось. Теперь воды не видно, и душистая пена нежно розового цвета чуть ли не вываливается за бортики ванны. Осторожно провожу по ней рукой, потому что я все еще ничему в этих стенах не доверяю. И только потом раздеваюсь. Одежда клубком валится на пол. А потом я отфутболиваю ее в угол. Как же хорошо оказаться с этой горячей воде. Пару кусков пены падает прямо на пол, когда я опускаюсь ниже, по самую шею. Я прямо чувствую, как грязь отлипает от кожи. Мне лишь остается положить голову на бортик и наслаждаться этим запахом. Я слышу, как тихо лопается пена и понимаю, что вода не теряет своей температуры за эти пятнадцать минут, хотя должна была бы. Наверное, снова магия. Все здесь держится на колдовстве. Зажмуриваю глаза и, закрыв нос ладонью, ныряю в воду. Можно остаться здесь, ожидая, пока сердце полностью перестанет биться или же впустить в свои легкие воду, это в разы быстрее, но агонии наверняка не меньше. Под водой стук сердца слышен так четко и громко, будто оно бьется где-то над моим ухом, а не в груди. И еще слышен шум, с которым кровь циркулирует по телу. И чем больше я не дышу, тем медленнее стук, тем громче шум. тук… тук… … тук… … … тук. тук. тук. А потом я выныриваю и вдыхаю. Голова чуть кружится от всего этого, а кончики пальцев покалывают, пока я старательно убираю пену с глаз и рта. Лишь потом открываю глаза. Но разноцветные пятна все еще пляшут на всех предметах, на которые я смотрю. Впрочем, проходит все быстро, поэтому я беру с низкой полочки еще один флакон. Этот побольше, и прозрачный шампунь в нем пахнет чем-то средним между апельсином и манго. А может и тем и другим. Пенится он очень легко и приятен. Остается надеяться, что у меня внезапно не окажется аллергии на какой-то из компонентов, и мои волосы не повыпадут, только потому что у меня ангельская кровь в организме. Пока же я собираю их все в кучу и берусь за мочалку. Аккуратно провожу по тем, местам, где есть руны, потому что мне кажется, они тут же исчезнут с тела. И все будет так, как он и хотел. Останется только руна ясновиденья, как раз на ладони. И на теле никаких шрамов. Когда я уже становлюсь под душ и смываю с себя пену к коже даже притрагиваться приятно, такая она гладкая. Становлюсь босыми пятками на холодный мраморный пол и быстро вытираюсь махровым полотенцем. Закутываюсь в него же и выхожу из ванной с намереньем посмотреть на то, действительно ли вся комната-гардеробная забита вещами. И еще предвкушаю чтение книги. Хорошо, что вся серия Джонс в твердом переплете и с очень качественной бумаги. Глаза быстро не устанут. Буду отсиживаться в комнате пока это возможно, а чтение поможет не сойти с ума. Но мои планы рушит змея. Огромная, красная, лежащая на моей постели. Я так и застываю с приклеенной улыбкой на лице. Как она тут оказалась? Все же закрыто! Двери, окна. Или же она через камин проползла? Почему именно сюда? Единственное, что я знаю о змеях это то, что нельзя делать резких движений иначе она может принять это за агрессивность и набросится. Дура, ну, почему я не слушала экскурсовода, когда мы группой ездили в серпентарий. Только пялилась на этих ползающих гадов, которые грелись под искусственным солнцем в стеклянных клетках. Шажок за шажочком, я, прижавшись к стене, в любой момент готовая закричать, прохожу к двери. А змея, будто насмехаясь, даже не открывая глаз, в том же направлении поворачивает свою голову. Дьявол бы тебя побрал, пресмыкающееся! Ручку я нащупываю вслепую, и только открываю двери, тут же бросаюсь из комнаты прочь. Успевая заметить, что она поднимается следом. Я проверяю комнату справа от меня, но она заперта на ключ. И если я не хочу прямо сейчас погибнуть от змеиного яда, мне остается только одно – идти к брату. Его комната слева от моей. Даже не успеваю постучать, как двери открываются сами собой. Просто, как в злой сказке. В комнате играет музыка. Это какая-то очень-очень агрессивная ария. Она такая громкая, что мне кажется, все предметы сотрясаются, если голос певицы поднимается на небывалые десять октав вверх. Если она продержится в таком темпе хотя бы десять секунд, то стекло на песочных часах, десяток которых стоит на столе, лопнет, и золотые песчинки засипят собою всю поверхность из эбонитового дерева. А потом я вижу Джонатана, который сидит на полу, в окружении листов с чертежами, самых разнообразных карт и десятка книг. Он так напоминает сейчас безумного гения, что и добавлять к этому ничего не надо. Мечется от одного чертежа к другому, делает какие-то пометки на картах, подчеркивает что-то на пожелтевших страницах. Все предметы летают вокруг него, повинуясь одному легкому движению пальцев. Будто он дирижёр. И все это с небывалой скоростью. Он и меня-то не сначала замечает. Стою, как дура, в одном полотенце, капая водой на пол и трясусь от страха и холода. Зуб на зуб не попадает. - Джонатан… - только я даже себя за скрипками и оперным голосом не слышу. Но стоит ему заметить мои босые пятки, как ария тут же прекращается, листы падают на пол и руки его замирают. - Кларисса? – Он ждет объяснения моему появлению и тому, почему я прервала его. И еще, почему я выгляжу так. - Там змея… - чувствую себя донельзя неловко, пока он насмешливо выгибает брови и осматривает меня. Понимаю, что ему стоит легонько махнуть пальцем и полотенце полетит в угол. Сглатываю и делаю шаг назад, но дверь за мной закрывается со щелчком. Так, что я больно врезаюсь спиной в дерево. - У меня в комнате сейчас змея. Огромная и злая. Она хотела на меня напасть. – Пробую я снова. - Какого она цвета? - Красного. - Маркус и должен там быть. Он тебя защищает. - Что? Какой Маркус? Как же холодно! - Змей, который сейчас в твоей комнате. Он твоя охрана, Кларисса. Ну, скажите, что он шутит. - Джонатан. Сегодня я узнала, что демоны питаются человеческим мясом. Но даже этого было мало, ты притащил в мою комнату десятикилограммовую длинную ядовитую змею, которая шипит на меня и говоришь, что это нормально – она меня охраняет. Я после таких потрясений, дорогой братец, слягу в могилу и стану седой быстрее, чем ты сможешь провести надо мной любой из своих ритуалов. - Какая ты забавная, сестренка, демонов убивать мы не боимся, а от вида обычной змеи у нас коленки трусятся? Он, что, совсем не слышит, о чем я ему говорю? - Ты можешь взять мою рубашку и сесть на постели. Не стой в дверях. Трусишься вся, как осина. - А ты не можешь сходить и убрать этого Маркуса из моей комнаты? Хотя бы в коридор выбрось его. Пусть охраняет меня через стену. - Он охраняет тебя, Кларисса. Это значит, что неважно, куда ты его забросишь, он все равно вернется к тебе. - Великолепно! А сюда он как приползет? - Он не приползет, пока я рядом с тобой, ему нет надобности тебя защищать. - То есть, чтобы меня не преследовала опасная змеюка, я должна за тобой ходить хвостиком? У меня такое ощущение, что я сейчас закачу самую настоящую истерику. С визгами, криками и битьем всего, что попадется под руку. Ладно, черт с ним, я смогу как-то пережить то, что придется находиться с братом в одной комнате и дышать одним воздухом, но вот делать это в одном полотенце я не собираюсь. - Ты можешь сходить за моей одеждой? - Я занят, Кларисса. Чем тебя не устраивают мои рубашки? Хотелось крикнуть, что всем, и в первую очередь тем, что они именно его. Но я молчу. Дрожу и шлепаю босыми ногами к гардеробу. Достаю оттуда тонкий свитер тёмно-синего цвета и белую хлопковую футболку. С этими вещами и иду в ванную, чтобы переодеться. Но даже надев их мне некомфортно. Я чувствую себя нагой и неприятно уязвимой. Мне нечем себя защитить, если он захочет чего-то мерзкого. Впрочем, ничего подобного не происходит. Я могла бы раздеться догола и бродить по комнате – брат бы на меня и глаз не поднял. Мне остается лишь сидеть, укрывшись одеялом и наблюдать за тем, как он что-то пишет, чертит и мотается от одного куска бумаги к другому. Это даже забавно: видеть, что его одержимость с меня перескочила на что-то другое. Буду надеяться, что он не перегорит слишком быстро. - Можешь взять какую-то книжку и перестать на меня смотреть. Я и слова сказать не успеваю, как рядом со мной падает небольшая книга в твердом переплете. «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. И мальчишка, сидящий среди колосков и смотрящий в небо, на обложке. Мы как раз должны были изучать этот роман. Возможно слова Морганы о том, что я наверстаю упущенное и вовсе не были ложью. - Может, хоть ты скажешь мне, в чем было бунтарство главного героя, раз он стал иконой для бит-поколения и саму книжку называют переломным моментом в литературе. - Ты читал ее? - Я много чего читал, Кларисса. И совсем не понимаю, как Холден может быть символом свободы и бунтарства, если он только то и делает, что просто подчиняется своим же прихотям и жалуется на то, какой вокруг него тупой мир. К тому же он совершенно инфантилен. Ох, кому бы высказывать Колфилду такие претензии, Джонатан. Сам ведь от него не далеко ушел. - Может, все дело именно в том, что он и не хочет подчиняться обществу и видит его насквозь? В этом и есть вся свобода. Свобода от давления морали и общепринятых правил и от совести, раз не отвечает за последствия. - С такой свободой его жизнь кончится где-то на обочинах Детройта, в лучшем случае в качестве шлюхи, а худшем – как недобровольного донора, выпотрошенный труп которого сбросят в одноимённую реку. Как же грубо. Патрик Бейтман может позавидовать его цинизму. Но, несмотря на всё его недовольство, что-то же книжка делала на полке. Видимо чем-то она брата зацепила. - А еще у героя ужасная манера изъяснятся. – Добавляет он еще один аргумент и смотрит на меня выжидающе, будто я и это опровергну, хотя это произведение впервые в руках держу. - Что же, давай поговорим об этом, когда я закончу книжку. И, ты не мог бы выключить музыку, она слишком сильно отвлекает. Пожалуйста. Как не странно, но он выполняет мою просьбу. И я полностью погружаюсь в мир Холдена Колфилда. Благодаря легкому языку время за прочтением летит незаметно. И, наверное, именно это заставляет меня симпатизировать главному герою – он открыт и прост. Я вижу все его мысли, как на ладони. Ну, или же нравится он мне за то, что его бунтарство не приводит к массовой резне, геноцидам и переворотам. Уже за это Холдену нужно сказать спасибо. Он не убивает, если на него косо смотрят, не вынашивает планов по порабощению мира, потому что его в детстве кто-то обидел, всего лишь ищет среди других людей свое место и пока что его не находит. И в то же время я ему завидую – у него есть жизнь. Простая такая. Обычного жителя Нью-Йорка, с обычными проблемами, которые вполне можно решить, стоит лишь поговорить с родителями и внятно им все объяснить. Мои проблемы, пусть я хоть сто раз буду говорить с братом, не решатся уже никогда. Я заканчиваю читать на моменте, когда Холден танцует с женщинами, к которым подсел в баре. Почти одновременно со мной, Джонатан заканчивает работу над своими невероятно сложными чертежами и буквально за пять секунд книжки, карты и бумаги отправляются в ящики стола и на полку стеллажа. - Ты стал аккуратней, - замечаю я, оглядывая комнату. Единственное место, где царит беспорядок – стол, завяленный бумагами, на которых и есть его чертежи и заметки. Джонатан поднимается с пола и уходит с комнаты ничего мне не ответив. Наверное, он пошел за моей одеждой. И пока он будет что-то выбирать, у меня есть немного времени, чтобы посмотреть записи, возможно, я найду там что-то полезное. Я, конечно же, ожидала увидеть что-то вроде Витрувианского человека, но то, что было там, оказалось намного масштабней. Бумаги, наверное, лежали строго по какой-то особенной схеме, и я бы увидела взаимосвязь, если бы хотя бы каплю понимала язык. Впрочем, к листам я не прикасалась, боясь разрушить эту конструкцию. Все они были исписаны острым быстрым почерком, вокруг каких-то чертежей трехмерных изображений. А еще здесь имелись числа, только вот все было совершенно бессмысленно. В основном, потому что это могло быть чем угодно: координатами, разрешением каких-то задач или же банальным обозначение размера каких-то географических объектов. Понятные мне арабские цифры теряли весь свой смысл и значимость, растворяясь в незнакомом мне языке. - Откуда в тебе такое неуемное любопытство? – Я подпрыгиваю от этих слов и резко оборачиваюсь к Джонатану. – Видимо, одного раза тебе мало, сестренка. Как же мне тебя отучить от этой дурацкой привычки лазить по чужим вещам? - Одного раза было достаточно, спасибо. К тому же, на этот раз я совсем ничего не поняла. Что это за язык? - Не все сразу, милая. Не все сразу. Иди, одевайся. Я беру с его рук небольшую коробочку и опять иду в ванную. Чтобы уже там, тихо матерясь, смотреть на это чертово черное кружево с темно-синими лентами. Каким таким чудом тут лифчик, а не корсет с пуш-апом, мне остается только гадать! Комплект смотрится красиво, пока я держу его в руках, пока он отдельно от меня. И факт того, что это выбирал брат, меня совсем расстраивает. Впрочем, Джонатан очень хорошо устроился, теперь ведь не просто жизнь контролирует, а все вокруг меня, начиная от «где я и с кем я» вплоть до того, какого цвета нижнее белье на мне. Интересно, как быстро у меня разовьется паранойя с таким-то тотальным контролем? Особого выхода у меня нет, так что белье я одеваю, чувствуя себя в нем жутко некомфортно. - Чем джинсы не попали под определение одежда, Джонатан? Я вновь залажу под одеяло и недовольно смотрю на него. - Если они тебе так нужны, ты можешь всегда пойти к себе в комнату. Скотина. Почему у тебя такой невыносимый характер, Джонатан? Трудное детство сказалось? - Никогда бы не подумала, что ты можешь быть так помешан на чужом контроле. Кому, как не тебе знать, как неприятно во всем подчинятся более сильному, когда все, о чем можешь думать, это как бы побыстрее его убить. - Я не так уж помешан на контроле, Кларисса. Будь я таким, ты бы сейчас сидела в клетке, здесь в комнате, скованная по рукам и ногам и с ошейником на шее. Но вместо этого ты вольна гулять по огромному дворцу, и, если с тобой будет охрана и кто-то из семьи, посещать другие области. То, что я выбрал тебе нижнее белье, не говорит о том, что я хочу контролировать каждый твой шаг. Я просто делаю выбор за тебя. Облегчаю жизнь. Даже, можно сказать, оберегаю, пока ты не научишься ходить и думать самостоятельно. - Значит я для тебя гибрид куклы «Барби» и маленького ребенка? - Ты далеко не «Барби» и это хорошо. – Ого! Мы еще и с поп индустрией знакомы! – Ну, а на счет ребенка. Кларисса, ну, кто взрослый и хоть немного думающий будет вести себя так глупо и опрометчиво? - Валентин. Он повел себя точно так же глупо и опрометчиво. - Отец не был умным. Его разум сожрала сверхидея, которая разрослась в его мозге, словно раковая опухоль. Он вообще-то был фанатиком и к тому же страдал маниями и навязчивыми идеями. - Тебе это передалось по наследству. - И он сейчас мертв. – Заканчивает Джонатан, не смотря на мою реплику. Видимо, смерть отца из всех его троих детей наиболее взволновала приемного сына. Какая ирония. - А Валентин сейчас здесь? - Нет. Ангел испепелили его душу. Такое богатство не досталось ни Раю, ни Аду. Прямо жалко. - Как думаешь, куда бы он попал, если бы не умер вот так? - У него всего много. Он разрушал браки, подбивал чужих жен на измены, сам изменял Джослин. Так что место среди красных деревьев было бы заслужено. Он пытал, убивал и лгал, соответственно ему нашлось бы место и у Азазеля, и у Велиара. Но думаю, наиболее всего он бы заслужил вечную мерзлоту во владениях Люцифера. Уж больно многим они похожи. Мне ужасно хочется спросить, что брат имел в виду под словами «изменял Джослин», но я уверенна, что сейчас от него ответа не дождусь. Это будет еще одна маленькая тайна, которой он поделится со мной позже, когда начнет доверять. Когда захочет пошатнуть в моих глазах всю систему; захочет разрушить все то, во что я верю, то, что не дает мне признать его правоту. - Аматис здесь не будет? - Я думаю, нет, - Джонатан сидит на стуле и подтачивает списавшийся карандаш. Я присматриваюсь и понимаю, что в руках у брата не заточка и даже не нож, а скальпель из медицинского серебра. – Она будет сопровождать тебя только во время важных мероприятий. - Она мне не нравится. - Она сама или же то, кем она стала теперь? - Я бы не назвала ее кем-то, она теперь что-то. Предмет. Обездушенный и совершенно пустой. - Пустая оболочка – это сырая глина, Кларисса. Ее можно переделают по своему усмотрению. Усовершенствовать, удалить все дефекты, добавить парочку полезных функций, сотворить сверхсущество. - Но у тебя не вышло. Сверхсущество должно чувствовать и уметь контролировать себя и свои эмоции. Оно должно извлекать выгоду из всей своей сути. Твои люди это всего лишь Колосс на глиняных ногах. Они зависимы от твоей воли. Поэтому слабы и далеки от совершенства. Никогда не любила философию. И софистику тоже. Сверх материи вещь абсолютно бесполезная, если не хочешь кому-то пудрить мозги высшим разумом, высшей волей, или же искать себе оправдание теми же явлениями. Но брату, в отличие от меня, подобное жуть, как нравилось. Находить какие-то невидимые знаки. Создавать теории и взращивать в себе свой собственный культ. Селфцест в чистом виде. Видимо еще одна черта, которая передалась от отца. Вера в свою уникальность и особенность. Впрочем, если Валентин в это только верил и очень облажался, то брат как раз наоборот очень даже преуспел во всем. По-хорошему, я сейчас должна расспросить его обо всем, что касается этого места, но это было бы слишком очевидно. Придется ждать. А пока что можно скоротать время за чтением. Когда я возвращаюсь к Сэлинджеру, до моих ушей доносится тихий и спокойный джаз. Прислушиваясь, я понимаю, что это Фрэнк Синатра. А потом вижу, что шкаф, который стоит в углу комнаты, забит не книгами и манускриптами, а винилом. Я впервые в жизни такие пластинки вживую вижу! - Джонатан, это же грампластинки? Он удивленно открывается от своей книжки, на которой золотым тиснением написано «Государь», и смотрит в ту сторону, куда я тыкаю пальцем. - Да. - Невероятно… - Тебе не нравится Синатра? - Нет, нравится. – Так странно осознавать то, что Джонатан знает то, кто такой Синатра. Будто каждым своим жестом он пытается доказать, что здесь не так уж и плохо, что Ад не так страшен, как его малюют. И при других обстоятельствах я бы согласилась на это. Но не сейчас, когда я знаю, что доброта брата показная и я удерживаюсь здесь самым настоящим шантажом. Поэтому горестно вздохнув, я возвращаюсь к Холдену. - Родители Колфилда – придурки. – Именно это я говорю, когда заканчиваю книгу и откладываю ее на постель. - Вот как. Почему? - Они ведь знали, что случилось в одной из школ. Он же после того случая и начал видеть вокруг ложь, обман и фальшь. Даже больше, он намеренно искал их во всем и вся. Почему они не могли перевести его на домашнее обучение? Почему они продолжали переводить его из одной школы в другую, видя, что это не приводит ни к чему хорошему? - А как по мне он всегда таким был и только и ждал момента, чтобы случилось что-то шокирующее. Чтобы была возможность оправдывать свое нытье и поступки перед людьми. Но если взять твою теорию того, что во всем виноваты родители, то, тут я согласен, что они придурки. Правда такое обвинение выглядит лицемерно с твоей стороны, Кларисса. Почему ты обвиняешь его родителей в халатности и плохом поведении, если твои отчим и мать точно такие же. Они оба знали, какая опасность вокруг, мало того, знали ведь и о Валентине, почему они не научили тебя защищаться? Почему не перевели на домашнее обучение? - Так вот зачем ты подсунул мне именно эту книжку? Чтобы провести параллели с Люком и Джослин? – Я на него так зла, что готова этой книжкой ему в лицо бросить! - Нет, для того, чтобы ты сказала, почему он называется символом бунтарства. - Тут все очень просто. Вспомни время, когда это писалось. Тогда подростки, разгуливающие по Нью-Йорку, кочующие от бара к бару, где им продавали любую выпивку, и снимающие проституток не были чем-то нормальным. Нравы были совсем другие. Вот поэтому Колден со своим сбивающим с толку вопросом об утках и манерой изъяснятся и выбивается из общей массы. Хотя я понимаю твое недоумение. Сложно понять, что для того, чтобы стать иконой бунта не нужно убивать евреев и цыган, провозглашать какую-то расу единственно правильной и верной, ломать людям жизни и создавать расу рабов-убийц. - Упреки, упреки, упреки, как банально, Кларисса. Я жду от тебя большего. – Он отмахивается от моих слов, будто от надоедливой мухи. - Не от меня, а от той девочки, которую ты придумал. Сколько лет ты создавал этот образ в своей голове, сколько месяцев прошло, прежде чем я превратилась в твою идею-фикс? - Много, Кларисса. И теперь ты здесь, рядом со мной, как и было задумано. Все фигурки появились на шахматной доске и стали именно там, где мне нужно. - Если бы ты только знал насколько мне противно такое отношение к живым людям. Еще одна причина, по которой мы просто несовместимы. Мы мыслим совершенно по-разному. Чужие жизни для нас имеют совершенно не одинаковый вес. - Милая, как бы я не хотел продолжить нашу дискуссию, придется прерваться. Настало время пить чай! Я смотрю на часы и вижу, что сейчас ровно два часа дня. Значит, на чтение ушло… три с половиной часа. Мой новый рекорд. - Я не голодна, и даже если бы мне хотелось есть, я не притронусь к здешней еде. - Не усложняй себе жизнь, сестренка, - он откладывает свою книгу и поднимается с места. Брат надевает черный пиджак и оборачивается ко мне. – Это всего лишь крохотные мафины и бисквиты с джемом плюс первосортный английский чай. - О, вы перенесли файв-о-клок королевы Виктории на обед. Как мило. – Ехидство в моем голосе такой сильное, что не заметить его не возможно. – Дикари уподобляются цивилизованным людям, не смотря на то, что знают, что у них ничего не выйдет. - Милая, именно демоны привнесли так много цивилизации в мир людей. К тому же это дань Британии, как стране, которая считается домом Морганы. Да и наши с тобой корни тоже растут оттуда. Джослин ведь была британкой. - Я не пойду туда в таком виде. - Отлично, пошли в твою комнату. С чего это он такой… живенький? Будто у него второе дыхание открылось. Впрочем, мне становится не до этого, когда Джонатан открывает двери комнаты. Как я и предполагала – Маркус ютится у самого порога. И он тут же вскидывает тело вверх, стоит дверям распахнутся. Я не сразу понимаю, что странное шипение доносится далеко не из закрытой пасти змея. Шипит Джонатан. Класс! Только этого мне не хватало! Мой брат играет в змееуста! - Ты же понимаешь, что мама Ро придумала это и на самом деле змея не понимает того, что ты говоришь? Джонатан улыбается и приседает на корточки. Так, змея очень легко может прыгнуть на меня, используя его тело, как трамплин, так что я отхожу от него подальше. - Он очень даже меня понимает, - дальше следует непонятное шипение, - и кто такая мама Ро? Я не знаю, как это удается Джонатану, но змей послушно ползет и оказывается у него на плечах. Мне остается лишь закатить глаза и попытаться привыкнуть к тому, что этот дурдом никуда не денется, даже если я себя ущипну. - Мама Ро это Джоан Роулинг. Женщина, которая написала историю о Гарри Поттере, мальчике, которому от врага передался... - Плевать. Заходи, одевайся и поторопись, мы почти опаздываем. Я с опаской прохожу в комнату и быстро бросаюсь в гардеробную. Скидываю его вещи и, как можно быстрее, натягиваю джинсы, футболку и обуваюсь в балетки. Быстро смотрю на волосы и поражаюсь тому, какими они красивыми крупными локонами завились. Пару раз дергаю, убеждаясь, что в ближайшее время они не собираются выпадать и выхожу к брату. Судя по тихому шипению то Маркуса, то Джонатана они ведут задушевную беседу, а мне кажется, что я еще больше схожу с ума. - Ты конечно же не оставишь своего нового компаньона здесь? - И не подумаю. Он очень недоволен твоим поведением, сестренка. - Передай ему, что нужно было меньше на меня шипеть. И еще, что у меня змеефобия. Мы спускаемся в уже знакомую мне гостиную, где действительно на маленьком столике стоит многоярусный поднос с шоколадом, нарезанными кусочками фруктов, печеньем и бисквитами. А еще фарфоровые чашки, из которых поднимается красноватый дымок. - Кларисса! И все же я надеялась, что хоть сейчас обойдется без всей семьи. Но они все кружком сидят в кожаных креслах и пьют чай. Четверка одинаковых на лицо официантов стоит в уголке и ожидает указаний от своих господ. Это, конечно же, мало чем напоминает чаепитие у Безумного Шляпника, но я бы сейчас с удовольствием променяла на него и Чеширского кота весь этот маскарад. - Ваше Высочество… - Благодарю, но я не хочу чая. – Я не даю договорить официанту, отсылая его прочь. Он не возражает и молчаливо отступает, низко поклонившись. - Неужели ты не любишь чай? – Кажется, удивление Мордрета неподдельно. – Хотя, ты ведь американка, предпочитаешь кофе? - Скорее, я просто не доверяю здешней еде и напиткам. Не хочу в один день осознать, что превратилась в каннибала. - Именно этот инцидент нам и нужно обсудить. – Подает голос Лилит и ставит блюдце на подставку у кресла. – Ты плохо себя почувствовала, когда увидела на моей тарелке свежее мясо, назовешь причину такого поведения? - С детства не переношу вид крови, и от сырого мяса меня тут же мутит. Дома даже на фарш спокойно смотреть не могу. - Тогда у нас проблема. Ты совершенно не адаптирована к здешним особенностям, климату, культуре, обычаям. Это бросают в лицо, будто обвинение. Будто я виновата, что не смирилась за четыре часа с мыслью о том, что тут любят сырые блюда, за окном растут деревья, в которые закованы души, а мои близкие сейчас вообще от меня далеко. - Именно поэтому ты не надежна. Я не могу позволить напуганной маленькой девочке занять трон. Пожалуйста, скажите то, о чем я думаю. Откажите Джонатану. Скажите, что вы не доверяете мне. Отошлите меня и моих родных прочь. - Мы долго думали, как выйти из этой ситуации и нашли способ сделать все с минимальными затратами и убытками. Мы дадим тебе год на адаптацию. Отсчет пойдет с момента, когда я объявлю на официальном собрании о том, что мы с Асмодеем передаем власть в ваши руки. - Стойте… Год, который наш или же… - Год по нашим меркам. Это четыреста двадцать дней. – Услужливо подсказывает Мордрет и отпивает чай, а у меня сердце в это время проваливается куда-то глубоко-глубоко. И руки начинают мелко трястись от страха. - Когда вы собираетесь сделать заявление? – Спрашивает Моргана и смотрит в сторону матери. - Через неделю. - Я думаю, готовиться нужно будет начинать прямо сейчас. - Но я… - От того, как ты справишься за это время, будет зависеть не только твоя судьба, девочка. Советую напоминать себе это каждый час. Джонатан? - Я согласен на эти условия. Пусть будет ровно год. Этого достаточно, чтобы изучить культуру, этикет королевского двора и языки, плюс она сможет понять, что собой представляет Ад. Научится политике и дипломатии. К тому же она сможет проявить себя. Какое нахуй проявить себя?! Он вообще слышит, о чем говорит?! Да я не выдержу здесь целый год! И Джейс… Мама с Люком и остальные тоже его не переживут. Что они пытаются этим доказать? Неважно сколько времени пройдет, я не смогу их принять. Я здесь такая же чужая, как и они в моем мире. Но факт остается фактом – я застряла здесь на целый год. На бесконечно долгий и тяжелый год…