Пустая корона

- Этот Портретный зал. Когда-то здесь будете так же и вы с Джонатаном. Утро следующего дня начинается именно здесь. В зале площадью восемьсот квадратных метров. Ровно так в семь утра. Видимо, меня наказывают за то, что вчера я так не взяла и крошки в рот. Даже воду боялась пить. Поэтому сейчас голова не соображает ровным счетом ничего. И я постоянно отвлекаюсь на то, как сухо в горле. Я толком и не спала ночью. И вечером. Мне не нравились обрывочные сны, в которых я испытывала такое сильное чувство страха и тревоги, что вскакивала на постели, сжимая одеяло в руках. Возможно, причиной тому был Маркус. Да. Джонатан так и не соизволил забрать его к себе. Впрочем, он предложил свою постель, где Маркуса точно не будет. Я согласилась на трехметровую змею даже не задумываясь. - Если утром ты найдешь меня умершей от остановки сердца, это будет на твоей совести. - Любовь моя, твоя душа все равно будет здесь. Он открывает во мне новые грани ненависти. Правда. Когда мне кажется, что ненавидеть его больше просто физически невозможно, он что-то говорит и это чувство во мне растет в геометрической прогрессии. Если так пойдет и дальше, я просто утону в ней. - Давай-ка проверим, хорошо ли ты вчера слушала меня. И Моргана показывает на стену слева от меня. Да. Это действительно зал портретов. Их здесь много. И это не маленькие скетчи или портреты на листах формата А3. Это картины. По стилю они то ли кисти Винтерхальта, то ли Джона Хопнера, то ли Маттео Коркоса. Если честно, мне они были так похожи, что я их путала. Но это не мешало восхищаться их работами. Вот и сейчас. Я смотрю на эти парадные портреты и замираю. Среди кучи красивых мужчин разных возрастов мне в глаза бросается женщина. Которая изображена верхом на верблюде. С короной на голове и с вожжами в тонких пальцах, украшенных перстнями. И теперь я понимаю, зачем вчера Моргана диктовала такие подробности, как «любит змей» «появляется перед смертными прекрасной молодой женщиной» «у ног всегда тени» «является одним из карателей, так что меч всегда при нем» Женщина на картине это герцог Гомори. А молодой юноша рядом с ней, у которого даже на картине будто в глазах черти пляшут, это Абигор. За ним шел мужчина, у которого была смуглая кожа. И еще синяя змея на левом плече. Нибрас. Я путаю Агвареса и Амона. Угадываю Сербера и Ронве. Демона со слишком человеческим именем «Леонард» и Ваала. И еще Волака, у которого на плече сидит сова с длинными, будто у цапли, лапами. Моргана одобрительно кивает. Я вроде как сдала материал заданный мне на сегодня. Сбивает с толку разве что еще одна женщина, на которую указывает Моргана. Рядом с ней нет ни змей, ни чертей. Она выглядит как обычный человек. В красивом кремового цвета платье. С высокой прической, в которой одиноко торчало перо вальдшнепа. Единственным, что не делало ее безликой, были четыре туза в ее тонких пальцах, сложенные наподобие веера. - Полагаю, это герцогиня Девонская. - Девонширская. – Поправляет меня Моргана. А потом я таки смотрю на противоположную стену. - Какой извращенный вариант «Тайной вечери». Картину саму по себе не узнать было бы сложно. Фон – другой. Яства на столе тоже. И сама атмосфера… Если шедевр да Винчи привносил покой, то тут виделось настоящее безумие с этими летающими ящерами на заднем фоне и огне, будто позади них Везувий взорвался. Но расположение Люцифера в центре трапезы, на месте Иисуса, а его верных прислужников и жен на месте апостолов все ставили на свои места. Лилит сидела по правую руку от Люцифера, как и женщина, которую Моргана назвала Наамой. Слева – Малахат и ее дочь Агарат. А потом они. Среди всех я узнала только Асмодея. Тоже по правую сторону. Рядом с Лилит. - Для них и вправду ничего святого нет. - У святости тут другое значение. К тому же эту картину создал Микеланджело Буаноротти. На зло да Винчи. Смотри по стилю они будто рельефные. Я дотрагиваюсь к полотну и чувствую, как колет пальцы краска. - Эти двое даже в Аду соперничают? - Конечно же. Пойдем, у нас еще много работы. Мы выходим из зала, а в моей голове все еще вспыхивает огромная картина. - Как твои отношения с Мойрами? - Если они и есть. То все плохо. После твоего ухода они начали говорить на греческом. И постоянно повторяли вот эти слова. Ну, я надеюсь, что это слова… Достаю из кармана бумажку, где написала слова, и читаю Моргане, ожидая, что она меня тут же стукнет по лбу за коверканье слов. - Паиди. Элеос. Крисос. Магалеио. - Дитя. Милость. Золото. Величие. Интересный набор. - Что все это значит? Я бы предположила, что золото и величие можно как-то связать, если бы оно тут было в почете. А так, оно ведь гибель для здешних обитателей. Или же это был намек на то, что я принесу смерть в их края? Возможно, я смилостивлюсь над каким-то ребенком… Или же ребенок тут ни при чем. И он отдельно. Правда, это пугает больше всего. Сам факт наличия ребенка в моей судьбе. Мне он точно не надо. А другие дети… где же им тут расти? Нету здесь детей. Не таких, которым нужно милость. Монстры, которых порождает этот мир, уже сразу на тысячу лет стары, мудры и сильны. А если нет, то безобразны и ни в какой доброте и любви не нуждаются. Страх обвивает сердце все сильнее. Он то ли паук, то ли змея. Я еще не решила, как он выглядит. Знаю лишь, что из-за него мне становится трудно дышать и появляется заманчивое желание бежать. Бежать быстро и как можно дальше, пока наконец-то не упаду замертво и забуду обо всем, словно это кошмарный сон. Мне ведь простят грехи. Я пожертвовала собой ради сотен других. Иисус от племени нефилимов, да простит меня Господь. Я заслужила свое место среди пения райских птичек. - Наверное, это как-то связанно с твоим будущим путем. - Они почти все время повторяли эти слова. А теперь я откровенно жалею, что спросила у тебя, что они означают. Особенно первое. Первое страшит меня больше всего. Может глупо вот так все ей рассказывать, но если я еще удержу хоть каплю страха в себе, то сойду с ума. - Почему тебя так страшит возможность забеременеть? Вот оно. То страшное слово. Лучше я тысячу раз скажу «Лорд Волдеморт» и «Мелькор», зная, что после десятого раза они оба явятся по мою душу, чем позволю себе даже в мыслях произнести это слово. - У тебя такой вид, будто уже завтра надо будет показать доказательства того, что ты понесла. Полно времени впереди. Пока что можешь об этом не думать. - Я не хочу об этом думать вообще никогда! Ни завтра. Ни через десять лет. И, если ему все же удастся воплотить свою воистину бредовую и полную безумия идею в жизнь, даже тогда, через сто и двести лет я не хочу и мысли допускать о подобном… Никогда. Моргана хмурится. Ей не нравятся мои слова. А кому бы они такие понравились? - При нем такого ляпнуть не вздумай. Резко. Как приказ. - Будто он об этом не знает! Брат, конечно же, заносчив, и иногда ослеплен своей спесью и надуманным могуществом, но он уж точно не тупой. Я не хочу детей. Не здесь. Особенно его детей. Нет. Не так. Ни от кого не хочу. И никогда у меня их не будет, Моргана. И тут я вскрикиваю и хватаюсь за щеку. Правую, неестественно горячую от нахлынувший туда (после резкого удара) крови. - Слова – не пустой звук, девочка. Еще раз услышу подобное – тебе придется плохо. И упаси тебя тот, кому ты молишься от того, чтобы сотворить какую-то глупость и лишить себя возможности рожать. Ты тут не одна, милая. Не забывай. Тебя – не трону. Но у тебя просто поразительное количество людей, о которых ты слишком переживаешь. Смертных людей. И вот так просто от одобрения и даже зарождающейся симпатии она перешла к угрозам. Которые были далеко не пустыми словами. Последнее предложение заставляет меня проглотить гневный выкрик «Да что ты сможешь мне сделать?!». Мне – ничего. Им – все, что только захочет. А я об этом и не узнаю. Потом лишь скажет, сколько часов или дней она их пытала и бросит мне под ноги сердца. Или же это почерк Джонатана? Она приведет меня к ним и заставит смотреть, как они мучаются? Они – мои гранатовые зерна. Я – несчастная Кора, с окровавленными губами. Только у меня нету даже пяти месяцев на земле, рядом с любимой мамой. и Джослин не Деметра. Она не придет и не потребует свою дочь назад. Она не сможет повергнуть весь мир в скорбь. Обида вещь на вкус горькая, как чистый шоколад. Хотя это состояние, от которого хочется выть, часто сравнивают с полынью, я в жизни ни разу это растение не видела, так что для меня обида будет шоколадом. Ненавистным мною черным. - Тебе часто придется путешествовать. Ты должна не только всегда и везде выглядеть безупречно и улыбаться так, чтобы от твоей улыбки цветы расцветали, ты должна еще и соблюдать правила поведения за столом. Гардероб рассмотрим завтра, сейчас ты разберешься, что с чем есть лучше и какой вилкой пользоваться, когда тебе подали лобстера. В столовой для семьи устроен настоящий пир. От чего у меня тут же текут слюнки. Нельзя! Фудстлисты постарались на славу. - Как принцесса ты будешь обязана пробовать все предложенные тебе блюда. Но никогда не доедать их до конца. - Если передо мной будут какие-то свежие глаза, я с удовольствием их недоем. Передо мной ставят бивштекс. - Это мраморная вагуи. Невероятно вкусное мясо. - Я не буду есть мясо. Я вообще есть здесь не хочу. Моргане хоть бы что. Видимо похуизм Джонатан взял от нее. - Нож нужно держать так, чтобы конец его ручки упирался в ладонь правой руки, средний и большой пальцы нужно держать за бока начала ручки, а указательный палец - на верхней поверхности начала ручки ножа. Этим пальцем ручку ножа прижимают вниз при отрезании нужного куска. Я делаю все то, что мне говорит Моргана, даже разрезаю запеченное мясо. И тут же чувствую, что мне становится плохо, потому что перед глазами появляется тарелка, на которой есть свежее человеческое мясо. - Моргана, можно убрать это? Пожалуйста. - Хорошо. Если блюдо легко разделяется на кусочки вилкой, то подают только вилку. В этих случаях ее держат в правой руке. Я аккуратно отделяю вилкой кусочек глазуньи. - Почему ты не ешь? - Потому что я боюсь. - Ты очень странная девочка, Клэри. Очень. - Скорее я склонна к подозрительности. Точно так же, как у вас в семье дети склонны ненавидеть своих младших братьев. - С чего возникло это замечание? - Мотив обиженного старшего ребенка в семье, где все внимание уделяется младшему. Моргана, это странно. Каин, ты, Джонатан. Вы похожи. Ненависть к своим младшим братьям протянута между вами, будто алая нитка. Ненависть, помноженная на гордыню, заставила Каина стать первый убийцей на земле. Ненависть к своему брату купала тебя в себе почти всю твою жизнь, пока ты наконец-то не получила что хотела. Ну, а за брата и говорить ничего не надо. Если бы было можно – он бы весь мир в нее окунул. Почему вы так себя ведете? - Все очень просто, милая сестра, мы не любим, когда нам предпочитают что-то куда более убогое и слабое. Я роняю вилку на стол. - Братец! Ты как раз вовремя. Она не хочет есть и отказывается от любой жидкости. Даже от чая нос воротит. Моргана чуть виновато двигает плечами. Жест означающий: «Твоя сестра. Вот ты и придумывай, что с ней делать. Мое дело – предупредить» Джонатан приподнимает брови. Насмешливо. Мол, и это все, сестренка? Объявление голодовки это все, на что тебя хватило? Впрочем, он вполне может сейчас набросится на меня и привязать к стулу. А потом нарочно заставить есть. Впихивая в меня чужое мясо насильно. Или же он может опять опустится до шантажа. Первый раз что ли? - Что же… - Я замираю готовая, кажется, к чему угодно. Но и тут брат берет и бьет меня своей железной логикой прямо в мозг. – Пускай. Если не хочет есть – ее право. Но, Кларисса, это не отменяет того, что через пятнадцать минут ты будешь в тренировочном зале, и мы с тобой будет работать над твоей физической подготовкой. - Подготовкой, в смысле, как нефилима? На кой ему это сдалось? А как же «Забудь все, что ты знала до этого, милая. Теперь у тебя есть я и я, и я, и снова я, и потом тоже буду только я. Я! Только я…». Я – для него первая буква алфавита. - Скорее просто силовые приемы. Ты должна уметь защитить себя. А еще это поможет не одрябнуть твоей коже. Собирайся. Бэлие тебя проводит. Мои сборы недолгие. Впрочем, я удивляюсь, увидев, что на брате костюм. Тот, который с рубашкой, застегнутой под самое горло и с галстуком. А еще в зале нет матов. Вообще. И снаряжения никакого нет. Только столик с ножами. - И что это означает? - Я снял мамино заклинание, чтобы ты могла нанести мне удар. - Что ты делаешь? Я отскакиваю от него, как ужаленная, когда он снимает пиджак и галстук. И начинает расстегивать рубашку. - Раздеваюсь. Не хочу испачкать рубашку. - Ты не будешь раздеваться при мне! И вообще, когда я рядом где-то в радиусе километра. - Правда? – И, конечно же, он не останавливается. Убирает мой палец, чтобы расстегнуть ее полностью, а потом сбрасывает с плеч. – Привыкай, сестренка. Теперь я – твоя неотъемлемая часть зоны личного комфорта. А потом я еле успеваю замереть, чтобы нож не вошел мне в глаз. Он висит в воздухе в миллиметре от моей радужки, и это тут же вызывает слезы, но сморгнуть я их тоже не могу. - Это, по-твоему, личный комфорт? Бросать ножи в сестру? У нас разные о нем представления. - Я лишь пытаюсь тебя раззадорить, сестренка. Спровоцировать. Лови нож. И я, вопреки его ожиданиям, таки поймала его. Чуть не порезав ладонь об острое лезвие, потому что слишком поздно спохватилась. Но поймала. - А теперь начнем самую веселую часть. Попытайся меня ранить. Хотя бы куда-то. - В чем смысл? Ты сильнее и быстрее меня. - Может мне просто скучно. Или же я хочу убедиться, что из Ангелочка никакой учитель. - Из него очень хороший учитель! Относительно. Из Джейса был хороший учитель в поцелуях. Теперь я чертовски жалею, что тогда валялась с ним на матах, а не училась. Жалею о каждой секунде, которую провела, изучая его язык, а не приемы самообороны. Если есть человек, которому нравится, что его роняют на твердые маты – ему бы понравилось обучаться у Джонатана. Меня он бросает с каким-то удвоенный удовольствием. И я падаю. На спину. На локти. Неловко заваливаюсь на колени. На бока. На грудь. На задницу. Один раз чуть не сворачиваю шею, когда падаю после очередной подсечки и броска, но он вовремя ловит меня. Видимо мертвая я еще не вхожу в его планы. Да когда же ты наиграешься-то? Ушибаю себе все, что только можно ушибить. Мне кажется, что кожа моя становится похожа на отбитый кусок мяса. А легкие горят, будто из сдобрили кайенским перцем и потом подожгли. И никакой нож мне не помогает. Он его даже не задевает. - Он хреновый учитель. Очень. Почему ты не пытаешься задеть меня? Хотя бы перерезать сухожилья. У тебя было целых десять шансов это сделать. Я бессовестно подставлял тебе руки и ноги, только слепой бы этого не заметил! Или же тот, кто не знает, что сухожилья и вены можно перерезать. Я валяюсь у его ног, кашляя кровью и мысленно проклиная брата и всю его родню на чем свет стоит. А рядом лежит нож. Сухожилья, говоришь, братец? Я замахиваюсь, не тратя время на то, чтобы ранить. Я пытаюсь проткнуть его ногу. Но у меня не выходит. Он уходит из под удара. Один раз. Второй. Третий, когда я таки поднимаюсь с колен. - Бездарно дерешься, сестренка. Да еще и до ужаса предсказуемо. – Добродушно посмеиваясь. Едва язык мне не показывая от злорадства. Когда я замахиваюсь пятый раз он перехватывает мою руку. - Так. Надоело. Бей вот сюда, Кларисса. Желательно между ребер. Боюсь, пройти ножом сквозь кость, у тебя просто не хватит сил. Я смотрю туда. На белую грудь. Где все еще видно шрам от раны у сердца. Старой. От новой не осталось и следа. Видимо теперь его и ранить толком не получится. Но я не буду собой если не промажу. В итоге удар получается смазанным, неловким и до ужаса кровавым. В том смысле, что мне, чтобы достать до его сердца, приходится надавить. Сильно. Только потом нож уходит из-под ребра и, наверное, попадает в цель. Кровь капает мне на руки, заливает ему живот, а брату хоть бы хны. Он недовольно цокает языком, а потом вынимает нож и говорит, что я задела легкое, а не сердце. - Вы проходили анатомию? Хотя бы элементарное расположение человеческих органов? Ну, конечно же, нет. Сердце выше. Вот тут. И он заставляет меня прижаться ладонью к его груди, откуда еще хлещет кровь. Будто у него там ее нескончаемые галлоны. Мои попытки вырваться тщетны. А еще это вызывает во мне самую настоящую панику. Видеть все это. И чувствовать. - Мне сейчас будет плохо, Джонатан. Остановись. - Слушай. Я не могу слушать. Я вижу только хлещущую кровь. И ее так много. А потом случается нечто еще ужаснее. Он пальцами подцепляет края раны и очень резко и сильно дергает. Так, что я бросаюсь от него прочь, но это не помогает. Этой крови уже фонтан. Я пытаюсь отползти, но руки скользят по извазганому мрамору. Прекрати. Он хватает меня за плечи и поворачивает к себе. Прекрати. - Внимательно слушай. Не могу. - Кларисса. Слушай. Чуть выше. Осознание, что ритм сердца созвучен с тем, как вытекает кровь из раны, приходит ко мне тогда, когда, кажется, я уже по самые пятки в его крови. Он продолжит эту пытку. Надо просто перетерпеть сейчас, чтобы потом не стало хуже. И я опускаю глаза на его разорванную грудную клетку. Туда, где видно, как бьется сердце. За острыми осколками ребер и кусками плоти, которые висят, словно оторванная оберточная бумага. - Вот так. Теперь попытайся не промазать. Руки трясутся, и нож приходится взять двумя руками. А потом погрузить его в живое сердце. И осознать, что оно бьется даже, когда я пронизываю его. Даже, когда я дотрагиваюсь к нему пальцами. - Зачем тебе это? Доказать, что я такая же, как ты? Что мне легко убить человека? Вырвать ему сердце, будто это что-то игрушечное и неважное? Голос свой я не узнаю. Навряд ли я его сорвала, ведь я не кричала. Но из горла ничего кроме тихого, глухого шепота не появляется. - Нет. Чтобы ты смогла себя защитить. Вся твоя решительность пропадает, когда дело доходит до убийства. Нужно, чтобы ты перестала боятся. И потом он просто прикладывает почти оторванный кусок плоти, и он за несколько секунд срастается. Будто внутри только что не торчал кусок демонического металла. Он – чудовище Франкенштейна, внезапно ожившее и обретшее свой собственный разум. Он и не живой, (кто живой сможет после такого дышать?), но и не мертвый. Я знаю. Я видела, как внутри него билось окровавленное сердце. Он – капитан Летучего Голландца. Нет. Он страшнее. Капитана можно убить. Стоит лишь проткнуть сердце. Здесь даже это не подействует. Чудовище. - Теперь попробуем зайти с другой стороны. Видимо близкий бой для тебя сплошная темень, милая, будем пробовать броски. Представь, что я это мишень. - Это будет легко. Я вытираю кровь с подбородка и пытаюсь прогнать это ужасное ощущение дрожи в ногах. - Возьми лучше вот тот нож, что справа. Он лучше сбалансирован. Будет легче добросить. Моя несчастная обувь чвакает в луже его крови, пока я беру оружие. От него до меня идеально ровная цепочка алых следов. Они – моя траектория. По ней пролетит нож. На полтора метра выше. Вдруг, этот клинок в сердце все же принесет ему дискомфорт? Если бы только я не была так измотана и избита, может все бы и пошло по моему плану. Но в момент броска мой живот скручивает такая боль, от которой я едва не падаю. Она заглушает собой все. На поверхность я выныриваю только, чтобы услышать: - И это всё? Кларисса, я стоял. Совершенно неподвижно. Всего в десяти метрах от тебя. И ты умудрилась промахнуться! Снова. И никаких вопросов о том, почему это стою, согнувшись, и плююсь своей кровью на мрамор. Это и к лучшему. Пусто думает, что это от травм. Может так и не заметит, что я больна. Я беру в руки еще один нож. И понимаю, что еле могу удержать его в своих пальцах. Бросок получается до ужаса неуклюжий. Этот нож не просто не попадает в брата. Он даже не долетает до него. Звонко шмякается об пол и скользит по поверхности прямо к ногам Джонатана. - Снова! Я отчаянно пытаюсь собраться с мыслями и прицелиться, но руки мои начинают неметь и в глазах темнеет. Я чувствую, как кровь отливает от лица и понимаю, что меня кренит вниз. Я падаю на пол вслед за упавшим из рук ножом.