Пустая корона

Глаза мои открываются в тот самый момент, когда в голову ударяет очень резкий и неприятный запах. - Тише, - Асмодей гладит меня по волосам и убирает от носа пипетку с чем-то, что заставило мои глаза прослезиться. – Пей. И я не успеваю оттолкнуть чашку, как тут же сама жадно хватаю ее руками и подношу ко рту. Я не смотрю ни на цвет, ни на запах, ни на текстуру. Все, что я знаю это то, что что-то теплое наконец-то избавляет мое горло от жажды. Клянусь, если бы я сейчас обожгла язык я бы и этого не заметила. Асмодей забирает из моих рук чашку и ставит на стол. - Пока что достаточно, Клэри. Слишком большая доза может тебе навредить. Большая доза? - Где я? - На кухне. Подо мной мягкое кресло. А впереди – большой стол с пустыми мисками, подносом и тарелками. - Это место, где Вам готовят? - Не нам. А тебе, Джонатану и Моргане. Наша еда не нуждается в готовке. - Да… Голова опять будто ватная. Он снова подносит к моему носу эту пипетку, и я опять удивленно открываю глаза и чуть подпрыгиваю на кресле. - Тебе нужно на свежий воздух, девочка. Пойдем. Я выглядываю за его спину, неловко вытягивая шею, но за светом в комнате ничего не вижу. - На улице же ночь. - Мы кое-куда прогуляемся. Он подает мне руку. Я замечаю, что он одет в черную жилетку и у него такой широкий галстук, который будто петля на шее. Он на несколько тонов темнее цвета рубашки. Цвета бедра испуганной нимфы. Какое дурацкое определение для цве… Зачем?.. Я хочу его спросить, но мысли в голове путаются. Мне остается надеяться, что если я выйду на свежий воздух, то станет легче. Асмодей, придерживая меня, заботливо наматывает на мое горло нежно-бежевый шарф крупной вязки и потом помогает надеть осеннее пальто красного цвета. - Откуда здесь эти вещи?.. У него на костяшках левой руки видно шрамы. И еще там же, на указательном пальце есть кольцо. Со змеей. Это все я замечаю, пока он застегивает пуговицы моего пальто. Будто заботливый отец. Потому что на улице холодно. На улице ночь. То, что я зажмуриваюсь и мотаю головой, сосредоточиться не помогает. Все только становится хуже. Не могу четко видеть предметы. Они будто искажаются. Раз. И мы уже почему-то на улице. А я даже вдоха сделать не успела. - Это потому что я не ела и не пила два дня? - Нет. Это действие псилобицилов. - Что это? Какие-то наркотики? - Грибы. Их нахождение в твоей крови поможет нам избавиться от твоего навязчивого страха перед едой. Они принесут позитивные ощущения и заменят плохие воспоминания на хорошие. - Наркотики, значит. Марихуана. ЛСД. Экстази. Героин. Гашиш. В чем разница между гашишем и марихуаной? Разве они не одинаковые? Мак. Травка. …травка уже была… Факт того, что за три предложения мы успеваем оказаться в незнакомом мне помещении, озадачивает меня больше чем то, что мне что-то ввели. Даже замерзнуть не успеваю… - Здесь выращивают растения. Чуть дальше выращивают животных. Мы стоим под искусственными лучами солнца. Перед нами ряды с всевозможной зеленью. - Вы готовите? - Да. Я увлекался этим в восемнадцатом-девятнадцатом веках. И навряд ли утратил свои навыки. - Вы же демон. Вы ничего не можете забыть. Даже если бы Вы захотели. Я не получаю опровержения своих слов. - Почему здесь так пусто? - Сейчас души уже не работают. Я отстраняюсь от него и бреду к длинному ряду ярко-зеленой петрушки. От прикосновения к ней ладоням ужасно щекотно. Потом я тыкаю пальцем в веточку крохотных помидоров-черри, что чуть повыше, и они тут же отваливаются. Целой гроздью. Я успеваю схватить ветку у самой земли. - Что будем готовить? - Я не знаю. Но точно что-то из овощей. И никакого мяса. Нет. Никакого. - Тогда грибы с бобами и запеченные помидоры. Он чуть мне улыбается, и я осознаю, что ему очень-очень идет, когда уголки губ вот так подняты. Я срезаю пекинскую капусту, фасоль, спаржу, помидоры сорта «Черный принц» и «Волово сердце». Последние такие огромные, что мне один розовый помидор нужно держать двумя руками. Шпинат, рукола, петрушка, синий и зеленый базилик, мангольд, укроп и стебли молодого лука смешиваются все в отдельном мешочке. А потом я вижу перец. Огромный. Желтый и красный. Кажется, его называют «болгарским». А может это паприка. Дальше я уже просто срываю то, что мне нравиться и бросаю все это в корзинку, которую заботливо несет Асмодей. В итоге кроме нужных продуктов там оказываются еще четыре разных вида острого перца, брюссельская и цветная капуста, брокколи, ярко-оранжевая морковь, цукини и золотые баклажаны. Краснокочанная капуста и фиолетовые бобы, вместе со сладким горохом. Кольраби, картофель и целый килограмм молодых белоголовых шампиньонов тоже оказываются там. А дальше я вижу фрукты. Гроздья белого и синего винограда обвивают собой почти весь вход к части стеклянной теплицы, где есть сладкое. Деревья гранатов, кусты ананасов (никогда не знала, что они так растут), бананы, киви, апельсины, манго, лимоны. Заросли чая и гвоздики. Рай в миниатюре. Не хватает только херувимчиков и фонтанчиков. Да пения птичек. Раз. И мы уже снова на большой кухне. И навряд ли это просто мой затуманенный мозг этого не понимает. Продукты исчезают из его рук, и Асмодей вновь играет в джентльмена, помогая мне снять с плеч пальто. - В другой ситуации, я бы просто мог сделать вот так, - ему хватает шевеления двумя пальцами, чтобы среди обилия продуктов не стало пары картофелин, четырех стручков молодой фасоли, нескольких помидоров черри и каперсов. Вместо пропавших ингредиентов на столе появляется запеченный ломтиками картофель с укропом и обжаренные бутерброды. – Это средиземноморский картофель и брускетта с чесноком, каперсами и сыром перокино. Абсолютно никакого мяса и только капля растительного масла на багетах. Но это не менее вкусно и питательно для твоего организма. Впрочем. Сейчас нам с тобой нужно не пир, которому бы обзавидовался Бегемот, устроить, а привить тебе если не любовь, то симпатию к готовке. И убрать твой страх перед всем подряд. А я вспоминаю Магнуса. Вот в кого он такой воришка. - Как долго я еще буду чувствовать это странное головокружение? - Где-то полтора-два часа максимум. Поэтому давай поторопимся. Я могу доверить тебе нож? У меня есть три секунды, прежде чем я киваю головой. Асмодей дает мне заколку и говорит, чтобы я заколола волосы. Пока я это делаю он завязывает на себе фартук и закатывает рукава рубашки. Демон дает мне шампиньоны и приказывает порезать их ломтиками. Ладно, это не сложнее, чем шинковать на салат демонов. Я справлялась и не с такими заданиями. - Мне нравится итальянская кухня. Невероятно богатая. Традиции греков, римлян, лонгобардов и арабов создали все же незабываемую вещь. И специи, конечно же. - Я думала, что индийская кухня самая богатая на специи. - И это действительно так. Но вот кухня муглай мне совершенно не по душе. И может ли сравнится плов, лаваш и айран с пармской ветчиной из Эмилия-Романьи или же ломбардским пиццокери? Я опять боюсь сказать, что не понимаю и половины сказанных им слов, поэтому лишь киваю. Становится капельку неловко, и я с радостью смотрю на свои нарезанные шампиньоны. Куда угодно, только не на Асмодея. Впрочем, от меня их очень быстро забирают. - Выложи на противень помидоры. Прямо с хвостами. - Знаете, что странно. То, что Вам нравится. – По нему видно, что он не просто учил это со скуки, принцу Ада и вправду нравится готовка. – Готовить. Запоминать блюда с такими названиями, что имена герцогов рядом с ними становятся совсем не сложными и привычными. Я заметила это еще вчера. Названия блюд были хоть и сложными, но они были от… примитивных. - Тебя удивляет, что у кого-то столько страшного может быть любовь к такому человеческому занятию, как готовка? Он улыбается мне. Такой хитрый-хитрый. Правда, сейчас он мало напоминает змею, скорее лис. Тот самый из сказок о воронах, что поймали кусок сыра. - Дело скорее не в готовке, а в том, какая она. В смысле, это же люди. Вы наблюдали за людьми. Вы, - только бы он меня сейчас за эти слова не убил, - учились у них. - Пару лет я был шеф-поваром в ресторане в Модене. Город почти в самом центре Италии. Это был прекрасный опыт. Люди… они ведь тоже абсолютно разные создания. И иногда толпа может задавить что-то абсолютно удивительное, даже на мой взгляд. В целом их грехи играют нам только на руку. Глупо ненавидеть их за то, что они спят со всеми подряд или же слишком амбициозны. Мы же в какой-то мере им такими стать и помогаем. Единственное, что раздражает это их любовь к самообману. Это мне неприятно. Люди. Не примитивные. Не магглы. Не существа. Не нищие. Не мерзость. Люди. - То, что я с удовольствием дискутировал с Макиавелли, еще не значит, что уличный оборванец из Флоренции смог бы меня так же заинтересовать. Мне куда приятней провести вечер за разговором и бокалом вина с Софи Лорен, чем всю ночь заниматься сексом с ничего не значащей для меня женщиной. Любовь и обожание одного и миллиардов не делает все стадо автоматически мною любимым, Клэри. - Но Вы не ненавидите людей? - Нет. Они слишком малы для того, чтобы я испытывал к ним ненависть. Аккуратно, легонько кончиком ножа проколи помидоры, каждый три-четыре раза. Теперь соль с перцем. Чеснок. Сахар. - Зачем? - Для сладко-кислого вкуса. И еще спрысни бальзамическим уксусом. И тимьян. Не руками. Ножницами. Веточка в моих руках чуть колется. Я состригаю тонкие, мягкие листики, которые тут же прилипают к краснощеким блестящим от масла помидорам. - Почему именно такие продукты? - Здешняя флора и фауна навряд ли позволит себя жарить и варить, Клэри. К тому же есть только десять видов растений и деревьев здесь, которые не ядовиты для тебя. И я не думаю, что ты бы с удовольствием ела молодые шишки. - Давно здесь эти теплицы? - Нет. Появились где-то полгода назад. В каком-то смысле их строили для тебя. Хоть и по моей инициативе. - Ничего себе! Все планировалось так давно? - Да. Ты должна была оказаться здесь с самого начала. - А что на счет зависти, злости, любви? Ну, люди же чувствуют, а Вы – нет. Я же должна понять, куда я попала. - Ты про Божью искру? – Он зажигает огонь к духовке, внутри которой мягко горит красноватое пламя. – Я рад, что избавился от нее. И я умею чувствовать. Все мы чувствуем. Просто здесь все сложнее. Наша любовь глубже. Оно всепоглощающа. Поэтому ее боятся люди. То, что вы называете одержимостью, для нас чувства. Ты можешь полюбить, потом расстаться с человеком, полюбить снова и так до бесконечности. Мы же предательство переживаем куда хуже. И я, наверное, знаю, куда он ведет. Через пять секунд мои опасения подтверждаются. - Ты ему уже три раза нож в спину всаживала. Прекрати, Клэри. Хватит. Сейчас от него зависит не только жизнь твоих нефилимов. Он связан с моим миром. И я не позволю тебе его уничтожить. Его – крестника или же его – мир, я не спрашиваю. Ясно ж, что теперь ни до одного, ни до другого я не доберусь. - Я нарежу багет. Ты – брось на сковородку стручковую фасоль. Багет он тоже обжаривает за пять секунд, обмакнув тот в масло и подставив под огонь. Весь кусочек обхватывает пламя (вместе с его пальцами), но оно утихает так же быстро, как появилось, оставляя после себя лишь приятную глазу золотистую корочку. Пока на сковороде шипит фасоль, на тарелке появляются шесть кусочков обжаренного багета. К фасоли добавляется острый перец чили, (не очищенный от семян), чеснок, базилик, смесь перцев и еще масло. И три крохотных чери, порезанные дольками. На следующую отправляются уже грибы. Впрочем, в них особо много не добавляют. Только лук, майоран и соль с перцем. Он достает из духовки помидоры, у которых подгорели зеленые хвостики, и потрескалась, а кое-где и вовсе слезла кожица. Но пахнут они потрясающе. Когда Асмодей подталкивает противень ко мне, я не удерживаюсь и касаюсь указательным пальцем его запястий. Точнее левого. Прямо там, где шрам, будто… от кандалов. - Откуда это у Вас? Он руку не одергивает. Дает мне время провести пальцами по всему участку зажившей кожи. - Вам больно? - Уже нет. Им больше двух тысяч лет, Клэри. Это еще с того времени, когда я был в услужении у Соломона. Скованный заклинаниями. - Так это правда? О Соломоне? - Да. Я много видел за свою жизнь. Я помогал Светоносному возводить его дворец. Я видел, как эпохи, империи, народы сменяли друг дуга. Над нами не властно время. - А когда Вы откажитесь от своего мира? Вы останетесь бессмертным? Ваша сила будет такой же? - Да. Но будет происходить не от моей тюрьмы, а от моей сути. Я выкладываю на тарелку обжаренную фасоль. Полукругом ложу багеты и выкладываю на них помидоры. - Давай-ка, - вновь тихий щелчок пальцами и рядом со мной появляется мисочка с поломанными плитками черного шоколада, - приготовим шоколадный фондан. Одна из визитных карточек кухни Франции. Я бы предпочел старый рецепт из кондитерской Сиродена с ганажем внутри, но, думаю, это будет слишком долго, да и сложновато для тебя в таком состоянии, так что сегодня обойдемся уже классическим рецептом, который и классикой-то стал всего полстолетия назад. Я с опаской поглядываю на сковородку, где обжариваются грибы. - Им еще минут пятнадцать жарится, не больше. Он измельчает фундук и миндаль. Почти до уровня порошка. Потом смешивает его с мукой. - Как думаешь, откуда растет обида твоего брата на свою биологическую мать, Кларисса? Я смешиваю терпкий ром с еще более терпким растопленным шоколадом. - На Джослин? Я не знаю, почему он так из-за нее бесится. Если от этого никакого толку. - Теперь масло. И аккуратно помешивай венчиком, пока масса вновь не станет однородной. Потому что он уже ничего не вернет? - Потому что ткни брату хроноворотом в лицо хоть в эту же секунду и скажи: «Сынок, вот твой шанс переписать свою историю! Давай! Поверни его и сделай так, как хочешь!» он бы отказался. Потому что для него нет ничего дороже власти. Вся его жизнь была предначертана. Все его дороги, что бы он не выбирал, вели его сюда. В Ваш дом. Власть – его рок. И он ему по душе. Поэтому, я совершенно не понимаю, почему он держит огромную, как «Титаник», обиду на мать и обвиняет ее непонятно в чем. И, знаете, так даже лучше. Лучше, что он не рос вместе со мной. Потому что я не могу даже представить, сколько проблем было бы в моей семье из-за него и его откровенно плохого характера. Он бы не научился любить. Потому что он не понимает этого. Лишь бы смотрел на окружающих, как ребенок-аутист и тихо кипел от того, что у него что-то не выходит так, как у остальных. И дошел до той точки, когда бы просто превратился в очередного психопата и начал убивать. Так или иначе. Со мной или без меня он все равно стал бы тем, кем он является. Никто не в силах этого изменить. Пока я это говорю, я забываю даже о венчике в своих пальцах. Еще одна маленькая истина. Я пытаюсь вспомнить, того зеленоглазого парня с моих ведений, того, который позволял своей младшей сестре играть с собой и дергать за волосы. Но тот сон тает. Как бы все это не повернулось, кто бы его не воспитывал – разницы не было бы. Такая судьба не переписывается. Мы обсыпаем мукой и какао керамические формочки и заливаем внутрь консистенцию насыщенного темного цвета. На стене напротив меня – часы. И на них час после полуночи. Моей голове становится легче, но вместе с тем, как отходит она – просыпается голод. - Теперь можем и поесть. Он накладывает в две плоские широкие тарелки темного цвета фасоль и грибы. Рядом по два обжаренных кусочка багета с помидорами. Я все еще сомневаюсь в том, чтобы есть. Но как же живот скручивает! - Понемногу и не спеша. Не бойся. Мы же с тобой приготовили все это вместе. - А Вы разве можете есть такую пищу? - Конечно же! – И, будто доказывая мне, он накалывает на вилку грибы и несколько стручков, а потом с аппетитом съедает их. А потом я наконец-то подношу ко рту первую за два дня еду. Конечно же, потом я еле держусь, чтобы не выбросить из рук нож и вилку, а есть так, как показывала мне Моргана. Но ем слишком быстро и торопливо. - Ешь, девочка, ешь. Я поднимаю глаза от тарелки и смотрю, что Асмодей заваривает чай. Разглядеть его не получается из-за матового стекла. Когда я глотаю последний помидорчик чай уже готов. Когда Асмодей раскалывает фондан я охаю, видя, как он вытекает на тарелку. С опаской принюхиваюсь к нему и пробую мизинцем горячую консистенцию. Он не такой горький, каким я его ожидала ощутить. Чай на вкус опять резковат. Я спрашиваю у Асмодея, и он говорит, что это те самые грибы. Я не возражаю. Если это поможет мне победить страх, пусть будут эти псилобицилы. Следующий фондан я хочу разрезать сама, но нож слишком неудачно проваливается внутрь и как-то нелепо выпрыгивает с моих рук, пройдясь острым кончиком по моему безымянному пальцу. - Ой! – Это все, что я успеваю сказать. Ножик опять падает мне под ноги. Я снова начинаю ронять все, к чему только притронусь. А на пальце кровь. Неприятно яркая. Словно бусинка. - Кларисса. Я моргаю и смотрю снова на его рубашку. Его галстук-удавка оказывается почему-то слишком близко от моих глаз. Так, что я могу рассмотреть узор. Светлая полоска. А потом поднимаю глаза. Асмодей наклонился ко мне через стол и моя ладонь с окровавленным пальцем прямо напротив его рта. Я сглатываю и чувствую, как неприятно колет где-то у позвоночника. А потом он ее слизывает. И я, наверное, готова очень даже падать в обморок от того, что мой безымянный палец во рту у… принца Ада. - Вот и все. – Его дуновение на мой несчастный палец ощущается для меня будто шторм в миниатюре. От раны не остается и следа. Асмодей чуть шипит и облизывает губы. - Разве моя кровь… для вас не опасна? - Она чуть жжется. Уже поздно, Клэри, тебе нужно поспать. Допивай чай, умница. - Не хочу идти в комнату. Там змей. Лучше буду здесь спать. Я залажу в кресло с ногами, но тут же слышу недовольное цоканье языка. - Кларисса, куда обутая? Он легко превращает кресло в кровать. И достает откуда-то плед. Такой теплый, вязанный. - Вы и вправду разрешите мне здесь остаться? - Да. Утром я тебя разбужу, не переживай. Будто ничего странного не происходит. Будто на его кухне каждый день засыпают девочки-нефилимы. - Спасибо Вам. Он укутывает меня в плед и оставляет несколько огоньков гореть, чтобы мне не было так страшно. - Спи, княгиня. Какое странное обращение. Княгиня. Моргана тоже об этом упоминала… Впрочем, с мыслями о том, что оно может означать я и засыпаю.