Пустая корона

- А манги у тебя нет? - Манга? Серьезно? Перед тобой бессмертная литература и ты предпочьтешь ей журнальчик, раскрашенный картинками? Мы в его комнате, и изначально я здесь для того, чтобы выбрать себе пластинки с музыкой. Но мы как-то сами собой поворачиваем разговор к книгам. Чертовы страницы с иллюстрациями и текстом становятся нашим камнем преткновения. То, что у Джонатана в комнате, почти кардинально отличается от того, что есть у меня. В основном потому, что его книги на мне незнакомых языках, хотя он и называет парочку знакомых моему уху авторов. - Я бы могла оспорить несколько произведений бессмертия. - Правда? - Брат тут же поднимает на меня взгляд. Его я чувствую прямо между лопаток. Но он не колючий, а еле заметный, как дуновение ветерка. Эту странную особенность: чувствовать его взгляд, даже если он в другом конце комнаты, и определять по нему настроение Джонатана, я списываю на то же самое шестое чувство, которое заставляло наделять чертами тогда еще не знакомого мне человека, своего трагического героя. Видимо, кресло теперь его любимое место. Джонатан сидит в нем, вытянув длинные ноги, и опять что-то рисует. Я мельком заглядываю в листок, потому что он в очень знакомой манере ведет по бумаге, но вместо портрета наталкиваюсь только на череду непонятных символов. Брат мое поведение не комментирует, поэтому я снова возвращаюсь к полкам с книгами. – И кто же это? Уайльд? Гюго? Булгаков? - Ну... мне не сильно нравятся Диккенс и сестры Бронте. У меня получается его удивить. - Диккенс? – Нет, даже шокировать. Брат откладывает свой лист с писаниной и смотрит на меня так, будто у меня хвост вырос. – Бронте - это я еще могу понять, но Чарльз-то тебе чем не угодил? - Я... он просто мне не нравится. Не знаю, может все дело в учительнице, которая вела у нас литературу в средней школе, она была такая злая и гадкая, как ее вообще пустили работать с детьми, что... короче, у меня от его «Рождественской песни» до сих пор мурашки идут. А потом я еще и мультик посмотрела и... Мы смотрели его тогда с Саймоном, я помню, как мама вошла на том моменте, когда перед Скруджем появился призрак грядущего Рождества, и она так разозлилась, потому что она ведь строго-настрого запретила мне смотреть любые мультики «Диснея», и я так испугалась... - Твоя мать не позволяла тебе смотреть мультики? Тебе? Ребенку, которого она хотела вырастить обычной девочкой? Пока я пытаюсь что-то придумать в ее оправдание, Джонатан тоже молчит, хотя я ожидала как минимум трехминутной тирады о том, что мама была плохой, никудышней матерью. - Нет. Нет, - он поднимает руки в примирительном жесте, будто перед ним сидит невидимый собеседник. - Я даже не буду пытаться искать логику в поступках Джослин. Я завязал с этим десять лет назад. - Стоп! Откуда ты узнал? О мультике? Я ведь этого не говорила! Ты что, читаешь мои мысли?! - Нет, это была не мысль, Кларисса, я только коснулся твоего воспоминания. Ты так яростно его вспоминала, что я просто не смог его игнорировать. Ты была просто в ужасе. Не пойму, как родная мать может довести своего любимого ребенка до такого состояния одним своим появлением? Воспоминания? Я вспоминаю, как Саймон говорил, что Азазель потребовал у них счастливое воспоминание в уплату за свой совет насчет Джейса и Джонатана. Вспоминаю, что Магнус обмолвился, будто воспоминания, которые демоны забирают, для них будто еда, а счастливые воспоминания - это воистину коронное блюдо. - Как ты?.. - Это происходит само собой. Не то, что бы я не мог залезть тебе в голову и прочесть тебя всю, но для этого нужно время и силы. И потом... мне не так уж и хочется знать всю твою биографию. - Все-все воспоминания, даже те, что не помню сама? – Я сощуриваю глаза и сжимаю ткань платья в руках. - Даже эти. Например, то, что ты отравилась, потому что как-то умудрилась сгрызть графит для карандаша, когда тебе было три. Я вся вздрагиваю. - Не смей так больше делать! Я серьезно, Джонатан! Еще один раз – и я больше никогда не заговорю с тобой по доброй воле! - Я ведь сказал, я не хочу знать твою жизнь до меня. Она была ужасно скучной и наполнена откровенными глупостями. - О да, не все же дети в свои три года говорят на десяти языках и строят из себя пижонов. – Я морщу нос и едва удерживаюсь от того, чтобы показать ему язык. – Но открою тебе секрет, нормальное детство нормального ребенка - это отравляться, устраивать мини-пожары... - С мамой, которая пугает тебя одним своим видом и которая будет на тебя орать, если ты посмотришь «Короля льва»? Даже я понимаю, что это точно не нормальное детство. И о глупостях. Милая, пойти впятером в измерение демонов, надеясь только на удачу и то, что все демоны падут от того, что лик Джейса так светел и добр? Я могу назвать это идиотизмом, если не ебанутостью, но боюсь, смысл не поменяется. - Ты – сволочь! Он поднимается с места, но я знаю, что сейчас мне ничего не угрожает. У него еще не прошел этот до дикого странный прилив добродушного и игривого настроения. — Скажи мне то, чего я не знаю. – Он подходит к книжной полке – я отхожу на несколько шагов назад, натыкаясь на королевских размеров кровать. Джонатан высокий, у него длинные руки, которые позволяют дотянуться до тех полок, на которые я могу только смотреть. – Возьми-ка лучше вот эту. - «Коллекционер». Джон Фаулз, – читаю я на обложке. – И что же в этой книге такого, что обязательно вызовет у меня негативные эмоции и диссонанс? - Прочти аннотацию. – Он даже не пытается скрывать, что книга не принесет мне особого эстетического удовольствия, а скорее опять будет меня тыкать носом в мои же собственные поступки. - Маньяк и жертва. Ты серьезно? Мне и тебя под боком хватает, а лезть в голову к еще одному психу - нет уж, уволь. – Я кладу книгу на кровать и отхожу от него в тот угол комнаты, где расположен стеллаж с винилом. Я пришла сюда не за порцией очередных порицаний, я пришла сюда за музыкой! - Вся соль романа не в герое, а в героине. - Плевать. – Примеряюсь пальцами, что бы вытащить и забрать себе. – Пусть они там себе под конец хоть поженятся, и она внезапно воспылает ярой любовью к своему насильнику и пленителю, не буду я ее читать. - Третий ряд. Посмотри ту музыку, тебе понравится. - А мне обязательно брать именно у тебя пластинки, а? Неужто в огромном дворце нет других таких же? - Нет. Родственники в основном предпочитают слушать живую музыку. Но, если ты хочешь, можно быстренько организовать певца-человека к тебе в комнату. Или даже маленький квартет из бесов, им там места хватит, но я не ручаюсь за сохранность комнаты, если ты за ними не уследишь. - Нет! – вскрикиваю я поспешно, опасаясь, что если помедлю, брат примет молчание за согласие. Мне хватает и того, что по пятам следует огромная волшебная змея, еще четырех демонов, пусть и маленьких, но до ужаса шкодливых, я просто не выдержу. – Пластинки подойдут. Они тяжелые, куда увесистей тоненьких компакт-дисков, к которым привыкла я. Я перебираю их пальцами, вытаскивая те, которые мне понравились. «Роллинг Стоунз», «Дорз», «Пинк Флойд», «Металлика», «Ария», Билл Хейли и Эрик Клэптон. Когда их становится больше десятка, то я таки кладу их на кровать, потому что удержать все это в одной руке просто физически невозможно. Никаких тебе Паганини и Шуберта, немножко старого, классического рока, фолка, инструменталки и гранджа. Глазами ищу пластинки с джазом, но натыкаюсь взглядом на «Битлз». - Baby you can drive my car*? – Эта песня отчего-то первая, которая мне вспоминается из всего долгого списка того, что есть у ливерпульского квартета. - Это не самая моя любимая песня. Мне больше по вкусу их альбом «Вкус мёда». Что еще я о тебе узнаю, дорогой братец? Может тебе по вкусу вести беседы с представителями «Гринписа»? Спасать сироток? Ходить на митинги? Помогать бедным детям Африки? Заниматься благотворительностью? - Ты это серьезно? Тебе и вправду нравятся «Битлз»? - Да, а еще мне по вкусу «Лед Зеппелин», «Пинк Флойд», ну, а на Кобейна с его «Нирваной» я вообще готов молиться, как и на «Металлику». А теперь мне нужно подумать. Подумать и понять, может ли человек иронизировать, если в его голосе этой самой иронии нет? - А я еще удивлялась тому, что нефилимы недовольны людьми, хотя они как бы стоят на страже их мира. Нет, это не странно, странно - это когда человек, который презирает человечество и хотел бы его уничтожить, вдруг говорит, что ему нравится их музыка, книги, художники... - На это я тебе отвечу то же самое, что ответил бы любой из демонов. Человечество в целом - это грязь, но среди них и вправду попадаются настоящие самородки. - Любовь к одному, не делает все стадо мною любимым, - повторяю я слова Асмодея, услышанные вчера. - Именно. Сегодня приезжает крестная. - Твоя? А здесь вообще есть крестные? Как такое возможно? Или это как крестная наоборот? Мой поток вопросов вызывает лишь снисходительную улыбку. - У тебя тоже есть крестный. Тоже из наших. - Что? – Я вновь поворачиваюсь к полке. К стопке пластинок летит «Отель Калифорния» и альбомы «Леди Джейн» и «Ролинг Стоунз». – И кто же это? Какой-то умерший родственник по папиной линии? - Магнус. Хорошо, что у меня в руках нет пластинок, иначе они полетели бы на пол. - Он не мой крестный. Джонатан лишь кивает. - Твой, Кларисса. - Ох, прекрасно, там мы с ним получается родственники что ли? - Физически – нет, но он же тебя Бисквитиком не за красивые глаза и не для того, чтобы его нефилим поревновал, называет? - Я даже не буду спрашивать, откуда ты это знаешь. Но - чисто для справки - такая осведомленность попахивает сталкерством. - Ты всегда можешь подать на меня в суд. – Джонатан не отрывается от прочтения какой-то бумажки, секунду назад появившейся у него в руке. - Эй, ты куда? - Мы куда, - поправляет меня брат и жестом показывает, что я должна идти с ним, - встречать крестную. - Сейчас?! Я конечно в шикарном платье, об которое спотыкаюсь, но у меня уже начинают болеть ноги от этих каблуков. К тому же я думаю о той страшной жаре, которая сейчас там, за надежными стенами палаццо, и я просто представляю, как за первые же пять минут я банально сварюсь в нем. - А когда же еще? Идем. Ненавижу его безапелляционные заявления. Как вот это. И как это он еще не сказал: «Джейс пострадает, если не сделаешь!». - Можно я хотя бы переобуюсь? - Времени нет. И он тянет меня за собой на улицу. Туда, где трава вокруг палаццо зеленеет нежным ковром, только вот уже во внутреннем дворе на меня, словно лавина, накатывает горячий воздух. Я стоически делаю двадцать шагов по камням, но как только каблук попадает в щель между ними, от падения меня удерживает только брат. - Нет. Все, – я тихо ругаюсь сквозь зубы и снимаю туфли, становясь стопами на горячие отшлифованные булыжники. Кто вообще сможет ходить на каблуках по этим камням? О, точно, все, кроме меня! Отчего-то кажется, что обуй брат сейчас такие же туфли на шпильке, он бы спокойненько продефилировал без всяких там проблем с равновесием и застревающими в проемах каблуками. – Надеюсь, твоя фея-крестная не сильно разозлится, если я буду босая. Кстати, как ее зовут-то? - Наама. - Эм... - Мы выходим из самого дворца у восточной части. – Наверное, та самая, которая вторая жена Асмодея и Люцифера и от которой Моргана сказала держаться подальше. - Да. Я открываю для себя ту часть палаццо, где есть резкий спуск вниз. Ступеней тут, наверное, больше сотни, и светло-желтый камень нагрет до такого состояния, что я могу обжечь себе ступни. - Почему мы не встречаем ее там, куда приехали лошади? - Потому что Наама предпочитает порталы. А один из них как раз здесь. – И он указывает куда-то вниз. - Прекрасно! - Я могу тебя понести, - эти его слова становятся для меня стартом. Я быстро говорю «нет» и сама, как можно быстрее спускаюсь по ступеням, пытаясь не ойкать, случайно наступая на мелкие камушки. Некстати вспоминается сон, где босые пяты тоже жгло от раскаленного камня. Оказавшись на траве, которая на порядок холоднее, я осматриваюсь вокруг. Ищу глазами тень, где бы можно было спрятаться, и натыкаюсь глазами на большое дерево с белым стволом и красными листьями. Оно совсем недалеко, поэтому я спешу к нему, чтобы укрыться в сени широких, густых веток. Корни дерева вспарывают собой землю, а само оно мне кажется старее этого мира. Дикое ощущение того, что там, внутри, спрятана родная мне кровь, только усиливается с каждым моим шагом. Но ведь те деревья, Прана, не растут здесь. Все души попадают в Алый лес... Под ногами ковер из влажных листьев и корней. Я поднимаю полы платья, чтобы не испачкать его, и только тогда замечаю, что мои ноги влажные не от росы, они все в алых разводах. Кровь! Я в ужасе пячусь, отходя вглубь, к колючим кустарникам диких алых и белых роз, все еще не в силах отвести взгляд от дерева. Кто там, может ли он меня видеть и слышать? Я оглядываю цветы с опаской, ощущая себя так, будто попала в Страну чудес, только меня никто не заставляет перекрашивать белые розы в красные. К лепесткам я прикасаюсь аккуратно, прячась в тени гибких колючих веток. И только минутой позже замечаю старю женщину, одетую в поеденную молью шаль. Она сидит у самого края живой колючей изгороди, наполовину укрытая тонкими побегами. Пальцы у нее крючковатые, а лицо морщинистое и бледное. Она отчего-то напоминает мне злую королеву, которая обернулась старухой, чтобы скормить Белоснежке яблоки. Только рядом с ней не корзина, рядом с ней жестяная кружка, в которой есть парочка монет. Попрошайка? Здесь? Или же это просто обман зрения? Я прищуриваюсь, пытаюсь убрать чары, но она не исчезает, и прекрасной незнакомкой не становится. Она даже не шевелится. Фигура? А потом я вижу портал. Он совсем не похож на те, которые я видела раньше, но я узнаю руны, которые скрыты среди отлитых из серебра фигур. Мутноватое стекло, словно корка льда на озере, скрывает там внутри, в вихре образов, чудовищ и невиданные мною миры. Этот портал огромен, он тянется в высоту, оплетенный гибкими шипастыми ветками роз, ликами детей и змеями. Дотронутся к поверхности – слишком большой соблазн. Я слышу там, среди рёва чудовищ знакомые голоса, вижу мутные образы знакомых мест, зеленые поля Идриса, слышу шум дождя, который бьет каплями по крыше фермы Люка, ощущаю запах воздуха в Нью-Йорке, тот который есть на Пятой Авеню в самый канун Рождества. Все, что мне нужно – это правильно представить место, куда я хочу попасть, и я тут же окажусь там. Но стоит мне дотронутся к поверхности, как змеи и шипы проходятся по моим рукам. Лица детей, возведенные в небо, сменяются ликами чудовищ, они скалятся и тянутся ко мне, пока шипы ранят кожу, а серебряные клыки змей кусают ноги. А хочу закричать, но рот накрывают морщинистые ладони. Волосы старухи беспорядочной седой волной укрывают меня собой, давя на горло, забиваются мне в рот. Я бессильно падаю вниз, ощущая, как застывшая корка льда, укрывает меня собой, а стебли с шипами разрывают изнутри мои вены. Все заканчивается слишком внезапно, чтобы я смогла поверить в это, если бы не мои раны. - Все будет хорошо. Хватая воздух, я пытаюсь подняться, но даже за собственным криком, я могу различить еще один голос. Даже два. Огненный хлыст разрезает воздух с диким свистом и бьет вспышкой по моим глазам. Я знаю, что там происходит, там старухе отсекают кисти и рвут крюками кожу. Они не смеют причинять тебе вред, сестра. - Не надо… - я сплевываю кровь на траву и пытаюсь подняться, чтобы остановить его, но могу только шептать, - не убивай ее. Не убивай… Я хочу сказать еще очень много, например то, что он сейчас вот вырвет с корнем тот маленьких росток доверия, который только-только проклюнутся у меня внутри, и что я не хочу этого видеть, но вместо этого я только захожусь кашлем, который содрогает все тело до самой последней клеточки. У Джонатана лицо, перекошено яростью, я наконец-то вижу, как сквозь маску спокойствия пробивается его злость и ненависть. Он не улыбается, когда отсекает ей голову, но и виноватым себя точно не чувствует. Тело ее рассыпается алым пеплом, который подхватывает ветер и бросает мне просто в лицо. - И почему ты всегда сначала делаешь, а потом думаешь? Стило. У него в руках стило. Я пытаюсь выхватить его из пальцев брата, но мне и ухватиться-то за него не дают. Я слышу, как чуть жжет кожу запястья, и просто по ощущениям понимаю, что он рисует Иратце. Боль уменьшается, и раны почти затягиваются, пока руна выжигает сама себя. - Что это было? – Голос мой хриплый и меня неустанно тянет кашлять. – Ловушка? - Нет, Кларисса, это был портал. – Джонатан садится рядом со мной, поправляя свой идеально завязанный галстук. – Ты не заплатила. - Платить? Уж не медяками с глаз мертвецов? – Вспоминается мне кружка демоницы-стража с монетами на дне. - Или же своей кровью. И даже не смотри на меня так, Кларисса, ты не получишь стило в свои руки пока я не смогу тебе доверять, а мы, любимая, сейчас очень и очень далеки от доверия. Я стараюсь не показать, что мысли мои сейчас крутятся возле цилиндра из адамаса, спрятанного братом. - Платье испорчено, - я показываю рваные края подола и для убедительности разрывы плечах и спине. – Наверное, мне нужно вернуться к себе и переодеться. Ты уж как-нибудь… Мои слова прерывает звук ржания. Я не знаю, что издает его, но оно страдает. Настолько, что у меня сжимается сердце от этого звука. - Что это было? - Кларисса, то, что произошло две минуты назад, видимо тебя не научило ничему? – Брат раздражен тем, что я делаю, но он идет за мной. Если бы там и вправду было что-то представляющее для меня опасность, он бы меня туда не пустил. Не пустил бы ведь?.. Свой ответ я нахожу рядом с еще одним деревом, правда, на этот раз оно относительно нормальное с зелеными листьями-иголками. Только вот лошадь, которая под ним лежит, отнюдь не обычна. - Бедная… Она снова ржет и тянется острой мордой к жеребенку, пытаясь его расшевелить. - Что с ней? - Они сильно ранена. И он тоже скоро умрет. - Нет, - меня ужасает это. Почему-то возможность того, что демон умрет, меня ужасает. – Джонатан, они же демоны? - Да, они – демоны, а теперь пойдем. Я не могу уйти, не могу уйти, зная, что она здесь мучается. И этот… - Так прикажи ей исцелится, или же сделай что-то… - хватаю его за рукав и заставляю посмотреть мне в глаза. – Прошу, Джонатан. - Ничего нельзя сделать. Чертов упрямец! Нельзя вот так оставить… неужели тебе ее не жаль? Видимо, мой вопрос очень легко читается в глазах. - Я могу ее убить быстро, чтобы она не мучилась. Ну уж нет, ты уже наубивался на сегодня! Хватит! Не позволю! - Нет! Дай мне стило, я смогу ей помочь, я знаю, как… - Правда? – Он приподнимает брови. – Держи. Я недоверчиво наблюдаю за тем, как он достает стило из внутреннего кармана пиджака. И как только оно оказывается у меня в руках, у меня есть два пути: я могу попытаться нарисовать какую-то руну, образ которой не знаю, просто переплести линии в надежде на то, что что-то получится, или же я могу сейчас спасти две жизни, пусть даже такие. Но я спасу их. В Аду ведь хают за человечность? Здесь ведь нет места милосердию и доброте? Здесь за добрые поступки наказывают? Так пусть у Лилит появится еще один повод меня ненавидеть, она может подавится своей злобой, очень бы мне хотелось посмотреть, как ты будешь выкручиваться, братец, объясняясь со своими подданными отчего у тебя такая добрая и милосердная невеста. - Ты и вправду собралась это делать? Я не слушаю его. - Только не двигайся, и все будет хорошо. – Я говорю с ней, пытаясь успокоить, и собираю пальцами кровь, рисуя ею на темно-синей коже, рядом с раной. – Все хорошо, милая, все хорошо… Я вспоминаю то чувство, которое поглотило меня, когда рисовала руну на Джейсе. Но мне нужно не так много, иначе я испепелю ее, а не исцелю. Заживай. Крови у нее много, тут и на десяток иратце хватит. Заживай. Я хочу прикоснуться к ней стило, но лошадь тут же испуганно стонет и пытается лягнутся. С удивление замечаю, что Джонатан таки подходит к ней и кладет морду себе на колени, гладя по шее и успокаивая. - Тихо, тихо… - и тут я вижу, что кожа ее начинает срастаться. Без стило, руна, которую я нарисовала кровью, впитывается в нее, возвращая ей силы. От осознания этого факта у меня дрожат руки. Мне не нужно стило, чтобы рисовать руны, которые действуют. Я могу… быстро смотрю на Джонатана, но тот отвлечен лошадью. Только бы он этого не заметил. Только бы не узнал. Я поворачиваюсь к жеребенку, закрывая его собой и внимательно его осматриваю. Он не поврежден, нигде не течет кровь, он просто… слаб? Болен? У него закрыты глаза и сам он до ужаса холодный, но сердце, там внутри него, все еще бьется. Он все еще борется. У брата кончик стило острый будто лезвие ножа. Это-то мне и надо. Я заново вспариваю еще не совсем затянувшуюся рану на правом запястье, позволяя крови вновь течь, и быстро вывожу пальцами несколько рун: иратце, согревающую, энергии. Они… не совсем обычные, чуть рваные и острее по самым краям, даже яростные я бы сказал, но я ощущаю, как они проникают ему в кровь, согревают, вырывают разум из сна, заставляют встрепенуться, быстро зашевелить крыльями, фыркнуть. Они кажутся мне куда сильнее тех, которые я когда-либо рисовала, и буду рисовать стило. Сама моя сила создавать руны в моей крови, почему я только раньше до этого не додумалась? Лошадь быстро подходит к жеребенку и вылизывает ему темную гриву своим раздвоенным языком. И только сейчас я замечаю, что он на нее не похож. Непохож от слова совсем. Потому что у него есть кожистые крылья и сам он масти темной, я бы даже сказала цвета воронового крыла. - Вот уж дитя Ехидны. И где она только его нагуляла-то? - Что? Я оборачиваюсь к брату. - Ты же видишь, что породы скрещенные. - О, тут есть еще и породы. Так, он, что гибрид? Просто как ты, братец. Эту мысль я не озвучиваю, но от улыбки не удерживаюсь. - И много пород, кстати, среди своих стад я что-то не припомню тех, которые были бы крылатыми. Зато знаю, где такие водятся. У Азазеля. И еще они дышат огнем. Как по команде жеребенок, который отчего-то не отходит от матери, фыркает, испуская струю дыма через свои ноздри. Лошадь-дракон теперь появится здесь в конюшнях что ли? - Точно Азазеля. Ну, и как ты его назовешь? - Что? - Ну, ты же его спасла, получается это твой жеребенок. - Эм… - Я пару минут над именем думаю. Крылатый? Беззубик? Красавчик? Ингрэм? – Слейпнир! Если память меня не подводит, то он считался самый быстрым и великим конем на всей земле. - Да, а еще его родил Асгардский бог, будучи лошадью. И у него не восемь копыт. - Зато у него крылья и он будет плеваться огнем, когда вырастет. Как корабль назовешь, дорогуша, так он и поплывет! И я хочу, чтобы мой плыл красиво и далеко. Брат поднимает руки в примирительном жесте, я отдаю ему стило, и зову жеребенка. Тот подходит совершенно не боясь, трется мордой о мое, и без того испорченное, платье. - Ну, что же, малыш, - я дотрагиваюсь до его гривы, - теперь тебя зовут Слейпнир. Видимо ему имя нравится, потому что меня вновь обдает горячим воздухом из его ноздрей. - Но, Кларисса, ты знаешь, что говорил Маленький Принц? Мы в ответе за тех, кого приручили. Так что давай-ка без глупостей. - Я знаю. – Мне уже сейчас жаль, что я лгу. – Так что давай-ка без шантажа. Не впутывай в это моего жеребенка, тебе рычагов давления до самого Рагнарёка** хватит. - Как приятно, что невеста моего крестника так хорошо разбирается в скандинавской мифологии. И почему я так и думала, что найду вас здесь. - Я рад тебя видеть, тётя, - Джонатан отходит от меня, чтобы поприветствовать свою крестную. Мне так живо представляется то, что он и с этой в губы целуется после слова «привет», что становится не по себе. – Здравствуй, Кора. А вот это уже явный намек на то, чтобы я тоже выказала ей свое уважение. Ведь первое впечатления так важно! Я вздыхаю и таки поворачиваюсь к ней. Вот так – в порванном платье, с израненными руками, босыми пятками и Слейпниром за своей спиной – я и встречаю впервые вторую императрицу Ада.