Две души Арчи Кремера

Если быть честным, то есть если попытаться побыть кристально честным с самим собой, ноосферой и перед историей тоже попытаться отбелиться, то Захария Смолянин намеревался покинуть пределы своей квартиры совершенно не для того, чтобы погавкаться с тем занудой и самовлюбленным курицем, то есть самовлюбленной курицей, у которой по какой-то иронии судьбы присутствуют тестикулы, но она никак не петух, в общем, с Рейндерсом. Нужно ему было встречаться с этим идиотом – ну прямо куда больше, чем, допустим, порепетировать еще две улыбки, которые лапочка Захария придумал и уже немного потренировал – ехидно-располагающе-завлекательную – и внимательно-заинтересованно-самую-малость-насмешливую. Ни в коем случае и ничего однозначного, ни с какой стати ничего откровенного и прямолинейного. В конце концов, лейтенант Николай Канторович только казался мужланом, а хитрости ему хватало – не могло не хватать: дураков, простодушных и доверчивых полудурков рядом с тем капитаном быть просто не могло. Нужно было обладать чем-то этаким, чтобы быть умным, но не так, чтобы Эпиньи-Дюрсаку взбрело в голову ревновать: дядечка, которому доверили управлять той консервной банкой, названной в честь какого-то обомшелого адмиралишки, был очень ревнив к чужому уму и мог и подпаскудить, если объект его ревности оказывался слишком умным – куда умней, чем он сам; что не мешало ему требовать безукоризненного исполнения своих должностных обязанностей и даже проявлять инициативу. А Николай Канторович все еще стоял на мостике рядом с Эпиньи-Дюрсаком и даже пользовался его доверием. Иными словами, был ловок. И это – если оставить за скобками первое, второе и сто двадцать восьмое впечатления, которыми обзавелся умничка Захария за время того круиза. А они были самыми благоприятными для Николая Канторовича. Которого, с позволения признаться, Захария жаждал называть как-нибудь прелестно: Николя, например, или Никки, или Лало. Или «мой герой». «Мой буйвол» тоже было в шорт-листе. И «мой гепард». Но если Николай Канторович сочтет это несколько фривольным, то мужественный Захария был согласен и на это плебейское имя. Вообще с этим типом следовало держаться начеку и ни в коем случае не действовать в лоб. Но – действовать. Непременно действовать! Об этом, и о многих других, не менее важных вещах Захария Смолянин думал, когда бодро топал по центру города в ярко-сиреневых слаксах, в красных клетчатых ботинках на трехдюймовой подошве и изящном семидюймовом каблучище, в легкомысленной тунике и пелерине посерьезней. Центр казался огромным, а становился впечатляющим. Он не отличался ничем от всех городов будущего, от казарм на Луне и астероидах и от предполагаемых гарнизонов где-нибудь на Европе – не той, которая часть света на старушке-Земле, а той, которая внимательно наблюдает за потугами землян, болтаясь в небе рядом с Юпитером. Здания были прямоугольными – конверционально, минималистично, экономно, надежно; куполы над районами, удерживавшие атмосферу, защищавшие от радиации, ветров и температуры – полусферы, потому что тоже экономно и функционально и не в последнюю очередь вдохновляюще. Мол, мы достигли этого. Мы воплощаем те мечты, которые вдохновляли наших предков-героев. И прочее бла-бла. Куполы эти не удавалось сделать полностью прозрачными: не было изобретено таких материалов, чтобы одновременно защищали от радиации, не проводили тепло, выдерживали марсианские бури, да еще и пропускали свет от и до. Но коллеги Захарии совместно с инженерами-материаловедами поразвлекались немного, и внутренняя поверхность куполов была выстлана фильтром – тончайшим, что-то в десять атомов толщиной – который подчищал и подстраивал изображение извне. Не то чтобы это было так необходимо: когда солнце светило, оно было ослепительно ярким, когда бушевали бури, они перекрывали белый – ну ладно, красный – спасибо марсианской атмосфере – свет. Но молодым людям было нечего делать – это во первых; и они МОГЛИ это сделать – эту дурацкую авантюру – это во-вторых. Лапочка – и умничка, между прочим – Захария пометил и этот проект своим прекрасноликим присутствием, и не просто так, в качестве декоративного элемента, а разрабатывая модуль управления этого фильтра – пока одного, для главного пузыря, но скоро должен был появиться и другой, и еще три пузыря подали заявку на это же украшение. И это было здорово – что они это сделали, самодовольно думал Захария Смолянин, глядя не только по сторонам, но и наверх. За пределами пузыря бушевала буря – ничего нового, к такому привыкаешь на третьей неделе, а ознакомившись с находившимися в общем доступе расчетами и проникшись надежностью купола, так и вообще перестаешь обращать внимание. Ну появляется новое пятно на пузыре, ну темнеет немного в таком-то и таком-то секторе – можно задрать голову, если хочешь отороваться от какого-нибудь скучного дела, и даже подумать пафосно о могуществе стихий или еще какой фигне, а если в это время имеет место свидание, так и продемонстрировать свой глубокий внутренний мир и тонкую душевную организацию, чтобы, сконцентрировав внимание объекта на них, было сподручнее шариться по его ягодицам. Но вообще во всех этих пузырях было дофига людей, которым было чем заниматься и без праздного глазения. Это, разумеется, не касалось выходных дней. Это, разумеется, не касалось и государственных праздников. Астрономы, засранцы и дармоеды, по поручению мудрого и заботливого начальства сломали головы, как соотнести марсианский год в 668 с небольшим суток с терранским в 365 суток, как натянуть тамошний календарь на тутошний. Вообще без праздников было невозможно. Комендант Златан Лутич в порыве некоторым образом благодушного настроения обронил пару фраз о том, как он присутствовал при означенном натягивании и даже был вынужден помогать. Захария слушал его, вредно посмеиваясь, но как он хохотал, вернувшись домой! Этот мужик, этот троглодит, этот каменный столп – он был истинной вещью в себе. Захария Смолянин обожал его. Именно так: обожал. Во-первых, этот самый Златан Лутич был из испытанных вояк, прошедших многое, оставшихся собой. Во-вторых, он был человеком острого ума, а иначе не оказался бы он руководителем этой богадельни, да еще зафиксированной в таком неблагодатном месте. И в третьих, Златан Лутич упорно отказывался видеть в Захарии Смолянине мотылька-однодневку, говорить с ним на жаргоне модных тусовок и о модных вещах. С ним можно было быть серьезным и даже искренним. И был еще один маленький такой, незначительный фактор: Захария Смолянин не отказал себе в удовольствии пофлиртовать с ним по некоторым глубоко личным причинам, и комендант Лутич охотно отзывался на флирт – и даже давал Захарии советы, как сделать его максимально успешным. А потом они вместе пили разные напитки и трепались на разные темы. Еще, конечно, комендант Лутич и комплименты делал отменные – талантливый человек талантлив во всем; и они все равно могли пить разные напитки и трепаться на разные темы и не бояться ни за чье целомудрие. Комендант Лутич относился к Захарии тепло; а Захария изучал его, обкатывал на нем новые и новейшие уловки из своего арсенала и мечтал – конечно же, о Николае Канторовиче. Которого, кстати, Лутич напоминал. Ну как его можно было не обожать? Вот в период таких приятельских посиделок Лутич и заметил вскользь, как они согласовывали то и это. Как состыковывали месяцы, коих было двенадцать и на Марсе, но куда более длинных. Как себя при этом вело начальство на Земле – Захария слушал, затаив дыхание: больше модных показов он любил только сочные сплетни о начальстве, рассказанные таким вот злоязычным засранцем. И как комендант Лутич делает вид, что считает данные празднества и данный календарь соответствующим, хотя... Что именно «хотя», Захария так и не разнюхал – Лутич был тем еще жучилой и даже по пьяной лавочке не пробалтывался, но Захария предполагал. Начальство – оно начальство и есть. Собственно, умничка и все еще сибарит Захария Смолянин добрался до центральной площади центрального пузыря, замер в изящной позе, кокетливо взмахнул шарфиком в сторону одного знакомого, погрозил пальцем – с маникюром, между прочим, трехмерным, самолично сделанным – в сторону поклоннику, который отчаянно настаивал на своей мечте о моногамности и намерении осуществить ее, причем с Захарией, нахал! – и огляделся. Можно было зайти в бар. Или – зайти в бар. Или – ну да, зайти в бар. Это убило бы часа два времени до прибытия той консервной банки «Адмирал Какой-то там», но все это время в затылке свербила бы мысль: а что показывает модель приближения этой банки – на какое расстояние оная уже приблизилась, и не стоило бы плюнуть на все и сигануть домой, чтобы в тишине и уюте созерцать ее – консервной банки – изменение в пространстве? Всяко интересней. Да еще и алкоголь побулькивал бы в крови, и в этом настроении думалось бы о всяком неприличном: о том, что моногамия с правильным человеком в общем-то не так и плоха, например, что правильный человек, кажется, уже подобрался для такого страшного эксперимента, только сам еще не в курсе, во что вляпался, и вообще, где его, гада, черти носят? Совершенно неприличные мысли для человека модного и продвинутого, приверженца самой актуальной философии и разносторонних взглядов, коим считал себя Захария Смолянин. И все равно: это не мешало ему ждать приближения «Адмирала Какого-то-там» с замиранием сердца, перемеривать свои шмотки по тридцать раз, вертеться перед зеркалом, в сотый раз репетируя улыбочку, позу, поворот головы – и скучать. Отчаянно, унизительно, сладко скучать. Так как выбор стоял между барами рядом с главной площадью и барами поодаль от нее, Захария решительно потопал в ближайший. Коль скоро нет разницы, так чего и голову грузить – морщины появятся. Затем, конечно же, можно самопригласиться в гости к Лутичу, или завернуть в укромный магазинчик с «ЭТНО»-товарами – на Марсе-то (мертвые бактерии из самых глубоких слоев льда, что ли, за местный этнос сходили?), а там уже устроить скандал со владелицей означенной лавки, дамочкой простодушной и отзывчивой, Захарию ненавидевшей сладко и упоительно, ругавшейся с ним с воодушевленным озверением – и негодовавшей, если Захария смел не приходить к ней реже, чем раз в два дня. Или вообще направить свои платформы в местную оранжерею, чтобы постоять в красивой позе на фоне тамошнего люда – в ужасных, просто отвратительных свитерах, в ужасных, просто отвратительных и не менее скучных джинсах и ужасных рабочих ботинках, в которых, тем не менее, было нечто завораживающее. В общем, Захария Смолянин не рассчитывал на успех своего предприятия изначально, прикидывал, как избавиться от этого налета тоски, который облепил бы его язык уже после первого получаса в рандомно выбранном баре, а еще хотелось домой, проверить, насколько приблизился крейсер. Ну или просто сбросить с себя все, натянуть пижаму, забраться под одеяло, свернуться клубочком, закрыть глаза плотно-плотно и немного помечтать... Но он замер в двери. Огляделся. Звонко окликнул барвумен – красавицу Петру, подпорхнул к ней поближе, чтобы: а) похвастаться маникюром и б) сделать комплимент ее макияжу, в) попросить коктейль и г) воскликнуть радостно, счастливо и патетично: – Милашка Рейндерс! Ты – и в плебейском баре?! Здесь же выпивают все и даже рядовые! Он побежал к столику Илиаса Рейндерса, ловко, по-ящерьи лавируя между столиками, выгибаясь всем телом, чтобы увернуться от преград, и наслаждаясь, упиваясь предстоящим развлечением. По большому счету, Захария мог позволить себе всякие штучки, и даже откровенное хамство. Его работа на Марсе вызвала очень пристальное внимание и – уже – одобрение суровых дядь из Генштаба. Дед – душка и агедонист Эберхард – соизволил отправить письмецо, в котором поставил внучка в известность, что несмотря на внешность, Захария оказывается не самым глупым молодым человеком. А дед, между прочим, очень плотно дружил с новым начальником Генштаба, не то чтобы сильно на него влиял, но к своему мнению заставлял прислушиваться, тем более сам свое мнение ценил, взвешивал триста раз и не позволял себе быть не справедливым – и народ это знал. И между прочим, людей, которые были задействованы вместе с Захарией, было пять полусумасшедших, за исключением Захарии, разумеется, пять полудиких, за исключением ласкового лапочки Захарии, разумеется, инженеров. А их руководитель все чаще запирался в своей квартирке и злоупотреблял всем, до чего может дотянуться рука, а его обязанности все чаще выполнял Захария. Так что подушку безопасности он себе обеспечил будь здоров. И чем ближе оказывался момент, когда искин будет полностью введен в эксплуатацию, вот прямо полностью, а не частями, тем отчетливей Захария и его коллеги понимали: это будет момент их торжества. Уже сейчас искин функционировал на шестьдесят четыре процента, и уже сейчас он был невгребенно хорош. Не так Илиас Рейндерс. Людей, которые проектировали эти пузыри, на Марсе было пучок на пятачок. Куда ни плюнь, либо архитектор, либо строитель. Ну старались они, ну пытались сделать из того убогонького материальчика нечто впечатляющее, ну пытались привлекать внимание к своим заслугам, но получалось не так чтобы очень, а скорее даже наоборот. Достаточно посмотреть на здание администрации, чтобы засомневаться в том, стоит ли восхищаться местными архитекторами. Далее: из их команды уже было отправлено с позором обратно на Землю семь человек. Высылкой троих из них занимался Златан Лутич лично, потому что жалоб на них поступало много, и были они крайне неприятными. А когда этот носорог берется за дело... Самое интересное ведь даже не это, а то, что никто не высказал ни тени сожаления. Этих убрали, еще семерых пришлют, какая разница. Найдут, за что младшенького Рейндерса загнобить, сошлют его нахрен, на его место станет другой, и никто не заметит разницы. И это добавляло и без того легкой походке Захарии еще больше легкости. И в два с половиной раза меньшая гравитация тут совсем ни при чем. Он задорно чмокнул Рейндерса в щечку, задорно же взъерошил его волосы – редковатенькие, следует отметит, мышастого цвета, невзрачные, как и он сам, и оперся о его плечо – уперся локтем и обмяк. – Мальчики, – заворковал Захария. – Вы уверены, что сейчас время, чтобы накачиваться за неудачу? Ну поплыло два пузыря, ну облажались вы с расчетами новой платформы, но еще ничего не обрушилось. Хотя зная вас, не удивлюсь, если мы вопреки нашим интенциям заполучим возможность лицезреть, как новехонькая платформа крякает. – Должен разочаровать тебя, Арлекин, – стряхнув локоть Захарии, скривив лицо, повернулся Рейндерс. – Мы как раз сочли возможным отметить нашу удачу. А два пузыря, которые ты пытался поставить нам в вину, не поплыли, а всего лишь сместились на жалкие пятнадцать сантиметров, что находится в пределах стандартной погрешности. – Ага. А о временных пределах выявления этой вашей стандартной погрешности ничего не говорится? А то возвели, на следующее утро побежали мерить, а ишь ты, жалкие пятнадцать сантиметров уже присутствуют. Мы эти пузыри в декабре не у полюса ловить будем? – Не будем! – рявкнул кто-то слева. – Что, канатами рядом с мамкой-пузырем зафиксируете? – развернулся к нему Захария. – Я теперь даже и не знаю, – обиженно признался он. – Вот мы тут делаем-делаем наш искинчик, сооружаем-сооружаем наше хранилище, а оно же как раз в вашем пузыре размещено будет. А если он крякнет? Это же по вашей самонадеянности вся история поселения похерится. Он печально вздохнул. – И как после этого мне говорить деду – или даже дяде Аронидесу, – Захария замолчал и многозначительно покосился на Рейндерса, чьих родственников начальник Генштаба не очень жаловал, – что у нас все отлично? – У нас все отлично, – процедил Рейндерс. – А доказательства? Трещины-то на новой промышленной платформе как бы не с Земли были видны. – Грунт на Марсе крайне непредсказуем, – прошипел Рейндерс. – Да ладно, – протянул Захария, делая шаг назад. – Это можно было бы понять, если бы это случилось один-два раза. А так у вас отличная традиция сложилась: что ни сооружение, то какая-то херня с ним творится. Рейндерс встал и навис над Захарией. Высок был, даже каблуки не спасали Захарию оттого, чтобы глядеть на него снизу вверх. Но он не был бы собой, если бы не был бойцом – и встал на цыпочки и уткнулся носом в его нос. – Мы – с нуля – создаем – алгоритмы – мы – с нуля – делаем – расчеты! Ничего с Земли не подходит, здесь иная физика, иная химия, иное все! Мы чуть ли не заново корректируем все программы, чтобы с ними можно было работать и здесь! И мы еще ни разу не вышли из коридора допустимых отклонений! Ты понял? – рявкнул Рейндерс. – Какой ужас! – заломил руки Захария. – Как же наш искинчик, работающий в такой же физике и химии, как и вы, умудряется работать безотказно? Как же те очумелые в оранжереях умудряются выращивать вкусную хренотень? Как же все остальные здесь работают? Что же только у вас физика и химия такие вредные? Хвала этой самой вредной физике: Захария успел сигануть в сторону, когда Рейндерс рванулся, чтобы вцепиться ему в волосы. Или кулаком проверить на прочность его нос, Захария не разобрал, и его это не волновало. Он стоял в трех метрах, на Рейндерса орала Петра, соседи Рейндерса по столу были сдерживаемы кем-то, а на Захарию шипел какой-то полузнакомый сержант: «Ты не охренел ли, пацан? Чего ты к нему цепляешься? Или тебе совсем делать нечего?». – Я не пацан, – огрызнулся Захария и надулся. – Но дурь в тебе пацанья. Захария жалобно посмотрел на него исподлобья. – Ну не люблю я его, – буркнул он. – Павлина этого самовлюбленного. И он получил подзатыльник в ответ. А сержант, который его только что отчитал, не удосужился хотя бы что-то еще сказать и уселся к своим друзьям. Так что бедняжка Захария, непонятая совесть Марс-сити, уселся за барную стойку, начал цедить коктейль и жаловаться Петре на свою непонятость. А после трех коктейлей, двух часов в диско-клубе, бокала вина и двух пива Захария Смолянин упрямо жал на звонок квартиры коменданта этого бардака Златана Лутича. Бедняга Лутич уже успел выразить свое негодование в относительно литературных словах, затем – в мичманских терминах, но чтобы такое воздействовало на Захарию Смолянина? ХА! И поэтому через пятнадцать минут кампании по извлечению коменданта Лутича из уютной постельки Захария смотрел на него круглыми невинными глазами, моргал и всем своим видом выражал: «А что я сделал, что на меня так орут?». Лутич только тяжело вздохнул. Он посторонился, Захария тут же воспользовался возможностью – и даже почти без эксцессов, почти не споткнувшись, оступившись или чего там еще, добрался до гостиной и плюхнулся в кресло в холостяцкой берлоге Лутича. – Златан, милый, я просто обязан подарить тебе привлекательную для глаз и тела пижаму, а не эту робу, – величественно произнес он, с негодованием осматривая добротный синий костюм. – Я даже могу допустить, чтобы и она была синей. Но ни в коем случае не... – он взмахнул рукой в сторону Лутича, смиренно сидевшего перед ним, скрестив руки на груди. Захария исподтишка покосился на его ступни – левую, если быть точней, но она вроде не отличалась ничем от правой. Хотя что-то подсказывало Захарии, что у человека, которому на левую сторону головы приляпали искусственную кожу, вместо левой руки сделали офигенный протез, не может, ни с какой стороны не может быть все в порядке и с левой ногой. Но приставать к Лутичу с расспросами, когда времени хорошо за полночь, могло быть чревато крайне непредсказуемыми, но однозначно неприятными последствиями. И Захария приступил к той теме, которая привела его к Лутичу в такое неудобное для него время. – Кто рассчитывал первые пузыри? – сурово спросил он. – То есть? – равнодушно спросил Лутич. – Первые пузыри, которые возвели на Марсе, были же рассчитаны на Земле? С ними все в порядке? Лутич подумал. – Можно и так сказать. Насколько я знаю, приходилось корректировать проект с учетом местных условий. Даже лунные не подходили полностью. Их проектировал тот же институт по экстратерранской архитектуре. Насколько я знаю. А что? Захария шмыгнул носом. – Но за основу брались терранские проекты, терранские алгоритмы, и доводились они до ума без принудительной адаптации к марсианским условиям? – Отчего же. Напротив. Первое поколение строителей немало настрадалось с оригинальными проектами. Их приходилось чуть ли не заново делать и опытным путем устанавливать, что хорошо, а что плохо. Некоторые здания было проще снести, чем модернизировать. Он усмехнулся. Захария обиженно надулся. – Но сейчас кругом творится какая-то фигня! На промышленных платформах на экваторе появляются трещины, северный пузырь вообще сдвинулся, и ты так спокойно говоришь, что некоторые здания, которые сооружались этими горе-строителями, вообще сносить пришлось?! – Скажи мне, Захария. Признайся доброму дядюшке Златану. Что из твоей истерики вызвано радением о будущем города, а что – твоим личным очень субъективным и очень агрессивным предубеждением против Рейндерса? – Что-о-о-о? – возмутился Захария и даже попытался подняться с кресла. Он слишком усердно негодовал, и Лутич только ухмыльнулся понимающе. – Я так подозреваю, если бы он был геологом, ты бы возмущался, что он скважины бурит совершенно неправильно. А если бы он был биологом, ты бы негодовал, что у него цветочки слишком неправильные. – Неправда! – негодующе выкрикнул Захария. И обмяк в кресле. – Так кто делал теорбазу для архитектуры на Марсе? – Думаю, такие же умники, как и для вашего искина. Основы терранские, модификация сделана прямо здесь. Работает же. – Лутич пожал плечами. Захария вредно прищурился. – А у тебя есть доступ к документации? Ну Зла-а-атан, ну пожа-а-алуйста, – начал он канючить. – Ну либо ты санкционируешь мой доступ и знаешь, где я ковыряюсь или зачем, или я сам туда доберусь, и ты фиг что узнаешь. Ты же знаешь, какой у меня острый ум и какие ловкие пальчики! Он живо помахал руками у себя перед лицом. Лутич обреченно вздохнул и посмотрел на свой юнит. Захария просиял. Добросовестный Лутич попытался позаниматься какой-то фигней в непосредственной близости от Захарии, не ради любопытства, а исключительно с целью контроля. Он честно старался читать, сделал кофе, бутерброд, перекусил, снова попытался почитать, но всуе. Ему хотелось спать, а Захария Смолянин яростно сопел, тихонько ругался и ерзал, неизвестно что изучая, и чему возмущаясь, и совершенно не обращал на него внимание и не слышал его вопросов. Поэтому Лутич махнул рукой и пошел спать. Утром он не смог не закатить глаза. Этот охламон Смолянин умудрился образовать в кресле компактный комок и прикрыться подушкой, которую стянул с дивана. Его убойные ботинки лежали рядом с креслом, за что Лутич был ему некоторым образом благодарен – не в кресле хоть и не на диване. Но благодарность не простиралась так далеко, чтобы оставить этого непутевого дрыхнуть в его кресле и дальше. Поэтому Захария был безжалостно сброшен на пол, на попытки вознегодовать получил хлесткое: «Вон отсюда», жалобно поныл, что его не любят, не жалуют, не уважают, кругом сатрапы одни, но ботинки надел и изготовился ковылять в них домой. У самой двери его остановил вопрос: – Нашел что-нибудь? Захария потоптался немного, развернулся к нему и посмотрел неожиданно острым взглядом. – Я счел, эм, некоторым образом удобным расширить доступ и для моего юнита. У меня, знаешь ли, куда более современная вещь, чем эта твоя паровая машина, прости Господи. Взамен торжественно обещаю, что ты будешь первым, кто узнает детали. Да. Что-нибудь – нашел. Но нужны хорошие тесты, а потом хорошая симуляция. И нет. Рейндерс здесь ни при чем. По большому счету, комендант Лутич не заблуждался на счет Захарии Смолянина. За каким хреном этот мужчина – и Лутич не испытывал никакого когнитивного диссонанса, называя мужчиной Захарию Смолянина, ибо по делам их узнаете их – считал своим долгом весь этот маскарад, ужимки и прочую хрень, Лутича не волновало. Ну нравится ему. А коменданту Лутичу нравятся пижамы из мериносовой шерсти. Совершенно безобидные предпочтения, в чем проблема. Поэтому когда Захария Смолянин с легкостью отказался от полудетской вражды с Рейндерсом, внуком Армина Рейндерса и двоюродным, вроде, племянником Эспена Рейндерса – того еще гада и ублюдка, и все для того, чтобы вцепиться в проект, в котором Рейндерс даже не первую скрипку играл, Лутич не мог не озадачиться – насторожиться – задуматься. Присмотреться к проекту повнимательней. Главное – не привлекать чрезмерного влияния к нему. И этого кенаря приструнить, чтобы не вопил направо и налево, куда он решил приложить свою неуемную энергию. Захария Смолянин обиделся не на шутку, когда Лутич связался с ним, чтобы предупредить: не мели языком, не потрясай своими открытиями в разных барах, веди себя осторожней. Он огрызнулся, что Лутич совсем охренел со своими заботами и разучился доверять людям, если, конечно, вообще умел, а он не дурак, а даже умница, и его дипломы-гранты-похвалы-патенты тому самое яркое подтверждение, и не соизволит ли чурбан Лутич освежить в памяти досье умнички Захарии, чтобы убедиться, что «умничка» – это не самоприсвоенный титул, а объективная реальность, и... Лутич отключился. Возмущение Захарии успокоило его на тот счет, что ненужных откровений и создания истерических настроений не будет. Но тревога как раз усилилась. Кажется, Захария твердо намерен изрыть всю документацию, и будет очень неприятно, если он окажется прав и найдет что-то. И продолжать бы Лутичу эти невеселые размышления, если бы его внимания не потребовал еще один неуемный тип. У него, у типа этого, была отвратительная привычка: он стучал и открывал дверь – и порядок действий его не волновал совершенно. Он мог постучать, а затем открыть, а мог открыть проклятую дверь, а затем постучать по воздуху там, где эта дверь была. И еще у Златана Лутича просто пальцы в крючья закручивались, как хотелось ухватиться за расческу и расчесать патлы – блондинистые, сволочь, ни разу не крашенные, немного потемневшие на Марсе, но уже немного выгоревшие – в оранжереях были установлены шикарные лампы, которые с замечательной точностью воспроизводили терранский спектр света и светили они достаточно ярко; или заставить этого засранца побриться, а не являться к нему с этой поросячьей щетиной на подбородке. И очки должны быть с чистыми линзами, а не со следами пальцев и земли, и губы – за губами тоже можно ухаживать, в конце концов. И – список того, что в Ное Де Велде раздражало Златана Лутича, можно было продолжать бесконечно. Начать с того, например, что Ной Де Велде уже стоял на пороге и задумчиво стучал по воздуху, а дверь уже закрывалась неторопливо за его спиной. Комендант Лутич встал и начал ждать с нескрываемым злорадством, хлопнет ли его тяжелая дверь по заднице этого недотепу. Не тут-то было. Недотепа сделал два шага и застыл в раздумьях. Он бережно прижимал к груди два огромных горшка с какими-то подозрительными растениями, задумчиво теребил нос, словно припоминая, что именно хотел в этом кабинете, и ничего не приходило в голову. – Господин Лутич, да, так вот. Мы с вами говорили на прошлой неделе, что крестоцветным совершенно неудобно в том сооружении, в которое вы сослали нас, и теперь мы страдаем там, и они даже не растут совсем. Вот посмотрите. – Он бесцеремонно сдвинул планшет, стопку бумаг и письменный набор в сторону, а на их место бережно составил два горшка – присел, осторожно водрузил горшки на стол, аккуратно отодвинул их от края стола и только затем выпрямился. – Вы только посмотрите. Eutrema japonicum отстает в росте на добрых четыре сантиметра от запланированного, и все расчеты подтверждают, что виной тому наше размещение в том ужасном месте, в котором мы даже не можем обеспечить нашей eutrema достойный рост. Или вот посмотрите, raphanus – он же просто совершенно чахлым выглядит! Конечно, я понимаю, это не какой-то вульгарный brassica, и его совершенно нет нужды разводить в промышленных количествах, но raphanus обеспечивает необходимое разнообразие нашему столу и... Лутич вышел из-за стола и навис над Де Велде. Тот недоуменно посмотрел на него поверх очков – и обмяк. – Да-да, господин Лутич... – Комендант Лутич, – сурово поправил его имярек. – Хорошо, господин комендант Лутич, я помню наш предыдущий разговор, что мы не можем расширять удобства для наших цветов, – он задумчиво погладил листочки редьки, чахленькие, надо сказать, – за счет людей, но я должен отметить, что, скажем, eutrema очень хорош в качестве приправы, а raphanus может оказаться ценным пищевым продуктом, и даже очень велика возможность использовать их оба в качестве несильных терапевтических средств. И я к примеру уже обсуждал возможность умеренного применения крестоцветных в некоторых случаях с нашими коллегами из медицинского центра... – И что именно вы делаете здесь? – спросил Лутич. Де Велде моргнул и повернулся к Лутичу. – А? – растерянно переспросил он. – А. Мы еще обсуждали с нашими коллегами некоторую возможность облагораживания, скажем, общественных площадей нашими малышами. Я думаю, что пришла пора заняться не только необходимым, но и приятным. Ведь растения способствуют наращиванию ощущения домашности, уютности и комфорта, и кроме того... – Хорошо. Где? – А? – Де Велде задумался. – Перед медицинским центром? А хотите – перед комендатурой? Мне кажется, что если мы начнем с главного административного здания, то это будет в некотором роде декларацией нашего сотрудничества и вашего намерения выйти за рамки простого функционирования и желания перейти уже к нормальной жизни в малом гражданском общ... – Но чтобы этих не было! – рявкнул Лутич, указывая на огромные горшки. – Нет-нет, что вы. – И он озадаченно посмотрел на Лутича. – Или совсем избежать крестоцветных? Нет, разумеется, это возможно, можно обойтись и без них, но я должен отметить, что крестоцветные содержат немало видов, которые... – Никакой редьки перед комендатурой! – А-а-а, – задумчиво протянул Де Велде и сочувственно погладил листки редьки. Вздохнув, он произнес печально: – Ну раз вы настаиваете... Никакой редьки. Это было глупо, но Лутичу стало почти стыдно. – Что-нибудь еще? – сухо спросил он. Де Велде отодвинул его от стола и присел, чтобы ухватить поудобнее горшки. – Ну я бы попросил вас о более актуальных системах ирригации, – он неловко улыбнулся – было очень похоже на гримасу боли – и жалобно посмотрел на Лутича. – Вы можете поговорить с экипажем крейсера «Адмирал Коэн», насколько возможна транспортировка этой вашей системы. – Процедил Лутич. – Да, действительно, – рассеянно произнес Де Велде и огляделся. – Господин Лутич... комендант, – поспешно добавил он, – мне кажется, ваш кабинет слишком безлик, и вам непременно нужно некоторое разнообразие. Например, вон то место было бы отлично для нашей диффенбахии, она ужасно вездесуща, конечно, присутствует во многих кабинетах и жилых помещениях, на земле, я имею в виду, но выживающая просто здорово. И не вычурная. Давайте я ее вам... – Мы поговорим об этом как-нибудь потом, – перебил его Лутич, ухватил за предплечье и потащил к двери. – Точно поговорим? – засиял Де Велде. – Обязательно, – решительно подтвердил Лутич. Он закрыл дверь, уперся в нее рукой и засмеялся. – Диффенбахия, мать его. Крестоцветные! Редька! Он хотел было обозвать его идиотом, но – не смог. А Арчи в это же время учился ходить. У него появился новый инструктор – это в дополнение к двум уже имевшимся, и он учил его двигаться. Объяснял, как переставлять ноги, как следует двигать руками, каковы особенности движения мужчин, женщин, детей, людей тридцати и сорока лет от роду и с чем это связано. Они вместе пробовали ходить, как пятнадцатилетние – собственно говоря, как следовало ходить Арчи, как двадцатипятилетние, инструктор – Коди – называл Арчи «приятель» и хлопал его по плечу. Веселый он человек, бесспорно. А Арчи все ждал подвоха. Когда этот веселый человек спросит: а каково оно тебе в кибертеле. Но Коди не спрашивал. Арчи учился. Тренировки проходили в огромном помещении с зеркальной стеной. Арчи все никак не мог привыкнуть, что в зеркале отражается Коди и какой-то парень, казавшийся смутно знакомым. Он не мог удержаться и все искал себя – коротенького, узкоплечего, с огромной головой и в экзоскелете или коляске. Внезапно до него доходило, что он – это вот тот, высокий, длинноногий, широкоплечий и с длинными волосами. И Арчи спотыкался и смотрел в зеркало на это отражение. Пифий не пытался ни учить его, ни проводить эти свои консультации. Арчи приходил к нему, потому что в расписании стояли часы с ним, и они, как ни странно, ели-пили всякую ерунду. Пифий мог заказать устрицы, которые нужно было еще вскрывать. Или рис и палочки, и Арчи чертыхался, пытаясь управиться с ними. Затем они пили чай или кофе, и Пифий рассказывал ему о том о сем. Об искинах нового поколения, которые состоят из нейронных кластеров, соединенных особо хитрым образом, и об особенностях их обучения. Или об искинах в условиях, скажем, невесомости. Или о новых программах: зондах, запущенных к Юпитеру с расчетом оценить пригодность спутников этого гиганта для жизни. Когда, разумеется, будут построены корабли, которые сделают такое освоение возможным. Иногда он рассказывал еще о чем-то несуразном, глупом и смешном, и Арчи неожиданно понял, что и смеяться он тоже может. Как-то неожиданно Арчи и рассказал, что не узнает себя в зеркале. – Ты уверен, что твоя реакция – это именно «не узнаю»? – спросил Пифий. – А что? – буркнул Арчи. – Ты наверняка узнаешь свое тело, не так ли? Просто ты не до конца признаешь его своим в той мере, в какой ты признавал своим то, что было раньше. Да? Ты скучаешь по нему? Арчи выдохнул. Ну, сделал какое-то такое движение. – Оно же было моим, – пожал он плечами. – Вот за что я тебя уважаю, Арчи Кремер, так это за твою честность, – серьезно сказал Пифий. – Собственно, это и есть ответ. То тело было твоим бесконечно много времени, и ты привык к нему, не представлял себя вне его. Так что это отчасти и дело привычки. Так ведь? Арчи опустил голову. – Ну если ты хочешь. – Подумав, сказал Пифий. – Пойдем. В ванной комнате было достаточно большое зеркало, перед которым и стали они вдвоем. – Покажи-ка на наших изображениях мой нос. Мой, мой, Арчи. А теперь твой. А теперь уткнись тем же пальцем в свой нос, но смотри на отражение и только на него. А теперь снова на отражение и к правому уху. А теперь к твоему родному. Пифий затем замолчал, заметив, с каким вниманием Арчи вглядывается в свое отражение, как он поворачивает голову вправо, влево, и думал: как бы еще и об Арте поговорить. Арчи повернулся к нему. – Я ведь не буду больше расти? – А ты хочешь? Арчи покачал головой и пошел в столовую. Пифий стоял у раковины. Затем за каким-то хреном он потянулся и дотронулся до зеркала – до того места, где приблизительно были губы Арчи. Настоящего. Арчи Кремера.